Black Shadow

Шесть дней. Шесть мучительно долгих дней в этой хижине — и Субин до сих пор не нашел способа выбраться. Все происходящее кажется странным, будто ярким, затяжным сном, из которого он не может проснуться. Он ломает голову, пытаясь понять, зачем Ёнджун вообще держит его здесь, но снова и снова натыкается на пустоты. Татуировка. Она принадлежит Бомгю и Тэхёну, но какое это имеет значение для Ёнджуна? Как он вообще узнал о ней? А лекарство… Это уже совсем другой вопрос, смысл которого ускользает от него. Зачем Ёнджуну лекарство, предназначенное для успокоения людей, если у него есть более простые способы добиться своего? Черт, ему ведь не было проблемой убивать — и он дал это понять слишком ясно. Субин переворачивается на кровати, его взгляд задерживается на будильнике на тумбочке. Поздний вечер. Но у него нет ни одной причины вставать, ни одной причины что-то делать. Вариантов у него немного: либо остаться здесь и медленно разлагаться в постели, либо сидеть в другой комнате с Ёнджуном и Каем. Ни один из вариантов не кажется привлекательным. Он ничего не может сделать. Тошнота разъедает его изнутри, и, несмотря на все попытки Кая заставить его поесть, он просто не в силах этого сделать. Со сном тоже не лучше — в комнате всегда слишком холодно, а малейшее движение вызывает раздраженное ворчание Ёнджуна. Но тот не доверяет ему настолько, чтобы позволить спать на диване, утверждая: «Я не доверяю тебе одному». Сбросив с себя одеяло, Субин ставит ноги на ледяной пол, дожидаясь, пока утихнет головокружение, прежде чем наконец подняться. Необычная тишина окутывает дом, и он почти надеется, что Ёнджун ушел. Но когда он открывает дверь, чтобы пойти на кухню, его надежды рушатся. Ёнджун и Кай уже там, разговаривают через кухонный островок. Субин избегает их взглядов. Может, если повезет, он успеет набрать воды и исчезнуть обратно в свою комнату, не привлекая внимания. Но ему не везет. — Пора вставать, — лениво замечает Ёнджун, облокотившись на стойку. — Но лучше поздно, чем никогда, верно? Нам нужна твоя помощь. Субин молчит, сосредотачиваясь на чем угодно, кроме Ёнджуна. На шелесте ветра за окном. На низком, равномерном гуле кондиционера, заполняющем тишину хижины. Он знает, что играет в опасную игру, но у него нет выбора. Он должен победить. Он не может позволить Ёнджуну одержать верх. Хотя, по факту, тот уже выиграл. Когда он тянется к дверце холодильника, Ёнджун захлопывает ее прежде, чем Субин успевает достать воду. Он едва успевает отдернуть пальцы, спасаясь от неминуемого удара. — Что, черт возьми… — Тебе стоит избавиться от этого настроя. Субин приподнимает бровь, усмехаясь. — О? У меня такой настрой? — он театрально указывает на себя пальцем. — Ну, Ёнджун, скажи-ка мне, с чего ты взял, что у меня может быть такой настрой? Кай тяжело вздыхает — в тишине кухни звук раздается особенно громко. Он откидывается спиной на столешницу, скрещивая руки на груди. — Вы двое можете прекратить? Хотя бы на пять минут, пожалуйста? — его голос ровный, но усталый. Ёнджун бросает на него раздраженный взгляд, его лицо искажается в гримасе. — Черт, вы оба мне уже на нервы действуете, — бормочет он, возвращаясь на прежнее место. Субин пропускает комментарий мимо ушей. Любая его реакция только приведет к очередному бессмысленному спору. Ёнджун слишком импульсивен, слишком прямолинеен, и не утруждает себя размышлениями перед тем, как что-то сказать. Так зачем пытаться договориться с тем, кого он изначально не выносит? Он открывает холодильник, достает бутылку воды и, не теряя времени, направляется обратно в свою комнату. Остаток