Ад пуст

И поведет Он светлячков, направит, а сам сразится со тьмой. И что с того, что для этого Ему придется сражаться с самим собой? Плох по сути своей тот план, который негибок к изменениям и разрушается при малейшем дуновении ветерка. Когда план Эда, разработанный тщательно и вдумчиво, из-за ошибок и человеческих перегибов превращается в несвязный сбор действий того или иного, он принимает решение его переработать на ходу — в бою. И тогда, отправляя от себя к порталу Егора, Эд уже осознает все свои дальнейшие действия. Он четко понимает губительность внезапно выстроенных планов, но иначе не намерен поступать. Здесь он за победой, и он готов погибнуть за единственный шанс вырвать главенство. Его жизнь после попадания в театр выстроена на этой цели, поэтому сейчас Эд ни секунды не сомневается. В нем есть существенный запас уверенности. К тому же, если ничего не будет угрожать остальным, он будет биться с Ним насмерть и до уничтожения этого мира. Стоит Эду бесстрашно ворваться в шар, как все в нем сжимается и через несколько секунд, накалившись, начинает гореть. По крайней мере, ему самому кажется, будто все органы внутри окутываются пожаром за несколько мгновений. Тогда-то он и понимает всю полноту Его силы, потому что так плохо ему никогда не было никогда прежде. Шар жарит, плавит детали на костюме, пробирается в голову, и в один момент стенки из темно-оранжевых становятся прозрачными, как стекла. Голоса Его не слышно — видимо, Он с ним более не говорит, но Эд ощущает в своем разуме тонны рук — рук, жгущих память, уничтожающих все светлое и свободное. Он искренне верит в то, что его воспоминания невозможно отобрать, так что выжидает и просто левитирует внутри шара, не шевелясь и подчиняясь стихии для выигрыша времени. Но голову пронзают эти отвратительные копошения, и сквозь просветлевшие стенки шара он видит самое ужасное, что только может, — расправы. Виски адски сжимают, память перекапывают и добавляют к этому жуткие картины — то Егора отшвыривает в стену спиной и он погибает там под Его ударами, то Арсений и Сережа не могут открыть портал, то Олег не выдерживает натиска уродцев и обваливается на землю, то Макар не справляется с жуками и Он направляет их против него, то Антону вырывают глаза, чтобы уничтожить единственный выход для энергии, то Руслан теряет равновесие на склоне и падает вниз, в лапы озверевших уродцев... Эда выворачивает физически, руки выкручивает, пока он вращается в шаре, и все, что он может, — закрыть глаза и терпеть. Его свет разберется с Ним. Но тогда Он доставляет себе удовольствие, и теперь необязательно смотреть на гибель, можно ее слышать — стонами, вскриками, мольбами о помощи, ударами и свистом энергии. А Эд не выдерживает, разлепляет глаза и, взмахивая в воздухе ногами (физика здесь совершенно не работает, в этом шаре нет ничего человеческого и привычного), находит определенную стратегию для передвижения. Невзирая на творящееся за шаром, игнорируя слух, он пробирается к самому центру шара, где переливается плотный непрозрачный шар размером с арбуз. Здесь сосредоточена вся Его сила, и Эд осознает это, обжигаясь и чувствуя запах плавящегося костюма. — Посмотри, до чего ты их довел, — наконец звучит Он, и Эду закладывает уши от невероятного грохота его голоса. — И это все правда. Ты — настоящее чудовище. Я хотел дать им все то, что им нужно, а ты... А ты довел их до смерти, милый и глупенький Эдик. И себя тоже. Еще немного, и ты умрешь. Твой костюм сгорит здесь, и ты это знаешь. — Думаешь? — Уверен. — Он удовлетворен. — А я — нет. — Тебе свойственно ошибаться, ведь ты и в свой план верил. И что? Они разбежались, как мухи, нарушили его ход, и я их уничтожил. Я тебя породил, я тебя и... — Посмотрим, кто сдохнет первым. И вонзает кулаки, из которых льется белоснежный, тугой свет в центральный шар — в мозг Его обличья, в скопление Его силы. Стенки мгновенно возвращаются к былому цвету, а одна из них снова видится пробитой, как и положено, и через этот пролом Эд отлично видит отсутствие тел. Сердцем он хочет, чтобы они оставались спасать его, но разумом осознает важность спасения их невинных жизней, потому легко принимает происходящее — они ушли и сейчас лежат на полу в обустроенной, теплой квартире. Постепенно шар начинает сужаться, теряя силу, и Эда начинает притягивать к земле не по прихоти Его, а по потери Им сил. Тогда Эд вонзает в шар-мозг перекладину, вытащенную из складок плавящегося