Handsome and The Beast

      Разум Хао дремал где-то в далеком межзвездном пространстве. А, может быть, все же бодрствовал, обволакиваемый непостижимым Нечто.       Нечто, обитающем в ткани бытия и вошедшем в своеобразный контакт с обитателями этой планеты тысячи и тысячи, а, быть может, миллионы лет назад. Хотя для него это могло быть всего-лишь мгновением. Нечто, не имеющем привычной и понятной глазу формы и существовавшем на ином уровне мироздания. Нечто, что ни один орган чувств не мог воспринять воочию. По одному ему понятным причинам нуждающееся в крови и смерти, Оно не разделяло добра и зла, не желая ни того, ни другого.       Каким-то немыслимым образом оно вплелось в саму сущность горного народа. Поселилось в их геноме и питалось и охотилось. Боль, испытываемая людьми в момент жажды, была его болью. Или какой-то его крохотной части, что оказалась здесь. Кровью сотен жертв, пролитой во имя его в ходе ритуала, жрецы приманили его. Оно выплыло из глубин бытия как голодная акула и устроило себе невероятный по масштабам пир.       Возможно, остатки горного народа, рассеявшегося по миру, были его предсмертным вздохом. А, может, оно не имело ни начала, ни конца. Может, их мир был лишь крупицей, атомом для него.       Неподвластная разуму сущность и, быть может, мыслящая сущность, названная жалким земным разумом не иначе как Бог. История не сохранила никаких письменных упоминаний или изображений этого Бога. Вероятнее всего, их и не было никогда. Легенды говорят, что, впадающие в транс жрецы, могли узреть его как свет, сворачивающийся в подобие спирали. Но они прекрасно понимали, что этот образ всего-навсего доступная их восприятию интерпретация.       Отдав свое тело ему в полновластное пользование, Хао блуждал в небытии, погруженный в свои чувства и воспоминания. Словно Оно, препарировав его мозг, выпустило наружу все в нем таившееся. Может, Оно изучало его?       Сознание атаковали годы, проведенные в одиночестве и бессмысленности. Обнаруживший однажды себя перед трупами собственных родителей и с ног до головы залитый кровью, мальчик принял решение ни с кем не сближаться, боясь своей свирепой сущности. Хоть Хао и научился худо бедно себя контролировать, вовремя утоляя страшную жажду, он так и продолжал избегать всякой близости, перебиваясь порой лишь случайными связями.       Но годы шли, а сердце, и без того пожираемое ненасытной черной пустотой, отягощалось всепоглощающей ментальной изолированностью. Душа, отчаянно нуждавшаяся в присутствии другого, чахла в клетке измученного бренностью тела.       Измученный неподвластным контролю меланхолией и жаждой крови, Хао стал желать лишь освобождения. Не было никакой надежды на избавление, никаких способов борьбы. Его собственное тело объявило ему войну, самолично решая, что и когда ему чувствовать.       И, признаться, Хао устал. Устал нести этот крест каждый божий день. Устал искать причины продолжать тянуть нить своей жизни. И лишь в тот день, к счастью или к сожалению, одна крохотная причина нашла его сама. Изможденный жаждой близости, изголодавшийся по человеческому теплу, Хао не сумел воспротивиться тяге к белокурому эльфу…       Внезапно Хао почувствовал острую боль. Боль и вытекающее из нее красное тепло. Перед глазами возникла нечеткая картина ночного неба, усеянного звездами и окаймленного черными верхушками деревьев. Опустив взгляд, Хао увидел торчащий в его животе кинжал, ручку которого обхватывала бледная рука с изящными пальцами…       Во рту почувствовался металлический привкус крови. Астарион вынул кинжал из мягкой плоти и с силой воткнул его еще раз. Ноги у Хао подкосились и ослабели. Астарион проделал это еще раз. Хао упал на колени, облокотившись руками о землю. Кровь хлестала из ран на животе, холод обволакивал конечности, унося с собой тепло жизни. Тяжело дыша и покрываясь испариной, Хао поднял взгляд и встретил напротив печальные алые глаза.       — Прости меня, бусинка… — последнее что услышал Хао, перед тем как мир погрузился во тьму.