дня он проведет в привычном состоянии апатии, лишь для того, чтобы на следующий день все повторилось снова. Один и тот же изнуряющий цикл. — Эй, вернись, — требует Ёнджун. — Мы еще не закончили. — Мне не о чем с тобой разговаривать. Ёнджун усмехается, прикрывая глаза и глубоко вдыхая. Его кулаки сжимаются, костяшки белеют от напряжения, ногти впиваются в ладони. — Субин, ты не представляешь, как сильно я хочу разбить твою голову об эту стойку. — Ребята, серьезно… Субин наклоняет голову, надувая губы. — Ты сейчас пытаешься со мной флиртовать? — его голос пропитан сарказмом. Он испытывает удачу. Чувствует, как гнев Ёнджуна тлеет под поверхностью, готовый вспыхнуть. Тот молчит, буравя его взглядом. А затем наклоняется ближе. Достаточно близко, чтобы Субин уловил запах его одеколона. Он делает шаг назад. Ёнджун ухмыляется. — Смотри-ка, ты наконец-то заметил, — он выдерживает его взгляд, не мигая. — А теперь сядь… на свою жопу. Субин тяжело вздыхает — как будто вместе с воздухом уходит последняя капля сил. Он резко отодвигает барный стул, и металлические ножки со скрежетом цепляются за кафель, выдавая раздражающий, насмешливый звук. Опускается на сиденье с таким грохотом, будто бросает себя в пропасть. Какого черта вообще хочет Ёнджун? Пусть уже скажет и убирается. Субин медленно закручивает крышку бутылки, делает короткий глоток. Тишина на кухне разрастается, впивается в кости, засасывает в липкий вакуум. Хочется разбить это мерзкое молчание. Взять бутылку и со всей силы швырнуть в стену. Или, черт возьми, прямо в лицо Ёнджуна. Еще раз. Чтобы услышать хруст пластика, резкий вскрик, увидеть, как бешенство и боль перекошивают его самоуверенную рожу. Он надеется, что после последнего удара у того до сих пор гудит в голове. Хоть что-то приятное во всей этой гребаной ситуации. — Итак, — голос Ёнджуна звучит спокойно, даже лениво, когда он кладёт руки на стойку. — Субин, ты идёшь со мной. Кай, у тебя есть моё местоположение. Если нас не будет к полуночи, ты знаешь, что делать. Это займёт не больше четырёх часов. Субин резко поднимает голову, его взгляд становится холодным и напряжённым. — Что? — Нам нужно встретиться с человеком. У него есть то, что мне нужно, и ты мне в этом поможешь. К тому же, ты мне должен. — Да иди ты. Я тебе ничего не должен, Ёнджун. Тот скользит взглядом по его руке и негромко насвистывает, указывая пальцем на повязку. — Кажется, я помог тебе с этим. — Насколько я помню, ты сам был причиной этого. Ёнджун пожимает плечами, словно это вообще не имеет значения. — Я мог бы позволить тебе истечь кровью. — Может, тебе стоило это сделать. Тишина. Напряжённая, плотная, как удушливый дым. Они сверлят друг друга взглядами, молчание висит между ними, растягивается, как леска, готовая вот-вот лопнуть. Субин не может прочитать выражение Ёнджуна — и это его бесит. Почему он всегда такой? Пустой. Как будто под этой оболочкой ничего нет. — Четыре часа? — уточняет Кай. Ёнджун едва заметно кивает, не отводя взгляда от Субина. — Я не поеду с тобой в этом чёртовом грузовике, — усмехается Субин. — Я вообще никуда с тобой не поеду. Особенно один. Больной ублюдок. Он скорее сдохнет, чем окажется с Ёнджуном наедине. Хотя, если быть честным, вероятно, именно это тот и запланировал. Избавиться от него будет до смешного легко. Просто ещё одно тело, выброшенное, затёртое, забытое. Соврать Каю, что он сбежал — пара пустяков. Ёнджун смотрит на него с насмешкой, как на тупого, упрямого ребёнка, который не понимает очевидного. — Ты же осознаёшь, что я могу убить тебя, да? Легко. У тебя здесь нет ни хрена, что могло бы тебя спасти. Субин