костюма и сохраненную до конца на случай необходимости где-нибудь на узком пространстве закрепиться, и виснет на ней, блокируя одну перчатку в состоянии кулака. В то же мгновение пространство снова уменьшается, а его энергия рикошетом отлетает от стен и пробивает дыры, пока не вылетает наружу. — Очевидно, что ты, — сопротивляется Он, давя на Эда и заставляя его расцепить пальцы одной руки потоком огня, пробирающегося через перчатки. — Ты почти труп, жалкое подобие гения! — довольно смеется Эд, переворачиваясь на перекладине, как на турникете, и садится на ней, словно птичка на жердочке: слишком горячо становится снизу. — Когда я лопну шар, будет уничтожено все! — Ты его не лопнешь! — Держи, сука, предсмертный подарок. — Эд опускает рычаги на костюме, и энергии из его перчаток становится в разы больше, она набирает силу, хотя он выматывается и едва удерживается на перекладине. — Наслаждайся! Если я сдохну, я заберу тебя и остатки этого мира с собой! — Они все мертвы, тебе не за что больше бороться! — Ложь! — увернувшись от резко упавшей сверху части шара, Эд почти сваливается с перекладины, но, благодаря заблокированному положению одной перчатки, удерживается. — Пропаганда работает только на тех, кто готов в нее верить! Я умру, но не сдамся под ее влиянием! Ты — пустышка для меня! Ощущение уходящих сил не дает Эду покоя, и он решается выпустить все оставшиеся их части на уничтожение Его, совершенно не думая о себе или последствиях: для него сейчас цель близка как никогда прежде. Жар-птицу нужно ловить за хвост в лучший момент, иначе более ее не приметить, и Эд со всей силы бьет железным ботинком в шар и лупит его подошвой до тех пор, пока Он не вопит истерично и не занимает всю голову этим адским звуком. А затем шар-мозг взрывается, отбрасывая Эда куда-то в пустоту, поглотившую весь мир. Потерявший сознание от боли Эд горящей вспышкой в полной тьме летит куда-то то ли вниз, то ли вверх, то ли не летит вовсе — после Его уничтожения не остается ничего, кроме этой неподвластной физике пустоты.

***

Время идет. Хотя лучше сказать, что оно нещадно бежит вперед, не оставляя ничего прошлому и заставляя подстраиваться. И если люди, не покидавшие своей реальности, могут оставаться при разуме, то после перемещений в пространстве и мук в театре мало кто сможет жить прежней жизнью — и сойдет, скорее всего, с ума. Но все-таки они не остаются наедине с этой катастрофой, друг друга поддерживают и всегда находятся рядом: за полторы недели пребывания здесь они ни разу не разлучались, даже по квартирам друг друга ездили толпой, глазея на знакомые названия улиц. Из памяти многое уплывает навсегда, и никто уже не скажет, всегда ли тот дом напротив был красным. Жизнь совершенно не то, что нужно для здорового ментального здоровья, но никакого ментального здоровья без жизни быть не может. И они — сцепившись не потому, что хотят быть рядом, а потому, что никого другого рядом нет, — обживаются в новой реальности. Олег и Сережа кажутся немного сбитыми с толку, но в большинстве своем выглядят спокойно и уравновешенно, как и Макар с Русланом. Антону и Арсению приходится много и долго говорить, чтобы прийти к важному решению — их влюбленность лишь развита Эдом, никто не смог бы заставить их и здесь испытывать притяжение друг к другу. И после этого им становится легче. А Егор не вывозит, и, кажется, его день состоит исключительно из засовывания еды в рот, долгого забытья под снотворным и чтения книг, которых в шкафах квартиры Олега и Сережи уйма. Как бы он ни хотел выглядеть сильным, в нем не остается ничего от сильного человека, все его мировоззрение сужается до размера божьей коровки. Все, что тянет его обыкновенно, выходит то ночными слезами, то кошмарами, то долгими разговорами с Олегом, который был с Эдом очень близок, несмотря ни на что. Они зачастую зависают вместе в запертой комнате, и Сережа ни секунды не возражает: он видит убитое состояние Егора, которому необходимо говорить с кем-то понимающим его существо и все обстоятельства. Но легче ему не становится. Днем, если он не читает и не спит, он уходит сидеть на прогретую, жарящую задницу крышу и со смехом обещает не кидаться с десятого этажа, будто бы правда верит в это сам. Однако всегда возвращается — поникший, уставший, заплаканный и ужасно одинокий. Только ему лучше было в театре, и он, если бы не факт нормальных условий и спасения близких, хотел бы туда вернуться. А потом забрал бы