Не место.

Жизнь всегда даёт шансы. И только от тебя зависит, воспользуешься ты ими или пустишь всё на самотёк. Жизнь даёт Леви шанс подзаработать, и Леви хватается за этот шанс. Жизнь даёт ему шанс перевести Микасу в лучшую школу, и он, опять же, хватается, потому что Микаса достойна лучшего, нежели забитая школа на самой окраине помойки. Плевать, что иногда приходится вкалывать в ночную смену в овощном, разгружая ящики. Плевать, что приходится брать дополнительные часы в кафе, которое он всей душой ненавидит. Его начальник — настоящий гондон, любящий самоутверждаться за счёт сотрудников. У него нет жены, детей, только толстый мопс и блестящая в свете ламп лысина, которую он прячет под тремя редкими волосками, и от геля лысина блестит ещё сильнее. Жизнь даёт Леви шанс дать нормальную жизнь сестре, когда вмешивается этот уёбок. Уёбок, у которого, походу, защемил лицевой нерв, потому что он постоянно ухмыляется в угол рта, смотрит с прищуром — нахально, открыто, оценивающе. После его взглядов у Аккермана чешется вся кожа. Леви хочет переломать уёбку руки и ноги и двинуть по самоуверенной роже, чтобы оставил его в покое, но знает, что это не поможет. Ненормальным наподобие уёбка помогает только шоковая терапия. Леви слишком гуманен для такой херни. Но ещё один взгляд, ещё одна сальная улыбочка — и он подумает над этим, видит бог, подумает. Леви жуёт сэндвич, практически не чувствуя вкуса. Язык он прикусил в драке с парнями Райнера, и теперь вся еда словно вата, напитавшаяся водой. Леви жуёт сэндвич, старательно игнорируя воспоминания о вмешавшемся в драку уёбке, когда взгляд сам, словно намагниченная стрелка компаса, натыкается на предмет мыслей. Уёбок сидит в окружении своих друзей. Сидит расслабленно, забросив руки за голову и откинувшись всем телом на стул. Он одет в чертовски дорогие и модные шмотки, идеально сидящие на жилистом теле, безупречно наглаженные, чистые, будто бы вопящие о том, что за них отвалили хренову тучу бабла. На его блядской роже играет такая же блядская улыбочка, когда он осматривает окружающих, будто одолжение им делает. Леви скрипит челюстями, размышляя, как Земля ещё не отрыгивает такими уёбками куда-то на Марс, чтобы подальше от нормальных, здравомыслящих людей. Уёбок смотрит с привычным прищуром, уголки губ заклинило в дурацкой лыбе. Почему он постоянно лыбится? Он хоть иногда бывает серьёзным? Ебаный клоун. Он даже вчера, когда драться полез, тоже не прекращал давиться своими усмешками. Нормальные люди не дерутся с усмешкой. Нормальные люди понимают, что значит «отвали», «не лезь», «ты мне, чёрт подери, не нравишься». Сэндвич становится поперек горла, потому что уёбок вдруг перехватывает взгляд и теперь таращится в ответ. Кровь приливает к лицу обжигающим гейзером. Отвернись, твою мать. Блять. Лицо уёбка озаряет сверкающая усмешка. Брови приподнимаются, тонкой гармошкой складывая гладкую кожу на лбу. Попался, — вот что значит это выражение. Попался на том, что пялился. Вот же блять. И Леви бы отвернуться. Но наглая насмешка подстёгивает, заставляет удерживать взгляд на месте. Как два встретившихся в бою клинка. Хрена с два он сдастся. Уёбок принимает вызов. Хмыкает, садится ровно, складывает пальцы в замок и наваливается локтями на стол, не прекращая таращить бирюзовые блюдца. Брюнет тяжело сглатывает дурацкий сэндвич и раздражённо хмурится. Это тупо, — говорит он себе. — И ты ведёшь себя тупо. Чёрт тебя подери, не опускайся до уровня уёбка. Не играйся с ним в его сучьи игры. Уёбок зеркально хмурится, поджав губы. Веселится, сука. Да чтоб ты провалился. Леви складывает руки на груди. Уёбок тоже. И это действительно тупо. И тебе же не пять, Аккерман. Проклятье. Белая футболка на плечах уёбка натягивается, напрягаются предплечья. Леви думал, что он куда более тощий. Ему даже жалко было бить хиляка, потому и не трогал. Хотя после вчерашнего он понял, что уёбок не такой и хиляк. А ещё, что он гораздо ненормальней, чем кажется на первый взгляд. Леви показывает фак, потому