скалится. Пустая угроза. — Ты меня не убьешь. — Не будь так уверен. — Если бы ты действительно хотел моей смерти, я бы уже был на глубине шести футов под землей. — Готов проверить свою теорию? Субин чувствует себя маленьким под взглядом Ёнджуна, пытаясь не выдать слабость. Он не отводит взгляд, держа ту же холодную решимость в глазах. Но когда Ёнджун молчит и начинает рыться в ящике, сердце Субина начинает биться быстрее. Его рука появляется с потрепанным серебряным револьвером — оружием того, кого он убил несколько дней назад. Блеск металла в тусклом свете кухни заставляет его резко втянуть воздух. Ёнджун нуждается в нём. Он не сделает этого. Ёнджун вываливает патроны на прилавок, их пять — серебряных, как ночное небо, готовых сверлить. Он берёт один, вертит его между пальцев, медленно и осознанно, как будто уже принял решение. Субин знает, что Ёнджун умеет играть с людьми, умеет манипулировать, и именно поэтому он не позволит ему победить. Не реагируй, Субин. Ёнджун втыкает пулю в барабан, его движения отточены и уверены. Звук, как металлический свист, разрезает воздух, заставляя кровь Субина застывать в жилах. — Ёнджун, ты же не собираешься это делать всерьез, — восклицает Кай, его голос полон паники. Ёнджун не отвечает. Он просто прижимает холодный металл к коже Субина, и тот ощущает, как лёд пронизывает его тело. Контраст с теплом собственного тела ошеломляет, и Субин дрожит. Это не просто холод — это угроза. Одна пуля. Это всё, что нужно. Одна серебряная пуля, вращающаяся в стволе, затаившаяся в темноте, ожидающая своего часа. Ёнджун знает это. И он наслаждается этим — болезненно, жадно, как зверь, что играет с добычей. В глазах вспыхивает что-то дикое, извращённое удовольствие. Как долго он будет продолжать этот фарс, притворяясь, что он на самом деле… Щелчок. Ничего. Глухой, гулкий звук заполняет комнату, заставляя воздух вибрировать. Субин резко втягивает воздух, его инстинкты кричат — беги, спасайся, но руки Ёнджуна уже там, на затылке, сжимают, удерживают. — Повтори это, Субин, — голос Ёнджуна срывается на шёпот, низкий, хищный. Он вдавливает ствол глубже, металл обжигает кожу. — Скажи мне, что я не убью тебя. Дыхание Субина сбивается, мысли рвутся в клочья. Чего, чёрт возьми, он хочет? Чего добивается? Щелчок. Опять этот звук. Пустота. Тело Субина подаётся назад, но хватка Ёнджуна становится крепче. Пот холодными каплями стекает по его позвоночнику. Он зажмуривает глаза, не в силах смотреть в эти ледяные, пустые зрачки. Не реагируй, Субин. Не дай ему победить. Щелчок. — Блядь! Ладно, я пойду с тобой. Субин ненавидит себя в этот момент. Ненавидит за слабость, за подступающие к глазам слёзы, за то, что снова прогнулся перед ним. Он поклялся, что больше не сломается, что не даст Ёнджуну контролировать его. Но каждый раз, снова и снова, он проигрывает. Ёнджун ухмыляется, глаза его смеются, но смех этот сухой, надломленный, как будто выцарапан изнутри. — Полагаю, ты не очень хороший боец, не так ли? Он ловко открывает барабан револьвера, вытаскивает единственную пулю и сжимает её в ладони. — Не хотелось бы тратить хорошую пулю на такую мелочь, как ты. Голос спокойный, почти небрежный, но в этом безразличии — ледяной ужас. — К тому же, у меня есть много других способов заставить тебя говорить. Ёнджун — садист и извращенец. Он забирает пули со стойки, медленно, с неприкрытым наслаждением заряжает их обратно и прячет оружие в кобуру. — Пошли, Суби. От этого прозвища его передёргивает. Ёнджун знает это и использует всякий раз, чтобы посмотреть, как Субин раздражённо хмурится. Он, блядь, наслаждается этим.