Эда с собой, как затащил его в портал Антон. За свою трусость Егор себя винит каждый миг, потому что смиряется — у Эда нет шансов. Еще неделю назад он твердо верит, что Эд догонит их, закончив с Ним, но теперь Егор не может найти ни единого оправдания такой задержке — кроме смерти, конечно. Он много думает над тем, что не успел тогда сказать Эду самых важных и нужных слов: торопились, не успели, хотели подраться с Ним. Но теперь это — груз на плечах и спине. Все нутро воет по ночам от осознания, что Эд, умирая там, в схватке за них, не знал о том, как Егор искренне его любит. Они не говорили этого друг другу по банальной причине — какие могут быть беседы о чувствах, когда каждый свободный час обязан уходить на разработку плана? Они прятались, из-за чего матерели и грубели их чувства, которые нельзя бросать о стену ежедневно, ведь они могут биться, а разбитый бокал никогда не будет прежним, как ни клей. И Егор не успевает сказать ему того, чего им так не хватало, и теперь он хочет сгореть в аду, умереть побыстрее или просто перестать существовать, лишь бы не думать об этой оплошности. Ведь он даже не виноват в том, что не говорит Эду этого в тот миг! Все решает Он, и Егор хочет вернуться, найти Его и уничтожить дважды — за Эда и за невозможность сказать «я люблю тебя» вслух. Ценность их чувств впервые так остро осознается Егором, привыкшим прятаться за маской и проживать образ, созданный для спокойствия себя, и за ребрами тяжело ноет сердце. Небо безмолвствует. Светлые облака медленно тянутся вдоль крыш типичных десятиэтажек. Солнце заходит за горизонт, опаляя фиолетовое небо последними лучами. Скоро поднимется луна, жизнь продолжится, но на несколько часов уже без солнца. Крыша жжется, обжигает кожу, но Егор с нее не встает и, как и два часа до, сидит молча. Сквозь его рыжевато-белые пряди проглядываются седеющие, но он предпочитает не думать о них. Кстати, небо все же безумно красивое, как первый танец с незнакомым, но очень красивым кем-то на школьной тусовке, как купленный по собственному паспорту алкоголь после восемнадцатилетия, как яркая футболка, надетая вместо черной толстовки, как яичница с беконом на завтрак, как подаренная анонимом роза, как первая зарплата. И нет ничего оспаривающего эту небесную красоту, и Егор бездумно наблюдает за опускающимся солнцем, за скользящими облаками, за петляющими снизу мелкими человечками, за приезжающими и уезжающими машинами разных марок и цветов, за детской площадкой с высокой горкой и качелями сине-желтого цвета. Красивый мир. Мирный мир. Светлый мир. В нем точно лучше, чем в прежнем, где он когда-то давно родился и жил до перемещения в театр. Но есть ли смысл в этом новом мире, если Егор теряет все самое важное и нужное, не успев и попрощаться? Зачем ему теперь быть тут, когда их — семеро? Семеро гномов. Семь грехов. Семь... чего еще было семь? Жаль, что всадников апокалипсиса четыре, а не семь — хотя, с другой стороны, нужно этому радоваться. Егор ничего от жизни не ждет, ни в чем не нуждается и ни о чем не мечтает так сильно, как раньше мечтал о спасении из театра или о главной роли. Судя по документам, бережно собранным Эдом, он в этой реальности неплохо раскрученный, популярный певец с хорошей аудиторией. Песни, кстати, ничего такие, качают и веселят, но Егор совсем не понимает, как ему возможно жить в этом амплуа, если ему не хочется ничего? Вот она — слава, хватай за хвост, лови, держи крепко и наслаждайся, этого так хотелось в театре, но нет... Нет, потому что никакая слава и никакое признание никогда ему не заменят вечеров с Эдом, их долгих разговоров, дурацких и когда-то обидных подколов, шуточек и ярких, как вспышка сверхновой, ссор, которые зачастую не приводили к разрыву, только тратили их драгоценное время. — Егор, да где тебя носят, блять, уроды? — Дверь на крышу громко ударяется о стену подъема, когда ее распахивают едва ли не с ноги. — Егор, пойдем, ты сейчас просто упадешь! — Да я и так могу просто упасть, — смеется он, кивая на край. — Ты дурак! — Арсений подбегает к нему, хватая за оба плеча и тряся необычайно агрессивно его. — Пойдем быстрее, я тебя умоляю, ты сейчас рухнешь! Егор, обернувшись, поднимает на его удивленно-шокированное лицо глаза и приподнимает в немом вопросе бровь. В его уставшем взоре мелькает неуверенность, а затем изумление, и Арсений тянет его на себя торопливо, будто не может вслух чего-то произнести, но хочет показать — и поскорее.

