Невидимый нам свет

Я перестал хотеть. Борьба — сначала за то, чтобы спокойно умереть, а потом за то, чтобы не умереть, — вот и все, на что я был готов. Я перестал получать удовольствие и наслаждение. Кроме того момента, когда она тает в моих руках под музыку. Кроме того момента, когда есть только я и эта неземная красавица передо мной. Кроме того момента, когда наши губы встречаются. Я хочу Хочу отчаянно. Я никогда и ни с кем так не целовался. Честно говоря, мне кажется, что до нее я вообще никогда не целовался. Такое ощущение, что сердце вот-вот остановится, а тело откажет — только не в плохом смысле. Что я умру в любую минуту и отправлюсь прямиком на небеса, где есть свет, любовь, музыка и смех. Если бы я только мог продолжать целовать ее. Если бы я мог остановить время и жить в этом мгновении вечно. Только когда ее губы касаются моих, я понимаю, что лгал самому себе. Я лгал, и лгал, и лгал так много раз, что на самом деле считал свою ложь правдой. Я никогда не испытывал к ней ненависти. Никогда не подавал прошение за нее, просто чтобы выиграть время. Никогда не просматривал каждую статью, которую о ней писали в газетах, только потому, что принял проклятие за нее. Я хотел ее. Ничего, даже жизнь, не была важнее нее. Я хотел ее И не мог получить. Не более чем на мгновение. Трагедия. Но разве я уже не привык к трагедиям? Поэтому я совершаю самый смелый и благородный поступок в жизни — ухожу от нее. В свою комнату, с ощущением ее губ на моих. Кто-то возразит, что я совершал и более благородные поступки, например, спас ей жизнь, но нет. Тогда я не думал о том, что делаю. Я действовал импульсивно. Но в этот раз Я ухожу сознательно, тогда, когда все мое существо хочет остаться, вот что такое настоящее мужество! . . . На следующий день мы на первой полосе «Ежедневного пророка». Я не знал, что на мероприятии будут фотографы. Но вот мы стоим посреди танцующей толпы и выглядим так, будто видим только друг друга. А заголовок даже не о нас! Министерство назначило нашу пару кем-то вроде руководителей своей кампании по закону о браке. В попытке доказать, что поступает правильно. Показывая людям, что даже такие противоположности, как я и Грейнджер, могут таким образом создать что-то прекрасное. Да, она прекрасна. На снимке она такая же, какой была вчера передо мной. Такая же, как сейчас, когда мы сидим за завтраком и смотрим на колдографию, где целуемся. Я не говорю, что сам плохо выгляжу на этом колдо. Но я всего лишь луна, отражающая ее свет. — Пф-ф, — фыркает она. — Им следовало сделать новостью первой полосы нас, а не закон. ДА! Разве я сказал не то же самое? Наш роман куда интереснее, чем дурацкий закон о браке. Она снова обращает внимание на колдографию. — Тем не менее мы хорошо смотримся. Не знала, что нас фотографируют. Качаю головой. Я тоже не знал. Дипси появляется в клубах белого дыма. Крепко держа «Пророк» в руке. — Хозяйка и хозяин, какое замечательное утро! Дипси видела! Да, она видела! Она видела, как хозяйка Гермиона и хозяин Драко наконец-то… — Это не по-настоящему, Дипси, — тараторит Грейнджер, и, прежде чем я успеваю опомниться, бросаю взгляд в ее сторону. Что значит «не по-настоящему»? Когда мы были там, все было очень даже по-настоящему! Это точно не игра. Любой случайный человек по одной только колдографии может сказать, что это не игра. — По крайней мере, не так, как ты думаешь, — добавляет она, не замечая моего пристального взгляда. Но Дипси, похоже, не слушает. — Первым делом с утра Дипси пошла к Бобби, чтобы показать то, что Дипси говорит уже несколько месяцев. Стоп… — Кто такой Бобби? — спрашивает Грейнджер, будто это самое важное. — Эльф Паркинсон, — бормочу я и машу рукой в попытке заставить ее сосредоточиться. — Да! — пищит Дипси. — И Дипси отправилась в Хогвартс. Прекрасно, мы — главная сплетня дня. — Хорошо, — Грейнджер, похоже, пытается сдержать улыбку. Лично я не нахожу это забавным. Мне и так хватает работы, чтобы поддерживать себя в