***

Субин не знает, сколько они уже едут. Час? Два? Время потеряло смысл. Только одно ощущение осталось неизменным — желание врезаться головой в окно, разбить его, ощущая, как стекло врезается в кожу. Может, если он сделает это достаточно резко, порежет артерию. Или ударится так, что потеряет сознание. Или он просто схватит руль, дёрнет в сторону, и они врежутся в одно из чёртовых деревьев. Он откидывается на спинку сиденья, повернувшись к Ёнджуну. Машина подпрыгивает на ухабах, голова Субина стучит о подголовник, вызывая лёгкое головокружение. Солнце исчезло за горизонтом, оставив их в темноте. Лунный свет серебром ложится на лицо Ёнджуна, подчёркивая жёсткую линию сжатой челюсти. Его взгляд сосредоточен на дороге, и Субин знает: тишину лучше не нарушать. Это тот тип поездки, что растягивает время и разбавляет эмоции. Субин смотрит в окно, наблюдая за звёздами. Они такие же, как дома. Его родители, возможно, смотрят на них сейчас. Они вообще его ищут? Они хотя бы знают, что его больше нет? Или они уже перестали ждать? Он жалеет, что оттолкнул всех. Жалеет, что отгородился от людей, которым когда-то не было на него плевать. Не то чтобы он этого хотел. Просто легче тонуть в одиночестве, чем видеть, как тебя медленно покидают. И всё же… Субин вспоминает тот день. Вспоминает, как Ёнджун помог ему пережить паническую атаку. Он не должен был этого делать. Он мог просто отстраниться, позволить Каю разобраться. Но он помог. Ёнджун был милым. Настолько милым, что Субин моргнул дважды. — О чём ты думаешь? — нарушает тишину Ёнджун. Субин откидывает голову на спинку сиденья, затем медленно поворачивает её в сторону, ловя взгляд Ёнджуна. Тот то и дело мельком смотрит на него, но быстро возвращает внимание к дороге. Кажется, ему не столько интересно, сколько просто хочется заполнить тишину. — Ни о чём. Ёнджун хмыкает, словно ожидая этот ответ, и вновь замолкает. Субин вздыхает и меняет позу, сворачиваясь на сиденье так, чтобы оказаться лицом к нему. Удобно ли? Нет. Но сейчас ему плевать. — Вообще-то… — он прикусывает губу, колеблясь. Он не знает, как правильно задать этот вопрос, чтобы не показаться глупым. И уж точно не хочет, чтобы Ёнджун подумал, будто ему не всё равно. — В тот день, когда у меня была паническая атака… как ты узнал, что делать? Ёнджун пожимает плечами: — Просто импровизировал. — Не верю, — возражает Субин, не сводя с него глаз. — Ты говорил так, словно уже проходил через это. А сам ты не похож на человека, который знает, что такое паника. Ёнджун молчит. — Это был Кай? Опять ничего. — То есть да, — заключает Субин. Он отворачивается и вытягивает ноги, лениво играя с краем рубашки. В машине тихо, но не настолько, чтобы заглушить шум его мыслей. Спустя несколько секунд раздаётся тихий, непривычно приглушённый голос Ёнджуна: — Сначала я не знал, что делать, — он сжимает руль так сильно, что белеют костяшки. — Иногда он кричал по ночам так, что я всерьёз думал, будто он умирает. Он выглядел испуганным, но я не понимал, почему. Когда это случалось… он был как будто другим человеком. И ничего из того, что я делал, не помогало. Субин открывает рот… и тут же снова его закрывает. Ёнджун редко говорит о чём-то личном. Нет — никогда не говорит. И он понятия не имеет, как на это реагировать. — Иногда ему всё ещё тяжело, но сейчас намного лучше, — поясняет Ёнджун, глубоко вздыхая. — А у тебя когда начались? — Несколько лет назад, — Субин опускает взгляд, устремляя его в пустоту перед собой. — С моим отцом кое-что случилось, и с тех пор всё пошло под откос. Панические атаки стали невыносимыми. Я оттолкнул всех, кто мог бы помочь, и