***

Мыться и есть — это, по мнению Сережи, лучшие занятия после возвращения в относительно адекватный мир. Другие, имеющие что-то в их родной реальности, не разделяют его и Олега любви к ванне и еде, но сложно что-то запрещать сейчас, когда они все еще не могут разлучиться и живут в их же квартире, словно боясь покинуть место, в которое они попадают в первую очередь. По этой причине Сережа зачастую занимает ванную комнату на несколько часов в день — просто полежать в теплой воде, отодрать невидимое ощущение театра с кожи или отдраить с волос фантомный запах серой жижи из театральной столовой. Сейчас — тоже. Он намыливает светлое, с веснушками повсюду тело снова и снова, потому что запах театра, того постельного белья и той еды впитывается в его кожу намертво. В шторку, отделяющую ванну от маленькой части оставшейся комнаты, бьет горячая вода, а пар уже витает под потолком, на что совершенно плевать в нынешних обстоятельствах: Сережа готов намываться столько, сколько можно, лишь бы стереть с кожи пугающий запах. Он думает о всяком — о будущем, о удаче, давшей им здесь квартиру и деньги, об Олеге, который становится чутким и нежным с каждым днем все больше. Но вдоволь насладиться хлестким стуком воды о ванну, шторку и стенку у него не получается: с каким-то адским звуком что-то падает откуда-то со стены. Как будто небо разверзнулось и выплюнуло метеорит ему в ванную комнату. А еще из-за шторки ничего не видно, и он, опасаясь даже возможности убирать всю комнату, выглядывает из-за нее и вопит: — Что это, блять?! Олег, иди сюда! Тут труп какой-то! — Чт?... — Голос Олега из гостиной тонет в развернушейся в квартире суете. — Тут труп! — еще раз пробует Сережа, выглядывая одним глазом за шторку, на пол, испачканным и грязью, и кровью, и еще какой-то слизью. — Сам ты труп, рыжий, — хрипит покойник с пола, и тогда Сережа кричит опять, выключая воду и выскакивая из ванны голым и в пене: — Олег, это не труп! — звучит он радостно. — Это Эд, Олег!!! Да че вы там все, умерли?! Идите сюда! Дверь в ванную комнату распахивается, благо что она открывается в сторону коридора, а не внутрь ванной, и побитому, в кровище Эду очень везет: по голове не прилетает. Стоящий на пороге Олег изумленно осматривает лежащего на полу Эда, точно может не поверить в его жизнь сейчас, а из-за его плеча высовываются то Антон, то Арсений, пытающиеся заглянуть тоже. — Шо встали? — Эд откашливается, закрывая лицо разодранным черным рукавом какой-то кофты (скорее всего, той, что была под костюмом). — Помогли бы, а... — Я за Егором! — опоминается первым Арсений, уже который раз ночью подумавший, что Егор когда-нибудь с крыши сиганет-таки, и улетает в подъезд в чем был, босиком и без смены пижамы на что-то приличное. Из них всех, как ни удивительно, не шокирован только Сережа — он хватает полотенце с вешалки, закутывается в него и, ступая кончиками пальцев, кое-как умещается возле Эда, а после присаживается на корточки и аккуратно тянется к лицу: глаза крепко закрываются, наверное, от боли. Подошедшие Руслан и Макар молча смотрят из-за плеча Олега, а Антон мгновенно приносит аптечку и какие-то свои вещи, чтобы тот мог во что-то переодеться. — Мы думали... — Сережа осекается, касаясь только его подстриженных и немного обгоревших волос, и игнорирует чуточку ревнивый взгляд Олега сверху. — Мы думали, ты уже не выйдешь. — Я очень старался, блять, — облокачиваясь на локоть и упираясь всюду локтями и коленями, Эд хмыкает и отнимает от окровавленного лица руку. Теперь застывает и Сережа. Он больше не готов коснуться, он напуган: его голубые глаза распахнуты, а ресницы сразу мокнут. А Олег больше не смотрит ревниво. Позади глухо выдыхает Макар, а Руслан возле него качает головой и отходит на пару метров в сторону, лишь бы ничего не показывать своим видом. Вместо аккуратно зататуированной кожи Эда сейчас избитое, налившееся кровью лицо без одного глаза. На месте его красуется окровавленная дыра, и выглядит это жутко, как и он весь сам. Ему, кажется, дела нет до собственного вида после того, как он вытаскивает себя из ада, и скоро это чувство неполноценности и уродливости накроет его. Но не сейчас. Тем более, в квартиру влетает искрой, метеоритом, падающей звездой Егор и, распихав наглющим образом Олега и Антона, пробирается между ними. Его трясет от страха, от брызг эмоций, и он, несмотря ни на что, падает рядом на колени и обнимает его за плечи. Конечно, Егор видит все, но ни секунды не сомневается в том, что любит его невероятным образом, до смерти, и потому обхватывает его, грязного, окровавленного, за