что поиграли и хватит, он не нанимался быть развлекательным центром одного зазвездившегося мажорчика. Уёбок опять вздёргивает брови и возвращает на лицо осточертевшую ухмылку. Мол, ты проиграл, приятель. Ну и хуй с тобой, — мысленно отвечает Леви, передёргивая плечами. Отворачивается и смотрит в другую сторону. Опять откусывает сэндвич и жуёт, жуёт, совершенно не разбирая грёбаного вкуса. Челюсти работают на автомате, словно он ест резиновую покрышку. Точно. Ему же ещё нужно сменить шину на заднем колесе Камаро. Совсем поистрепалась. И Леви, наконец, переключается. Уёбок скользит по нему долгим, тяжёлым взглядом, а потом перестаёт глазеть. Облегчённый выдох вырывается так же на автомате. *** Солнце брызгает на облака последними лучами, напоминающими пролитый на молочную скатерть клюквенный сок. Леви вытирает пот со лба. Прямо так: задрав майку и грубо мазнув тканью по лицу. В ногах валяется баскетбольный мяч. Через сорок минут у него смена в кафе, и он решил поразмяться и, как всегда, потерял счет времени. Когда дело касалось баскетбола, парень всегда забывался и, что ещё более странно, расслаблялся, стоило мышцам загудеть и воспалиться от напряжённого жара. Он проклинает себя за рассеянность, потому что мистер-гондон-Захариус шкуру с него спустит, если Леви снова опоздает. Ладно, не шкуру, он просто лишит премии, но и эти гроши не помешают, так что ему нужно поскорее запрыгивать в отполированную накануне Камаро и мчаться, что есть сил. Микаса собиралась ночевать у подружки, и Леви сможет захватить себе ещё парочку лишних часов в кафе. В воздухе пахнет недавно скошенной травой и нагретым палящим солнцем песком. Вот бы сейчас вытянуться на прохладной зелени, закрыть глаза и ни о чём не думать. Хоть на одну минуту забыть обо всем, что трахает мозг. Мысли царапают, словно когти, и в черепной коробке всё вспухает и воспаляется. У Леви ощущение, что его мозги напоминают свеже-взбитый фарш. На поле тихо, ветер легко ластится в воздухе, соскальзывая по влажному позвоночнику и затылку. Леви так спокойно, как не было уже давно. Он позволяет себе слабость и прикрывает глаза. Ветер, амбре из запахов бросаются в лицо, ласкают кожу, и будь он хоть немного сентиментальным, то протяжно бы вздохнул. Но он привычно хмурится, поджидая подставы, потому что именно так всё и происходит: только даёшь себе секунду расслабиться и вдохнуть полной грудью, как происходит какая-то херня. — Вечерняя тренировка? Леви вздрагивает и распахивает глаза. Резко разворачивается, едва удерживая равновесие. Всё тело напрягается и каменеет, мышцы будто напичкали бетоном. Уёбок в светлой футболке и шортах выше колена. Всё выглядит просто донельзя, ничего вычурного, но, опять же, бирочки кричат об истинной стоимости. В руках у него баскетбольный мяч. Уёбок криво усмехается. Леви впервые замечает, что, оказывается, эта оскомина, которую он называет обворожительной улыбкой, не трогает глаза. Они смотрят заинтересованно, выискивающе, оценивающе. Он как долбаный ювелир или коллекционер. Вечно что-то высматривает. Вечно словно пытается заглянуть поглубже, чем позволяют нормы приличия, пытается пробраться под пласты из кожи и костей, куда его никто, собственно, и не приглашал. Аккерман уж точно. — Не твоё дело, — рявкает он. Злость появляется будто из ниоткуда. Он сам не понимает своей реакции. Уёбок только фыркает. Качает головой. Ныряет рукой в волосы, зачесывает назад. Девчонки, наверное, кипятком писают от такого жеста. От выпирающих костяшек и косточек на запястьях. От длинных, тонких пальцев и проступающих на предплечьях вен. Леви же думает — уёбок. И замашки, и жесты, и движения его уебанские. — Сыграть не хочешь? — спрашивает, как ни в чём не бывало. — Нет. Леви двигает челюстями, подхватывает свой мяч и отряхивает от песка. — Боишься, что выиграю? — У меня нет на это времени. Кафе, Мистер-гондон-Захариус, а ещё ты уёбок. Так что нет, у него определенно нет времени. — А в качестве "спасибо" за то, что спас твою задницу? Вот. Наконец. Леви