это только ухудшило ситуацию, — он усмехается, но в этом звуке нет ни капли веселья. Скорее горечь. — Но я сам так сделал. Так что мне не на что жаловаться. Он испортил всё. Всегда портит. Семья, друзья — каждую связь он разрушал своими же руками. Он отталкивал людей, пока они не уходили. Потому что они всегда уходят. — Твой отец такой же дерьмовый, как и твоя мать? Субин замирает. Воздух вырывается из лёгких, как будто его только что ударили в солнечное сплетение. Слова Ёнджуна звучат насмешливо, презрительно, как будто его откровенность ничего не значит. В горле встаёт ком, который он тщетно пытается проглотить. Он никогда ни с кем не говорил о своём отце. И теперь, когда его боль так легко обесценили, ему кажется, что ещё одна часть его души растворилась в пустоте. В кабине воцаряется тяжёлая тишина. Воздух застывает, вязкий и густой, и Субин не понимает, почему вообще ожидал другого. Это же Ёнджун. Он сам был глуп, поверив, что тот может проявить сочувствие. Грузовик останавливается, дёрнув его вперёд. Субин отрывается от мыслей и моргает, пытаясь прийти в себя. — Ёнджун… — голос у него тихий, почти шёпот. — Мы… заблудились? Где мы? Ёнджун не отвечает. Его пальцы сжимаются на руле так сильно, что костяшки белеют. Двигатель заглох, и теперь в кабине слышно только их дыхание. Наконец, Ёнджун поворачивается к нему, его взгляд становится тёмным, непроницаемым. — Мне нужно, чтобы ты доверял мне, Субин, — говорит он низким голосом. Это напряжённый и захватывающий отрывок. Я могу его улучшить, сделав текст более плавным, эмоционально насыщенным и кинематографичным, усиливая саспенс. — Я тебе не доверяю, — Субин смотрит на него, чувствуя, как холодный узел тревоги сжимается в животе. — Почему мы вообще здесь? — он бросает взгляд в окно, пытаясь разглядеть очертания здания. — Это что… амбар? — Склад, — ровно отвечает Ёнджун. — Дай мне руки. — Если ты боишься темноты и хочешь, чтобы я держал тебя за руку, просто скажи. В этом нет ничего постыдного. Я в пять лет тоже боялся. — Ты вообще умеешь молчать? — Резкие слова обрубают воздух. Прежде чем Субин успевает что-то ответить, Ёнджун хватает его за запястья одной рукой, а другой рывком открывает бардачок. — А я-то думал, тебе нравится мой острый язык, — с усмешкой бросает Субин. — Решил, что это тебя заводит, раз ты постоянно устраиваешь мне эти… сцены. — Мне нравится твой рот, Субин, — хмыкает он, продолжая копаться в бардачке. — Особенно, когда он закрыт. Ты так гораздо менее раздражаешь. В этот момент он достаёт из ящика моток верёвки. Дыхание Субина сбивается. Его взгляд замирает на толстой плетёной бечёвке, и инстинкт берёт верх — он дёргается, пытаясь вырваться. Но Ёнджун оказывается быстрее. Резкий захват за запястье, сжатие прямо на порезе — резкая боль вспыхивает в руке, и мир на секунду мутнеет. Сердце бешено колотится, голова гудит. Что, чёрт возьми, он делает? Субин пытается разобраться в происходящем, но мысли хаотично скачут в голове. Ёнджун собирается его убить? Поэтому он не взял с собой Кая? Краска отливает от лица, когда верёвка сжимается вокруг запястий, впиваясь в кожу. Дверь со скрипом распахивается, и Субина буквально вытаскивают наружу. Его ноги подкашиваются, он спотыкается, но Ёнджун удерживает его, сжимая руку. — Просто сохраняй спокойствие, — тихо говорит он, толкая его вперёд. — Так будет проще для нас обоих. Если закричишь — убью. Если попробуешь убежать — убью. Если… — Если попытаюсь бороться, ты меня убьёшь, — заканчивает за него Субин, криво усмехаясь. — Да, я понял. Земля под ногами неровная, он несколько раз оступается, пытаясь удержаться на ногах. Холодный воздух впивается в открытую кожу, а верёвка на запястьях жжёт огнём. Он пытается запомнить всё: запахи, звуки, ощущения. Если ему удастся выбраться, он должен будет объяснить, что с ним произошло. Дверь скрипит, когда его затаскивают внутрь. Темнота. Она проглатывает его целиком.