тонусе, плюс держаться подальше от Грейнджер и не позволять себе думать о том, как сильно я хотел бы поцеловать ее снова. И снова И снова И никогда, блядь, не останавливаться. Теперь мне приходится мириться с тем, что мой домовой эльф бегает по миру и размахивает этой проклятой газетой у всех перед носом. — А потом Дипси пошла к хозяйке Нарциссе. И она сказала… Бьюсь головой о стол и не слышу, что сказала моя мать. Я не хочу знать. Я хочу уснуть, зарыться в простыни в своей темной спальне и не выходить неделю или около того. Или взять Грейнджер с собой в постель и не спать вовсе… Вообще-то, я бы предпочел именно это. Но поскольку я не могу этого сделать, сон — моя единственная цель. Грейнджер оказывается около меня в считанные секунды. Кладет теплую руку мне на плечо. — Драко, ты в порядке? Нет Я не был в порядке раньше. Сейчас стало еще хуже. Но нам нельзя терять время, поэтому выпрямляю спину. Киваю, не глядя ей в глаза. — В порядке, давай вернемся к делам. Я прекрасно справляюсь, оставаясь рядом с ней и сохраняя все как прежде. До тех пор, пока мы не идем в библиотеку и не приступаем к работе. А потом она дотрагивается до меня, и мысли в голове совершают кульбит, возвращаясь к эмоциональному потрясению предыдущего вечера. Словно удар молнии. Словно я мгновенно оказываюсь в темном коридоре, ее рука на моем плече, а губы на моих губах. О, я бы от многого отказался, чтобы вернуться в этот момент. Прикосновение останавливает и Грейнджер. И ее глаза сияют, когда наши взгляды встречаются. А потом она моргает, прокашливается и выпрямляется. — Ладно, я начну. И мы возвращаемся в прежнее русло. или она одна. Я до сих пор в замешательстве. . . . — Ладно, выкладывай, — говорит Пэнси два дня спустя. Грейнджер ушла на пару часов и велела мне отдохнуть. Мои друзья, похоже, проигнорировали ее приказ и сочли это время идеальным для допроса с пристрастием. Я лежу на диване, уставившись в потолок, уверенный, что все смотрят на меня. — Что? — Да брось, приятель. Ты знаешь, что она имеет в виду, — нетерпеливо заявляет Тео. Я закрываю глаза. — Без понятия. Я знаю, что она имеет в виду. Но не готов говорить об этом. — Прошлая суббота. — Пэнси стучит ногтями по столешнице. — Хватит ходить вокруг да около! — Блейз громко вздыхает. — Ты трахнул ее или нет? Они что, тупые? Какого хрена они обо мне думают? Открываю глаза и смотрю на своих друзей. Они смотрят на меня не мигая. Очевидно, самое худшее. Следовало бы догадаться. — В таком состоянии? — маневрирую своим немощным телом. — Я выгляжу так, будто способен это сделать? — Не похоже, чтобы тебя это беспокоило там, на танцполе, — замечает Тео. — Вообще-то, беспокоило. Какую часть слова «смертельное» тебе трудно понять? — А ты бы сделал это, если бы знал, что сможешь? — Блейз наклоняется вперед с понимающим видом. Закатываю глаза и возвращаюсь к созерцанию потолка. — Ты серьезно? — огрызается Пэнси. — Да, я хочу, чтобы он ответил. Ты бы сделал это, Драко? Некоторые люди просто не понимают, когда нужно остановиться. Я замолкаю и снова закрываю глаза. — Потому что, Мерлин упаси, я бы на твоем месте так и сделал. Заткнись на хрен, Забини. Она моя жена! Моя Не смей! — Иди на хер, Забини. — Я просто говорю, что я бы… — Ладно! — Я настолько быстро сажусь, что перед глазами пляшут черные точки. — Я бы трахнул ее. Я бы, наверное, до сих пор был с ней в постели, если бы мог. Я бы трахнул ее на каждой поверхности этого гребаного дома, и она бы заполучила всего меня. Дафна прочищает горло. А я захлопываю рот. Я уже знаю, что происходит, но все равно поворачиваюсь, чтобы увидеть, как случится катастрофа. Грейнджер стоит в дверях. Выражение ее лица напоминает смесь удивления и ужаса. Как будто она не уверена, сожалеть ли ей о том, что подслушивала, или разозлиться на то, как мы говорим о ней, когда ее здесь нет. Блядь. Я не думал, что у меня есть с ней какой-то шанс. Но теперь… Теперь я точно знаю, что его нет. — Ты получил ответ, который