плечи. И Эд усмехается болезненно: — И без тебя ребра сломанные, куда ж ты... — Не отпущу, — мотает головой Егор, всхлипывая и хватаясь за его расцарапанные, дрожащие ладони своими. — Любым тебя люблю, я не успел тогда сказ... — Я тогда понял, не ссы, — Эд улыбается, а затем, обтирая с губ кровь рукавом, обращается разом ко всем: — Там в экстренных номерах есть врач один... Звякните ему, мне кажется, шо я подыхаю. Молча Олег убегает к сейфу, где хранится блокнот с экстренными номерами на подобный случай, и освободившееся место у двери занимает Антон — он становится на колени и, распахнув аптечку, неуверенно косится на Эда, которому, кажется, простой бинт с зеленкой ничем не помогут. Особенно выбитому глазу. Для такого состояния он держится чересчур спокойно, и это напрягает: если шок такой силы, то отходняк будет жесткий и ужасный. — Дай мне, — Арсений пытается протиснуться в ванную, но места там уже недостаточно для троих. — Давайте мы его перенесем куда-нибудь? Эд, тебе больно? — Он не показывает снаружи никакой реакции на его изуродованный вид, но внутри его колотит. — Нормально, шо вы?.. — И вырубается на руках Егора.

***

На самом деле, спасают при позднем перемещении Эда только его способности и силы, сколько бы он их ни тратил на борьбу с Ним. Когда мир начинает стягиваться, чтобы схлопнуться, его неудачно втягивает в портал, и какое-то время приходится без сознания повисеть между Велливиллем и своеобразной переходной траншеей между мирами. А Он, наверное, схлопывается вместе с миром, когда ничего не остается, кроме занятого телом Эда портала, уменьшившегося безумно за доли секунды. Эду очень везет — можно сказать, слишком везет для человека, который чуть не проигрывает бойню. Из-за схлопывания мира время идет иначе, потому он задерживается надолго, но зато сейчас он здесь, несмотря на то, что после перемещения он трое суток валяется в бреду под контролем приехавшего врача: оброс он все-таки связями тут, пока готовил всем квартиры и условия для жизни. Вместе с тем, понимая суету, Макар и Руслан разъезжаются по домам без общих обсуждений. И все оставшиеся это принимают. Егор от него не отходит, морщится, когда ловит сочувствующий взгляд Олега на кухне, и становится чуть ли не бесплатной медсестрой при приехавшем враче. Потом, правда, Эду становится легче, и он в красивой темно-красной повязке на глазу сидит на постели и ест пиццу с ананасами, словно его не кидало между мирами, как тряпичную куклу, и не зажимало в портале, как в тисках. На эту борьбу со смертью он отдает все силы — хорошо, что не жизненные. Да, ему придется учиться жить заново, без возможности стереть кого-нибудь в порошок ради квартиры и документов, но Егор всегда рядом, а если он тревожно спит в кресле рядом, еду, воду или лекарства Эду приносит Арсений. И однажды, спустя еще неделю, когда Егор соглашается выйти с Антоном в магазин, чтобы проветриться, Арсений приходит серьезно поговорить. Со сложным лицом он сидит на краю кровати молча около десяти минут, а затем мяучит жалко: — Ты реально заставил нас с Антоном переспать друг с другом? — Ой, Арс, шо за хуйня тебе интересна, — шипит Эд, поправляя непривычную повязку и осторожно касаясь этой же стороны лица, которую пришлось оперировать в срочном порядке. — Ладно, хуй с тобой, убьешь меня, так убьешь, это будет кровь на твоих руках. — Издеваешься. — Ага. Поправляющий упавшие на лицо волосы Арсений кажется сбитым с толку, и потому Эд заговаривает, пускай тихо и с сожалением: — Вами надо было открыть переход. В общем, это долго... Но тогда, в столовой у этого пидораса, вы потрахались, и переход начался. Вы все стали меняться, приходить в нужную порталу форму душевно, эм... Короче, Арс, да, я внушил вам желание поебаться, шобы вы не тянули меня за яйца своими конфетно-букетными. Времени не было. — Я чувствовал, что что-то не так. — Сорян, — звучит искренне, пусть и сомнительно. — Иначе было никак. Потом уже вы без моего ведома там крутили, так шо не боись, я только члены вам поднял тогда. Потом все уже по вашему желанию все было. Арс, прости, а. Он даже тянется рукой к нему, но в соседней комнате Сережа смеется от какого-то интернет-прикола, показанного Олегом — Арсений резко вскакивает и уходит, не оборачиваясь на Эда. Он имеет право обижаться. Даже не общаться с ним больше никогда имеет право. Но он обязан быть ему благодарным за спасение из театра, за подаренную нормальную жизнь. Другой вопрос заключается в том, что без рук Эда они бы в театр никогда не попали. Он — порождение катастрофы. И он платит за это сполна.