Пыль висит в воздухе, забивается в горло, заставляет кашлять. В помещении сыро, липкая влага оседает на коже. И запах. гниющего мяса. Субина ведут вперёд, его шаги гулко отражаются от стен. В груди нарастает паника, дыхание становится прерывистым. Что он собирается делать? Почему? Сердце болезненно колотится, словно пытается вырваться из груди. — Расслабься, — шепчет Ёнджун. По позвоночнику пробегает дрожь. Как, чёрт возьми, он должен расслабиться, если связан на каком-то складе в глуши? И тут… — Мы здесь! — резко выкрикивает Ёнджун. Звук эхом разносится по помещению. Сразу же над головой вспыхивают лампы. Яркий флуоресцентный свет режет глаза, наполняя комнату резким желтоватым сиянием. Субин застывает. А затем его дыхание срывается. Его глаза расширяются от ужаса. Они в скотобойне. Воздух здесь вязкий, душный, пропитанный металлическим запахом крови. Стены заляпаны багряными пятнами. В нескольких шагах от них стоит металлический стол, покрытый тёмной, липкой жидкостью. На пропитанном кровью полотенце лежит массивный мясницкий нож. С потолка свисают крюки, на которых покачиваются… Тела… Не животных. Людей. Страх парализует его тело. Он хочет закричать, вырваться, убежать, но не может. Даже дышать тяжело. Всё, что он может — это смотреть. Смотреть на трупы, пытаться осознать происходящее, понять, как он здесь оказался. Он в ловушке. Как ягнёнок, которого ведут на убой. И единственная мысль, которая с оглушительным эхом бьётся в голове: он умрёт. — Нет! — вопит Субин, дёргаясь в захвате Ёнджуна. — Блять, Ёнджун! Отпусти меня! Он извивается, пытается вырваться, но хватка Ёнджуна не ослабевает. Он держит его крепко, вдавливая в себя. Субин чувствует, как ноги становятся ватными, как тело дрожит. — Это он? — звучит чужой голос. Холодный, выверенный, почти доброжелательный. Субин молится, чтобы Ёнджун солгал. Передумал. Увёл его отсюда. Но Ёнджун только тяжело выдыхает: — Да. Чужие шаги медленно приближаются, хрустят по чему-то твёрдому, ломкому. Не смотри. Он зажмуривается, заставляя себя поверить, что всего этого нет. Что это не с ним. Но холодная, липкая рука резко хватается за его подбородок, разворачивая лицо в сторону. От неожиданности он дёргается, приглушённый всхлип вырывается сам по себе. Он надеется, что никто этого не заметил. Но мужчина хрипло усмехается. Они услышали. — Смотри на меня, сладкий, — его голос ласковый, тягучий, пропитанный какой-то тошнотворной нежностью. — Я хочу видеть твои глаза. Субин отворачивается, пытаясь избежать чужого взгляда. Но Ёнджун держит его крепко. — Ёнджун, прошу… — он срывается на шёпот. Он умоляет. Он готов на что угодно. — Пожалуйста, не надо. Прости меня. Ёнджун не отвечает. Не двигается. Бежать некуда. Сопротивляться бессмысленно. Поэтому он подчиняется. Открывает глаза. Свет режет, он моргает, пытаясь привыкнуть к мерцанию ламп. И когда взгляд наконец фокусируется на мужчине перед ним, его выворачивает. На него смотрит оно — нечто. В пятнах, в морщинах, в язвах. Гнилая ухмылка растягивается в уродливой гримасе, из-под пересохших губ выглядывают жёлтые, кривые зубы. Глаза покрасневшие, налитые кровью. Они не моргают. Субин не может дышать. — Ты принёс? — голос Ёнджуна звучит бесстрастно. Мужчина кивает, засовывает руку в карман и достаёт крошечную серо-чёрную флешку. Молча передаёт её. И в