только и ждал, когда уёбок бросит ему этой предъявой в лицо, мол, я спас тебя, ты мне должен, и всё равно, что ты об этом не просил. Леви открывает рот, чтобы огрызнуться, чтобы послать, а, может, ещё и подсказать, куда ему съебаться со своим «спасибо», но инстинктивно ловит брошенный мяч. Уёбок победно скалится. Мяч Леви катится к зелёной лужайке. Мяч в руках кожаный, настоящий, качественный. А ещё тёплый после чужих рук. Леви морщится и выбрасывает его прямо в уёбка. Сильно, использовав все внутренние запасы, и если бы они были в фильме «Шаолинский футбол», то уёбка отбросило бы метров на пять. Но он перехватывает мяч легко, беззаботно. Несколько раз отстукивает им от земли и опять бросает Аккерману. — Я сказал — нет, — почти рычит брюнет, но всё равно ловит мяч. И это — блядь. Уёбок оказывается возле него в мгновение ока. Леви и моргнуть не успевает, а мяч уже выскальзывает у него из рук, а плечо уёбка врезается в его плечо, отодвигая. Через несколько секунд он слышит звук удара мяча о кольцо. Судя по тому, как уёбок самодовольно ухмыляется — попал, скотина. — Три-ноль, приятель. Они встречаются взглядами. Леви будто фигарит молниями между позвонков. Он говорит себе: нет, нет, не вздумай. Песок искрами выскакивает из-под подошв кроссовок, когда Леви рвёт вперёд. *** Майка просочилась потом на груди и спине. Пот течёт по вискам и впитывается в волосы, Леви то и дело заводит их назад. Дыхалке пиздец. Он еле передвигает ногами, но азарт и желание надрать задницу уёбку сильнее усталости. Уёбок тоже уставший, но не прекращает стебать, кривиться в ухмылке и занимать собой почти всю площадку. Его щёки полыхают, а в глазах пляшут черти, такие же ебнутые, как и он сам. Леви проигрывает всего несколько очков. Если поднапрячься, если нечаянно толкнуть уёбка, чтобы он свалился в скошенную траву, а самому забрать мяч и закинуть в кольцо, пока он не успеет оклематься… — Просто признай, что не ты бог этой площадки, Аккерман, и разойдёмся мирно. Уёбок подмигивает и ударяет-ударяет-ударяет мячом по земле. Они стоят друг напротив друга. Леви напряжён каждой клеточкой тела. Уёбок впервые не усмехается, облизывает раскрасневшиеся влажные губы. Его лоб блестит от пота. Леви, как загипнотизированный следит за мячом в ловких руках. Чёрт, он даже и не подозревал, что уёбок так умеет. В смысле, он всё время отсиживался на скамейке запасных, Леви ни разу не видел, как он играет. Да, пацаны из класса звали его погонять мяч, причём очень настырно, но Аккерман думал, что они в очередной раз лижут ему жопу. У него ведь отец какая-то шишка, денег куры не клюют и самые красивые девчонки школы на подхвате. В общем, Леви в лёгком шоке. Неприятном грёбаном шоке. И Леви решает провернуть манёвр. Бросается вперёд, наваливается плечом, пальцами впиваясь в кожу мяча. Но что-то идет не так. Кардинально и бесповоротно. У Леви сбивает дыхание, когда он спиной заваливается на траву. Она холодная и влажная от росы. Сверху на него давит тяжесть чужого тела. Он проглатывает трёхэтажные маты, когда насмешливая рожа нависает прямо над ним. — Слезь с меня! — рявкает брюнет. Он почти скулит, потому что правую ногу сводит судорогой. Самой натуральной, ебаной судорогой. Его руки зажаты между его животом и животом уёбка. Уёбок упирается ладонями у него над головой. Леви же до такой степени хочет ударить, как, наверное, ещё никогда не хотел. — Не могу. Ногу свело, — доверительно сообщает уёбок, щурясь. Уголки рта, понятное дело, подрагивают. Леви рычит от бессилия и злости. Он дёргается и ногу простреливает болью, отдаваясь во всю правую часть тела. — Блять, — шипит Леви, морщась и зажмуриваясь. Он пробует пошевелить руками, зажатыми между телами. Нихуя. Ему душно, тяжело, потому что уёбок горячий, как грёбаный котёл и тяжёлый, как десять мешков с цементом. Уёбок выбрал правильное время. Когда он уставший, измотанный, даже сопротивляться не может. Но когда Леви открывает глаза, то натыкается на обеспокоенный взгляд. Уёбок хмурится и рассматривает