хотел, Забини? — спрашивает Гермиона ледяным голосом, от которого у меня внутри все холодеет. — Грейнджер, как мило, что ты к нам присоединилась, — Тео оказывается перед ней, а Блейз не перестает ухмыляться. — Вам лучше уйти, — медленно говорит она. Выделяя каждое слово. — Да, лучше, — Пэнси тоже встает. — На связи, Грейнджер. Она тянет остальных за собой, и я поднимаюсь, чтобы последовать за ними. — Только не ты, Малфой, — Грейнджер хватает меня за руку, когда я прохожу мимо нее. Значит, теперь Малфой? Что ж, по крайней мере, мне больше не придется сомневаться в своем выборе, поскольку она все равно захочет держаться подальше. Слизеринцы уже за дверью, А она все еще держит меня за руку. Прожигая взглядом. Интересно, насколько сильно я вляпался? Это они спросили! Она должна злиться не на меня. — «На каждой поверхности этого гребаного дома»? — говорит она напряженным, сдавленным голосом. Будто сдерживаясь. — Это не то, о чем ты… — начинаю я, но понимаю, что это именно то, о чем она думает. — «На каждой поверхности этого гребаного дома»? — Ее глаза темные, как надвигающаяся буря. И все, чего я хочу, — обуздать эту бурю и свой невыносимый голод по ней. Обхватить ее лицо ладонями и поцеловать так, как чувствую. Доказать, что каждое услышанное ею слово — правда. Не бахвальство перед друзьями. Правда. Показать, что каждая секунда рядом с ней без возможности прикоснуться — гребаная пытка. Сказать, что каждая клеточка моего тела, еще не пораженная проклятием, болит за нее. Я хочу ее так сильно, что не понимаю, какая часть моих страданий вызвана проклятием, а какая — тоской по ней. — Послушай, Грейнджер, мне жаль, что я… Она делает глубокий вдох. Возможно, чтобы успокоиться. Возможно, чтобы сдержаться и не заколдовать мои яйца. Возможно, чтобы собраться с мыслями. — Ты был тем, кто попросил игнорировать это. — Да! Потому что я… — Я знаю о твоем состоянии, Драко! И я пытаюсь это исправить. Ты забыл? Я знаю, что происходит в твоем организме. — Тогда ты знаешь, что мы ни на шаг не приблизились к снятию проклятия. Правда? — Я… Кладу ладонь на ее руку, все еще сжимающую мое предплечье, и расцепляю пальцы один за другим. — Я по-прежнему умираю, Грейнджер. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Держу ее за пальцы, и она смотрит на наши соединенные руки. — Не имеет значения, чего я хочу, — говорю я, отпуская ее. — Я все равно не смогу этого получить. Теперь ее глаза блестят, и я отвожу взгляд. Мне невыносимо видеть, как она снова плачет из-за меня. Не из-за этого. — А как же то, чего хочу я? — яростно шепчет она. — Ты хочешь меня спасти, — делаю шаг, чтобы обойти ее, — потому что в этом вся ты. Делаю еще шаг. Но она снова хватает меня, разворачивает к себе лицом на удивление без особых усилий, кладет ладонь мне на затылок и, не успеваю я взять себя в руки и отстраниться, притягивает к себе и целует. Одной рукой обхватывает мою шею, с силой притягивая мои губы к своим. Другой берет за воротник рубашки, запутываясь в ткани, и прижимает мое тело к своему. Намного ближе, чем в прошлый раз. Чувствую ее жар. И изгибы, приникающие ко мне. Если бы я был хорошим человеком, то прекратил бы это прямо сейчас. Я бы отступил прежде, чем она смогла бы почувствовать, как сильно я ее хочу. Я бы сказал ей, что не хочу ее, не так, как она хочет, чтобы я ее хотел. Но в такой близости, как сейчас. С такой реакцией моего тела, как сейчас, — она бы никогда мне не поверила. Поэтому я отвечаю на поцелуй с тем же пылом, с каким она целует меня. Позволяю рукам ощутить ее в своих объятиях. Закрываю глаза и окунаюсь в ураган эмоций, которые испытываю благодаря ей. На хер проклятие На хер порядочность На хер временные рамки и благородные идеи На хер сомнения и предосторожности У нас есть только этот момент Она выдыхает мне в губы, и я думаю, что могу сойти с ума. Или потерять сознание Ох, блядь И правда могу… Я успеваю лишь оторваться от нее и сделать шаг назад, а потом черные точки полностью