следующий миг Ёнджун отпускает его. Субин пошатывается. Он чувствует, как его накрывает новая волна паники. Он знал, что Ёнджун был не самым лучшим человеком. Но… но не настолько. — Там всё? — До последнего байта, — подтверждает мужчина. — Имена, даты, весь план. — Хорошо. Мы закончили. Он разворачивается и идёт к выходу. Он уходит. Даже не смотрит на него. Не говорит ни слова. И только когда его шаги начинают стихать, Субин понимает, что происходит. Но Ёнджун даже не оборачивается. Вместо этого пальцы мужчины сжимаются на его коже. Сильные, цепкие, мерзкие. Субин дёргается, бьётся, пытается вырваться, но его впечатывают в стену. — Слушай меня внимательно, мальчик, — голос режет, как наждак по кости. Мужская ладонь зажимает ему рот, не давая даже вдохнуть. — Ты будешь молчать. И ты сделаешь всё, что я скажу. Субин слабо кивает. Он не доверяет своему голосу. Слова просто не выходят. Он боится. Нет. Он в ужасе. Во что, чёрт возьми, впутался Ёнджун? Пальцы снова скользят по его коже. Субин вздрагивает, отворачивается, пытаясь избежать прикосновений. — Прекрати, — его голос дрожит. Он снова дёргается, в этот раз удачно, отшатываясь на расстояние вытянутой руки. Но он знает, что это ненадолго. А затем… Всё происходит слишком быстро. Вспышка света. Оглушительный звук. Металлический привкус на языке. Кровь. Тёплая, липкая, разливающаяся вокруг. Его ноги не выдерживают, он оседает на пол. Тёмная лужа растекается вокруг него, отражая подвешенные над ним тела. Что-то мокрое липнет к коже. Он поднимает дрожащую руку. Кровь. Мир дробится на обрывки. Взгляд Ёнджуна. Разорванный череп мужчины на полу. Тела, качающиеся на крюках. Кадры. Один за другим. Как фильм, в котором его никогда не должно было быть. Звон в ушах становится всё громче, заглушая окружающий мир. Даже зрение мутнеет, краски превращаются в размытые всполохи света. Он ощущает, как уходит в небытие, как сознание медленно угасает. Где-то далеко сквозь пелену он слышит голос Ёнджуна, чувствует, как сильные руки обхватывают его, удерживают на ногах. А потом всё исчезает.

***

Крик пронзает его сознание, вырывая из пустоты. Он моргает, не сразу понимая, где находится. В воздухе витает лёгкий запах — аромат одной из свечей Кая. Они в хижине. Тело налито свинцовой тяжестью, словно его придавило глыбами камней. — Это не его кровь. Голос Ёнджуна звучит близко. И одновременно так далеко. Субин опускает взгляд и хмурится. Ёнджун держит его за талию, практически волоча по комнате. Они были на складе. — Субин, — голос Кая пробивается сквозь туман в голове мягкий, уверенный. Субин никогда не думал, что однажды почувствует столько тепла в его словах. — Ты меня слышишь? Субин, посмотри на меня. Комната плывёт перед глазами. Он пытается повернуть голову в сторону голоса, но всё расплывается. Он сидит на диване. Но когда? Как он сюда попал? Они были на складе. Почему он не помнит, как ушёл оттуда? Кто-то касается его лица, но он не может разобрать, кто именно. И в этот момент в сознание врывается другой образ — его рука на его коже. Паника обрушивается на него волной, дыхание сбивается, он резко отталкивает чужие руки. Запах гниющей плоти, влажный воздух, мерцающий свет. Глухие шаги Ёнджуна. Его собственные крики, отражающиеся от стен. Выстрел. Кровь… Пол, лицо мёртвого человека, его собственные руки — липкие, тёплые от крови. Она повсюду. Лицо, ладони, одежда. Вся комната окрашена в алый, и когда его желудок не выдерживает, на полу появляется новый слой — густая розоватая рвота. Кровь этого человека везде. — Я достал флешку. Он чувствует её вкус во рту, ощущает жжение в глазах. Кровь