***

Вечером, стоит Олегу и Сереже уйти на уже привычную ночную прогулку, Арсений выжидает хороший момент. Ужинают они вшестером, но под конец их остается четверо, и за опустевшим столом все больше заметно его смятение. На Эда он вовсе не глядит, хотя тот рассказывает какие-то шутки, комично называет себя пиратом, словно ему не больно и не страшно быть теперь таким уродом, и ищет какой-нибудь другой выпуск стендапа после гомофобной шутки. Ему легче других, и это не понятный никому феномен. А потом, помыв посуду по графику очередности, Арсений остается на кухне, курит в распахнутое окно и кусает губу. Теперь он один: Егор помогает Эду перейти в спальню, и они там о чем-то говорят шепотом под перевязку, а Антон идет в душ. А одному думается тяжелее; одиночество, как завещают, та еще сволочь. Его жрет изнутри тот факт, что Эд толкает его в руки Антона, не спрашивая и не предупреждая. Мало того, что это предательство, так еще и снова становится тревожно быть с Антоном — вдруг это никакое не высокое чувство, а привязанность и остатки чар? Зачем тогда это все? Чтобы дожить до старости с нелюбимым и умереть в горе? На Эда он не способен обижаться, только делает вид, потому что прикипает к нему давно и серьезно, как к другу детства, который и в лес за тобой побежит, и перед родаками прикроет, и на руках вынесет из горящей избы. Просто смутное чувство оскорбления и сорванной жизни. Притом Антона он не перестает меньше желать обнимать, целовать и касаться. Это сомнения и страх. Ничего больше, но сердцу вряд ли это возможно объяснить. Но Антон приходит за ним на кухню, зовя досматривать сериал в гостиной, и Арсений на духу выпаливает: — Пошли в парадную. — Это откуда у него такие словечки? — Поговорим. — Да давай тут, — разводя руками, говорит Антон. — Нет, тут они, — ставит точку Арсений и, уже привычно не давая шанса что-то изменить или поправить, идет вон из комнаты, а затем хлопает входной дверью и наверняка ждет его у окна, возле пепельницы. Сигареты Антон не берет: в порыве Арсений их сам хватает со стола, сжимая до треска. Хоть бы не поломались там, что ли. Тихо прикрывая дверь за собой, Антон выходит за ним, спускается по пролету медленно-медленно, тягостно, как нуга, и становится плечо к плечу. Молчат оба. При этом Антон совсем не понимает, о чем им нужно сейчас срочно поговорить под покровом темноты в подъезде. А Арсений понимает и, колупая ногтем краску на стене и одновременно куря эстетично-тяжело, подает голос: — Короче, я опять со своим говном в голове. Вся эта хуйня с Ним, понимаешь... — Хочешь сказать опять про то, что мы свыклись из-за этого кошмара? Арсений мотает головой, отрицая, а затем резко кивает: он ему не скажет, что Эд подтверждает их теорию, выстроенную на Его словах во время боя. Вряд ли это сделает лучше их отношениям. Молчание не менее ужасно, но страдать приходится хотя бы одному Арсению, и потому он молчит партизаном. Но Антон-то не дурак тоже, догадывается, чувствует, знает — а еще не настаивает и не выдавливает из Арсения эти слова. В отличие от Арсения, он знает, что тот знает. И мотивы молчания осознает, к тому же. Раз Арсений решает стиснуть губы и молчать, пусть молчит. Антон не будет тянуть щипцами каждую буковку. Достаточно и того, что он в курсе. — Я же уже говорил. — Их взгляды пересекаются в темноте, и Арсений вздрагивает от ощущения, что Антон видит насквозь его и эту ложь вычисляет на раз-два. — Сейчас уже все хорошо, но мы все еще нуждаемся друг в друге, и... — Все хорошо?! У нас буквально новая жизнь, а, — он понижает голос, — настоящие, здешние мы где-то прикопаны! Это же жесть! — Зато еда вкусная, кровать мягкая и никакой Он мозги не трахает. Арс, мы никогда уже туда, к себе, не вернемся. Сережка и Олег, вон, смирились. — Они смирились, потому что их из говна в князи, квартира, деньги, связи... А у меня, может, там раньше было в разы лучше! — Как будто бы ты помнишь. — Может, и вспомню, — капризничает Арсений, которому претит сама идея жить вместо кого-то в