затуманивают зрение. Дерьмо — Драко? — Она касается моей щеки и слегка встряхивает. Ее голос звучит так, будто она говорит со дна глубокого колодца. В ушах звенит, и мне смутно кажется, что она понимает, что происходит. По-моему, она пытается усадить меня. Но ноги не слушаются. Кладу руку ей на плечо и… — — — Я то прихожу в себя, то отключаюсь. Ее голос — единственный звук, на который я реагирую. Кажется, она с кем-то разговаривает. А может, со мной. Не разбираю слов, но узнаю мелодию ее голоса. Чувствую, что она рядом со мной в комнате. Так вот как я умру? Не самый худший способ, если честно. Уйти после того, как поцеловал ее в последний раз. Я мог бы с этим смириться. Но С другой стороны Мне удалось поцеловать ее всего пару раз. Этого явно недостаточно. Может быть, это цена, которую я плачу за то, что тратил время, притворяясь, как ненавидел ее все эти годы? Может быть, это карма, обрушившаяся прямо на меня. По правде говоря, думаю, что я действительно этого заслуживаю. Гораздо больше, чем заслуживаю ее. — Он просто отключился. Ее слова проникают в мое сознание. Значит, я все-таки не умер? — Хозяину следует сдерживать себя, да, следует. Слишком много времени проводит с друзьями. — Дипси, похоже, тоже находится в комнате. — Это была моя вина. Даже будучи на грани сознания я пытаюсь протестовать. Она ни в чем не виновата! — Мисс не должна… — Я снова его поцеловала. Дипси пищит. — В смысле я знаю, что это безрассудно, но… — голос Грейнджер тих и полон неуверенности. Но что? Что это за «но»? Это безрассудно, но? Есть проклятие, но? У нас едва хватает времени поспать после работы, но? Я даже не могу нормально двигаться, но? Мы должны притворяться перед Министерством, но? Мы не можем, но? Назови хоть одно веское оправдание. Я и раньше был слабаком. — Дипси не из тех, кто дает советы. Но она все равно даст его. Она моя эльфийка, я ее знаю. — Но хозяйка Гермиона должна слушать свое сердце. Повисает тишина. Хотел бы я открыть глаза и посмотреть, как Грейнджер восприняла эти слова. — Что, если я никогда этого не делала? Я всегда прислушивалась к своему разуму. Это неправда! Если кто и слушает свое сердце, то это она. Может, мне стоит сказать ей об этом? Но Дипси опережает меня: — Кто говорит, что это две разные вещи? . . . На следующее утро я просыпаюсь в своей постели. Не совсем уверенный, был ли разговор, который я подслушал прошлой ночью, всего лишь плодом моих бессознательных галлюцинаций. А если поцелуй — это тоже галлюцинация? Мы не говорим об этом после. Просто продолжаем работу над проклятием. Хотя, похоже, Грейнджер прилагает дополнительные усилия, чтобы не прикасаться ко мне слишком часто. Не наклоняться слишком близко или не встречаться со мной взглядом, пока работает. Раньше я не осознавал, как часто она касалась меня. Только когда она перестала, я заметил разницу. До этого — всего этого — у нее была привычка держать меня за руку. Не слишком интимное, но легкое прикосновение, которое заземляло меня. Связывало с ней и, таким образом, с реальностью со светом. Без контакта становится холоднее, темнее и тяжелее. Мрачные мысли бродят по краю сознания. Пытаясь завладеть мной и утянуть на дно. Отчаяние возвращается. Прячется в тени моей комнаты и шепчет на ухо слова сомнения. Словно черные когти, вцепляется в лодыжки, подтягивая все ближе и ближе к краю темной пропасти моей безнадежности. Кошмары тоже возвращаются. Из-за чего я сплю по два-три часа. И абсолютное осознание того, что мое тело не выдерживает, разрушаясь изнутри день ото дня, снова проникает в разум. Когда я не просыпаюсь от кошмаров о дементорах, Волдеморте и войне, мне снится, что она ускользает от меня. Превращается в дым в моих руках. Исчезает из моих объятий или выпадает из пределов досягаемости. Забирая с собой весь свет. И я остаюсь в одиночестве в пустоте. Тьма вокруг повторяет все ошибки, которые я когда-либо совершил. . . . Следующее мероприятие Министерства будто снисходит с небес. Не