его лицо. — Что стряслось? — спрашивает он. Серьезно, что ли? — Ты, придурок! Слезь с меня. Я, блять, правую ногу не чувствую. Уёбок снова обеспокоенно мажет взглядом по его лицу и, о чудо, сползает. Садится, сгорбившись и свесив руки с коленей. Поворачивает к нему лицо и молча наблюдает за тем, как Леви тоже садится, растирает вытянутую ногу и шипит сквозь зубы проклятия, когда нога начинает терпнуть, наливаться холодом и будто протыкаться миллионами иголок. — Лучше? — уёбок кивает на его ногу. Леви удерживает за стиснутыми зубами: а твоё какое дело. Потому что их разговоры ничем хорошим не заканчиваются. — Сам виноват, — добавляет, разминая плечи. — Это ты упал на меня! — То есть, я должен был позволить тебе завалить меня? — Я не хотел тебя…завалить. Господи. Иди нахуй. Уёбок дёргает бровями. — Прости, слишком двусмысленно звучит, да? Леви поднимается на ноги, прихрамывая, потому что сыт по горло. И подколами, и фразочками этими дурацкими, и взглядами, и настырными попытками подружиться. Уёбок продолжает сидеть, а вот ухмыляться перестает. Смотрит снизу-вверх, а ощущение, что ставит себя всё равно выше. Ох уж эти мажорские заёбы. — Оставь меня в покое. Не надоело ещё? Леви не хочет, но получается устало. Ему должно быть, как бы, похуй, но день сегодня реально тяжёлый, и на работу он опоздал, и начальник сейчас за это выебет его в мозг. И, да, Леви устал. — Нет, не надоело. Раскрасневшееся после игры лицо уёбка серьёзное. Он жмёт губы и сводит брови на переносице. — Нравишься ты мне, — повторяет он произнесённую уже однажды фразу. Теперь он не насмехается, а Леви всё ещё хочет дать ему по ебалу, но сил никаких нет. Да и знает, что без толку. — Ты думаешь, это нормально — разбрасываться такими вот фразочками? Леви трёт лоб пальцами, жёстко надавливает на кожу. У него раскалывается башка. — Я начинаю думать, что ты не просто ненормальный. Ты совсем шибанутый, тебя ни один психиатр не спасёт. — Хочешь сказать, всем людям, которым нравятся другие люди, нужны психиатры? Или они нужны парням, которым нравятся другие парни? Я думал, общество у нас не такое морально и социально закостенелое, как в Средневековье. Где твоя толерантность, Леви? Тебе не тесна твоя консервная банка, а? И вот теперь уёбок стебётся, но стебётся зло, даже губы кривятся иначе. — Только не надо мне задвигать про консерватизм и толерантность, — раздражённо обрывает Леви. — Мне плевать, кто кого ебёт, ясно? Просто я не пидор. Это ты можешь уяснить? — Кто сказал, что я пидор? Хождение по кругу, Аккерман. Это может продолжаться бесконечно. Уноси ноги поскорее, пока есть возможность. — Я просто Эрен. И это всё, что имеет для меня значение. Уёбок смотрит на него несколько секунд, а потом хмыкает и как-то разочарованно качает головой. Поднимается, отряхивает шорты. Леви по непонятной причине продолжает стоять. Он злится, сжимает кулаки, но стоит. — Люди совсем разучились говорить о том, что они чувствуют. Вот чума нашего века. Люди, которые позволяют, чтобы эмоции жрали их изнутри вместо того, чтобы говорить, что они чувствуют на самом деле. Вот откуда столько упущенных возможностей и впустую потраченных шансов. Не люди руководят собственными жизнями, ими руководит страх. Я свой давно послал нахуй. Прекрасно живу. И тебе советую. Когда решишься вылезти из консервной банки — дай знать. Я многое могу тебе показать. И, кажется, в этот раз в его словах нет никакой двусмысленности. — Отличная была игра, приятель. Просто-Эрен подбирает свой мяч под абсолютное молчание Леви. Подбирает и спокойно уходит, насвистывая какую-то мелодию под нос. Если он не ошибается, это что-то из Led Zeppelin. Жизнь всегда даёт шансы. И только от тебя зависит, воспользуешься ли ты ими, или пустишь всё на самотёк. Леви не понимает: или это жизнь даёт ему шанс увидеть что-то дальше жестяной банки, или Вселенная просто выёбывается и не смешно шутит. Но когда он смотрит в удаляющуюся спину, Леви думает, что да, он всё-таки уёбок, но теперь у уёбка появляется имя. Эрен.