квартире, носить чьи-то вещи и осознавать, что его настоящие родители потеряли его в родной реальности и страдают оттого, а нынешние новые родители отдалились из-за того, как Эд выстраивал коммуникацию с ними после «очищения» мест, то есть, из-за полного отсутствия общения. — Антон, это же пиздец, ты не можешь это отрицать. — Я не отрицаю. Просто пытаюсь осознать, как нам дальше жить. — И я, — выдыхает Арсений, кусая губу до крови, и тогда сердце Антона не выдерживает, и он одними губами произносит: «Я знаю». Арсений поднимает глаза: — Что ты знаешь? — Все, — берет на понт. — Хорошо, — соглашается Арсений, прищуриваясь на еще светлую улицу и скидывая сигарету в пепельницу. — И ты ничего не скажешь? Пожав плечами, Арсений мягко обхватывает его пояс руками, жмется к груди лицом, невзирая на сигарету в чужой ладони, и прикрывает глаза до морщинок. Когда Антон понимающе приглаживает его волосы свободной рукой, слышится выдох радости: не нужно признаваться самому и открывать эту тайну. А после минуты тишины Антон касается его подбородка пальцами, поднимая к себе, и перед поцелуем шепчет: — Давай мы не будем об этом говорить? Что было в театре, остается в театре... Уже во время поцелуя, тесно прижимаясь к телу, Арсений часто-часто кивает — и у них теперь все будет хорошо.

***

Скрипят, как когда-то на площадке детского дома, качели. Скучающе раскачивающийся на них Сережа Олегу кажется очень красивым. Они задерживаются допоздна в каком-то красивом, отремонтированном дворе, и Сережа сразу мчится качаться, закрывать гештальт — впрочем, скрип ремонтом никуда не деть. Или ремонт был так себе. Олег, на самом деле, об этом почти не думает: рассматривает Сережу в полутьме, улыбается до блеска зубов и наслаждается возможностью не прятаться с ним, жить по-человечески и знать о завтрашнем дне что-то больше, чем расписание номеров на представлении. — Сереж, — начинает он с аккуратностью, опуская ладонь на качели, — можно тебя поцеловать сейчас, а? — Чтобы нас тут кто-нибудь отмудохал? Можно! — Сережа смеется звонко, задорно, по-детски, и Олег снова влюбляется. — Тут с этим чуть-чуть проще. Ну что, можно? — Олег уже совершенно точно шутит. — Ну целуй, — для вида ломается, пальцы веером делает, будто нужно цену себе набить. Какая цена, если Олег за любые суммы, даже в долларах, его готов покупать хоть у Бога? Интересно, если Бог-таки существует, какая у него там валюта? — Целуй, — требует настойчивее Сережа, когда видит задумчивость на чужом лице, и сам тормозит качели ногой, пачкая кроссовок в песке. — Олег, ну что ты замер! — Знаешь, о чем я думаю? С вопросом в глазах Сережа опускает голову к плечу, не отрывая от чужих глаз своих. — Как думаешь, если Бог есть, у него какая там валюта? Есть всякие доллары, рубли, гривны, евро — а там? — Господи! — Он смеется еще громче прежнего, спрыгивая с качелей. — Ты дурак, Волч. — Давно ты так меня не называл. Еще с нормальной жизни, наверное... — Начинается новая нормальная, — в губы тому шепчет Сережа, приподнявшись на носочки, и наконец накрывает его губы своими трепетно и ласково. Стоя на детской площадке, зажимаясь возле качелей, они целуются по-подростковому мягко, точно пробуют новый фрукт и боятся слишком резкого или кислого вкуса. Но все хорошо, и тогда Олег обвивает его талию рукой, другой рыжие, запутанные ветром волосы приглаживает и улыбается свободно в поцелуй. Сережа, которому мира мало теперь на жизнь с Олегом, только теснится к нему и фыркает весело, стоит ветру кинуть его огненные пряди на их соединившиеся лица. Вынимая изо рта чужие волосы, Олег отстраняется и, прижавшись своим лбом к Сережиному, просит: — Ты только люби меня и тут, ладно? — Я очень люблю тебя везде, Олег. Во всех мирах. Даже в том ублюдском театре любил. И всегда буду. Олег вновь его целует, направив за затылок к себе, а Сережа, прикрывая неторопливо глаза, запускает пальцы за его уши и щекочет дурашливо. Оба хихикают в губы друг другу. У них все отлично, отличнее оценок в красном аттестате.