могу поверить, что всего несколько недель назад меня возмущало все, хотя бы отдаленно связанное с этими событиями. Теперь это значит, что я могу притвориться, что прошлая неделя не была игрой. Сегодня мы ужинаем в уютной итальянской траттории. Гермиона одета в летнее платье, ее волосы растрепаны. В моих глазах она так прекрасна, что это причиняет боль. Будто каждый день, что я держу ее на расстоянии, только добавляет ей привлекательности. Будто с каждым разом, что я смотрю на нее, она становится еще красивее. Я даже не пытаюсь притвориться, что не пользуюсь ситуацией с нашим «фиктивным браком», и кладу руку ей на талию, как только мы прибываем. Прижимаю ее к себе и выдыхаю, как мне кажется, впервые за несколько дней. Здесь она моя. Здесь мне не приходится сомневаться в каждом своем действии. Здесь у меня есть разрешение вести себя как влюбленный муж. Здесь я достоин ее. На несколько восхитительных часов. Весь вечер она подается навстречу прикосновениям. Садится рядом и кладет свою руку поверх моей, поглаживая пальцами костяшки всякий раз, когда чувствует, что мои мышцы хоть немного напрягаются. Здесь она моя. И я могу притвориться, что она хочет меня так же сильно, как я хочу ее. Что каждое мгновение, проведенное вместе в поместье на этой неделе, было для нее таким же невыносимым, как и для меня. Что она ждала этого выхода так же сильно, как и я, потому что здесь она снова сможет прикоснуться ко мне. Пэнси бросает в мою сторону несколько вопросительных взглядов, но я игнорирую их. Она может задать вопросы позже, а потом я подумаю, есть ли у меня для нее ответы. На данный момент я не уверен, есть ли у меня ответы для самого себя. — Ты как, держишься? — спрашивает Грейнджер после первого блюда. Честно? Я ни разу не задумался о своем внутреннем состоянии с тех пор, как мы здесь. Все мое внимание было сосредоточено только на том, как стать еще ближе к ней. Теперь, когда она спрашивает, я думаю, что и впрямь чувствую себя дерьмово. Зрение немного затуманено, а звуки вокруг кажутся приглушенными. Но я на ногах. Я здесь. Я ем. И она рядом. Поэтому я поворачиваюсь на стуле к ней лицом и, повинуясь импульсу (или хорошо обдуманному действию), заправляю выбившийся локон ей за ухо. — Не беспокойся обо мне. Она прячет хмурый взгляд за фальшивой улыбкой и бормочет: — Мы уйдем, как только закончим с десертом. Надеюсь, что не потеряю сознание раньше, но киваю. Моя рука задерживается на ее щеке. — В чем твоя проблема, Малфой? Я беззвучно стону, а потом поворачиваюсь к Уизли, который сидит через несколько мест от нас и пялится. — Моя проблема? — придаю своему лицу выражение, близкое к безразличию. — Полагаю, та же, что и у всех присутствующих, Уизли. Рыжий переводит взгляд на Грейнджер. — Рон, мы уже говорили об этом, — вздыхает она, возвращая свою руку на мою. Я смотрю на нее. Да? И когда же? — Я ему не доверяю, — бормочет Уизли. Гермиона сжимает мои пальцы. — Но я доверяю. И этого должно быть достаточно для тебя, — она обводит взглядом своих друзей вокруг Рона, — всех вас. А потом решительно встает, встряхивает волосами и протягивает мне ладонь: — Давай, Драко, мы уходим. Мне нечего доказывать никому из вас. — Вам всем следует хорошенько подумать, почему мы вообще развязали войну! — она указывает пальцем на своих бывших товарищей по факультету. Подозреваю, что она использует это как предлог, чтобы вытащить меня отсюда. Кажется, она видит меня насквозь, даже когда я пытаюсь сказать, что со мной все в порядке. — Я с Драко, — громко заявляет она. — Я с ним на этой неделе, и на следующей, и в следующем месяце, и в следующем году. Количество твоих сомнений, Рон, — она бросает на Уизли многозначительный взгляд, — ничего не изменит. Пожимаю плечами, обращаясь к нашим друзьям, и она тянет меня за собой к выходу. — Меня так достало их дерьмо, — бормочет она, таща меня к точке аппарации. — Они выдумывают всякие небылицы и полагают, что это правда. Я им уже столько раз говорила… боже, я так злюсь, что могу просто… Правда?! Я тоже зол! У нас оставался еще как минимум час, чтобы притворяться, если бы они не спровоцировали ее уйти. Но еще я устал. И хочу просто лечь и поспать. Что, если я попрошу ее присоединиться? Что, если я попрошу ее разделить со мной постель? Согласится ли она? Просто спать рядом со мной. Просто чтобы иметь возможность побыть с ней еще немного. Но я не спрашиваю Момент ускользает, когда Грейнджер просит Дипси проследить, чтобы я добрался до своей спальни. Я засыпаю, как только голова касается подушки. . . . На следующей неделе мы почти не разговариваем. Я много сплю, и Гермиона говорит, что это полезно для того, чтобы набираться сил. — Чем ближе мы подбираемся к проклятию, тем труднее становится. Не знаю, как долго я смогу это терпеть. Если она будет продолжать держаться отстраненно и профессионально, думаю, что исчезну одновременно с тем, как она закончит плетение. Событие недели — осенний бал в (конечно, почему бы, блядь, и нет?) Хогвартсе. На ней платье цвета осенних листьев. Похожих на те, что заколдовали падать с крыши, парить в воздухе и шуршать под ногами. — Кто-то переборщил, — говорит Тео, слегка пиная листву. — Мне кажется, это красиво, — Грейнджер пожимает плечами и запрокидывает голову к потолку, зачарованному так, что напоминает осеннее небо. Волшебные солнечные лучи касаются ее волос и образуют золотой ореол. — Ты должен что-то с этим сделать, Драко, — шепчет Пэнси. — С чем? — спрашиваю, не сводя глаз с Грейнджер. Пэнси не отвечает, а когда я бросаю взгляд в ее сторону, она уже уходит к остальным. А? О чем это она? Все мероприятие я провожу в сказочной дымке оранжевого, красного и желтого. А Гермиона сияет золотым. Мы танцуем, и я крепко притягиваю ее к себе. Она прижимается щекой к моей груди, покачиваясь в такт медленной мелодии. И я не уверен, в сознании я или нет? Сплю или нет? В своей я постели или в Большом зале? Галлюцинация это или нет? Жив я или умер? На этот раз нас никто не прерывает. Никто не задает вопросов. Может быть, они до сих пор смотрят, но я не могу заставить себя думать об этом, правда. Она в моих объятиях, и это единственное, что меня волнует. Единственное. К концу ночи мы аппарируем обратно в поместье. Стоим лицом к лицу в прихожей. Никто из нас не двигается. Клянусь, на этот раз я не отключусь. — Драко… — выдыхает она. И это единственное указание, которое мне нужно. Ее губы, красные, как лепестки роз, мягкие и манящие на моих губах. Я сгребаю ее в объятия. Мои руки прижимают ее руки к бокам. Как будто я пытаюсь удержать ее. А может, я сам пытаюсь удержаться. Этот поцелуй на вкус как похоть и обещания. Как клубника, красное вино и искушение. Поцелуй, который может к чему-то привести. Может быть, в другой жизни — в той, где я не сломлен безвозвратно, — я смогу снять с нее это платье и трахнуть на мраморном полу прямо там и тогда. Может быть, в какой-то другой вселенной. В Какой-то Другой Вселенной В этой я снова собираю всю свою волю в кулак и делаю шаг назад. Она тянется за утраченным контактом, все еще прикрыв глаза. Сжимаю ее руки. Те, которые все еще держу в своих ладонях, а потом сосредотачиваюсь на том, чтобы разжать пальцы и отпустить ее. Она открывает глаза, и я качаю головой. Мы не можем. Я не могу. Я не могу. Я даже не знаю, что ей сказать. Как будто простое «я не могу» не объясняет всех причин, по которым мы не можем позволить этому продолжаться. Поэтому я ничего не говорю. Просто ухожу. Отпускаю ее и отворачиваюсь. Иду по коридору и поднимаюсь по лестнице. Каждый шаг отдается гулом в такт биению сердца, которое отказывается замедляться. Которое отказывается понимать, что она все еще не принадлежит мне. В мыслях уже пронеслось все, что я мог бы с ней сделать. Все способы, которыми я овладел бы ею. Все места, где я прикоснулся бы к ней. И все способы, как бы она отреагировала. Все способы, которыми она могла бы овладеть мной. Но мне нечего ей предложить. Нечего