***

После очередной перевязки шрамов и выпитых перед сном таблеток Эд усаживается по-турецки на постели и, наблюдая за Егором сквозь обожженные, обрушившиеся ему на лоб волосы, сопит едва здорово. Почти все в его теле нарушает свою привычную работу после своеобразного перехода, в котором его чуть не раздавило, как лепешку, но выглядит он огурцом-молодцом — разве что волосы отказывается стричь. Все же есть в нем что-то человеческое: глаз хочет будущей челкой прикрывать, стыдясь и опасаясь косых взглядов. А Егор на отказ только кивает, соглашаясь, и теперь даже не начинает подобный разговор. Таблетки приносит, помогает помыться, одеться, целует торопливо, но не спрашивает ничего. А рассказ Эда про бойню с Ним на общем ужине слушает с трудом, боясь выключиться из-за тревоги. А сейчас он рядом садится, сует подушку под чужую поясницу и клацает пультом, радуясь тому, что у них человеческая комната с телевизором, который они покупают совсем недавно сюда и в гостиную. Теперь на эти комнаты большой спрос. Хлопок входной двери их мало тревожит, Эда оособенно, и они не заговаривают и сейчас. Выдержать эту тишину практически невозможно, и Егор, осторожно приобнимая его и целуя мелко в висок, шепчет в который раз за эти недели: — Я тебя очень сильно люблю, я без тебя бы сдох от горя. — Булк, — поднимая глаз на него и впотьмах тщательно выискивая в его глазах эмоции, привлекает внимание Эд и стискивает его холодные пальцы, — я с тобой, я не помер, выдыхай, уже пора это сделать. — Скажи тоже. Эд застывает. Бровь на его лице кривится. Другая выжжена, а так бы она тоже кривилась. Морщины и пострадавшие татуировки в темноте кажутся еще ужаснее на изуродованном, но уже ставшем здоровее лице, но Егор каждое его несовершенство любит и хочет слышать самое важное. Тогда Эд, улыбаясь уголком губ, смущенно выдыхает: — Я тоже тебя люблю. Очень. И, что бы там ни говорил, любил всегда. Так нужно было для плана, шобы ты... — Я не хочу это слышать, — обрывает Егор, взмахнув ладонью, и целует его в макушку беззвучно, только бы скрыть слезы на лице. — Эд, я знаю, что так нужно было, я верю. И люблю тебя даже за то, что тогда ты бросил нас и пошел кончать Его. Понимаю, что за нас, за жизнь. Потому и прощаю, и люблю. — Он мертв, я знаю, — с уверенностью заявляет Эд, пусть и не может вспомнить ничего, что происходило с мгновения входа в шар. Доверяющий всецело Егор кивает, губы поджимает, и с них срывается смешок. Затем, отодвинувшись, он целует его в губы и гладит невесомо шрам на месте выжженной брови над отсутствующим правым глазом. Его пальцы дрожат, сам он выглядит снова испуганным, но Эд мудро перехватывает его ладони и жмется к ним поочередно губами, лаская невинно. В его глазах горит страшное — молодая мудрость. Молодым стоит быть иными. Но он именно мудр после всего произошедшего, оттого не жалеет себя и не горюет почти о отданной жертве. А Егор, чувствуя его нового, обвивает его шею руками и к его щеке своей жмется. Не целует, просто трогает. А потом Эд находит его губы своими, подмигивая единственным глазом, и Егор сквозь слезы хихикает перед тем, как отдаться поцелую.