предложить подобию человека, которым я являюсь. Я могу обманывать себя сколько угодно. Но я должен быть сильнее своих заблуждений. Поэтому захлопываю дверь и снимаю одежду. Ложусь в постель и натягиваю одеяло на голову. Желая, чтобы мой разум перестал подбрасывать мне ее образы. Но как остановиться, когда сердце колотится как сумасшедшее, а собственное возбуждение словно сжимает внутренности. Думаю, этой ночью я окончательно распрощаюсь с рассудком. Этой ночью я либо умру от нужды, либо от проклятия, либо от сердечного приступа или сойду с ума по тем же причинам. Я лежу на спине. Вдох Выдох Кажется, пульс немного замедляется. Вдох Выдох Дверь тихо щелкает, и Гермиона входит в комнату. На ней до сих пор платье, в котором она была на танцах, но ноги босые, и она идет на цыпочках. — Я уйду, если ты этого хочешь. Я сажусь. Она закрывает дверь. Может, я уже уснул? Она замолкает и встает передо мной, ее лицо почти полностью скрыто в тени. Может, это сон? — Я так больше не могу, — ее признание, произнесенное шепотом, звучит в моей голове как заявление. — Я больше не могу продолжать притворяться на мероприятиях, а потом притворяться, что не хочу тебя, когда мы одни. Но как мы можем быть уверены, что это по-настоящему, а не потому, что ты жалеешь меня? Или потому, что считаешь, будто что-то должна мне? — Скажи, что ты не хочешь меня, и я уйду, — она делает еще шаг, — скажи, что хочешь оставить все как есть, и я больше никогда не побеспокою тебя с этим. И чем это лучше? — Я… — поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. — Я не могу… — Не можешь? — Я не могу этого сказать, Грейнджер, ясно? Мои слова словно замораживают время. Все замедляется, даже тиканье часов в углу, когда платье падает к ее ногам. Не уверенный, не галлюцинация ли это, я подаю ей руку и тащу за собой на кровать. Притягиваю ее к себе и падаю спиной на матрас, когда ее губы прижимаются к моим. Когда вес ее тела давит на меня. Когда ее кожа соприкасается с моей, а мои руки ложатся ей на бедра, скользят по фигуре, свободно ощущая ее. Это не сон потому что ни один из моих снов не способен сотворить такое! Она моя Моя И я никогда, Живой или мертвый Проклятый или нет Больше не отпущу ее. Собираю ее локоны в кулак и притягиваю ее губы к своим. Удерживая, пока она двигается надо мной. Удерживая И отпуская. Вдыхая ее воздух, утопая в ее вкусе, запахе и ощущениях в этом сказочном тумане, который мы разделяем. Как в первый раз, когда мы танцевали, так и в первый раз, когда мы занимаемся сексом, все остальное перестает существовать. Есть только я и она, наши руки, тела и биение сердец. Ее кожа под моими пальцами и губы на моих губах, когда мы двигаемся вместе. За закрытыми веками вспыхивают огни. Сейчас я не умирающий человек, а стремящийся к большему. А она — наркотик, от которого я ловлю кайф. Алкоголь, который я пью, пока не потеряю сознание. Яд, который я с радостью принимаю. Мое спасение и последнее падение. И неважно, что я думал о себе, У меня никогда не хватило бы сил отказать ей… ни в чем. Когда она кончает, ее губы остаются на моих губах. Ее стоны вибрируют на моей коже, и я следую за ней, чуть отставая. Притягивая ее еще ближе. Обнимая еще крепче. И больше никогда не отпуская. Она не встает, когда все заканчивается. Я едва ли ослабляю хватку. Только опрокидываю ее на кровать рядом со мной. Мои пальцы все еще путаются в ее волосах на затылке. А другая рука все еще на изгибе ее обнаженной спины. И так мы засыпаем. Она прижимается еще теснее, перебирая волосы у меня на шее, ее дыхание на моей коже. В моем сне витает аромат свежих роз и бабочки порхают над травянистым полем. Оставляя за собой шлейф серебристого света. Я наблюдаю, как они кружатся и вращаются, образуя вихри серебристого дыма, которые превращаются в маленьких животных. И все, что я чувствую, когда серебристая выдра бежит по полю, а за ней серебристый хорек, игриво прыгая и кружась у моих ног, — спокойствие и, возможно, счастье.