брызгами покрывает его кожу, пятна рассыпаны по рубашке, по рукам, словно хаотичный узор. Он закрывает глаза — и видит кровь. Открывает — и всё ещё видит кровь. Голоса вокруг становятся громче, заглушая друг друга. Субин моргает, пытаясь прийти в себя. Всё возвращается к нему медленно, как проявляющееся фото в тёмной комнате. Только это снимки, которые он не хочет видеть. Он не может их развидеть. Не может перестать видеть тело на полу, тёмное пятно, растекающееся из раны на его голове. Не может перестать чувствовать этот запах. Чем больше он думает об этом, тем тяжелее становится дышать. Грудь сдавливает, воздух не проходит. — Он не привык к этому, Ёнджун. — Голос Кая доносится словно издалека. — Он не рос в таких условиях, как ты. Субин заставляет себя поднять голову. Его руки всё ещё в крови. Кай стоит перед ним, стиснув кулаки. — Я должен был… — Нет, не должен был. — Кай перебивает, голос дрожит от гнева. — Ты мог достать её по-другому. Я мог помочь. Почему ты так одержим разрушением его жизни? Что он тебе сделал? Ёнджун сжимает челюсти. — Его мать— — Нет. — Кай качает головой. — Не его мать. Что он тебе сделал, Ёнджун? Ты говорил, что мы не такие, как наши родители. И всё равно обвиняешь его в том, в чём он даже не виноват. Это тебя вообще не касается. Крики пробивают его череп, звенят в ушах. Субин пытается сказать им говорить тише. Но из его рта не вырывается ни звука. Ёнджун нахмуривается. — Ты должен быть на моей стороне. — Только не в этот раз. Ёнджун раздражённо рычит, хватает Кая за рукав, не давая уйти. — Ты с самого начала знал о плане. Почему вдруг ты так удивлён? — Потому что я не знал, что он включал в себя это! — Кай резко отталкивает его. — Ты сказал, что хочешь отомстить своему отцу. Но ты никогда не говорил про… про это, — он тяжело вздыхает, проводя ладонями по лицу. — Ёнджун, — теперь его голос тише. — Я был с тобой во всём. Я защищал тебя перед всеми. Ты знаешь, что я всегда буду тебя любить. Но это? Это неправильно, Джун. Субин не понимает, о чём они говорят. С какого момента Кай так заботится о нём? Ёнджун смотрит на него, губы плотно сжаты. — Ты знаешь, что я делал и хуже. Кай печально улыбается. — Но это не делает тебя лучше. Тишина. На этот раз Ёнджун ничего не отвечает. В кои-то веки. Кай опускается перед Субином на колени, осторожно берёт его за руки, несмотря на кровь. — Прости за весь этот шум. Ты в порядке? Он улыбается, но улыбка получается натянутой. Субин не отвечает. Он просто смотрит вниз. На руки. Они всё ещё дрожат. Он вырывает их из хватки Кая, прижимая к груди. — Тебе стоит принять душ, это поможет.

***

И Кай был отчасти прав. Вода обжигающе горячая — отчаянная попытка смыть алое пятно, въевшееся в его кожу, ставшее второй оболочкой, напоминанием о случившемся. Он трёт руки до крови, но кровь не уходит. Сколько бы он ни тер, она всё равно остаётся. Перед глазами снова и снова всплывают глаза мужчины, его пристальный взгляд, кровь, стекающая по бледному лицу. В последний раз он видел столько крови, когда его отцу стало плохо, он упал с лестницы и ударился головой о перилла. Ему тогда было четырнадцать. Это до сих пор перед ним, будто произошло вчера: встревоженное лицо отца, идеально отражающее страх матери, — этот образ навсегда врезался в его память. Он трёт сильнее, надеясь стереть и прошлое, и настоящее. Но воспоминания не уходят. Они слишком отчётливы, слишком реальны. Его горло всё ещё болит от криков. Вода в сливе становится мутно-красной. Всё вокруг окрашивается в алый. И вот опять — дыхание становится поверхностным, рваным, края зрения расплываются. Пространство сжимается вокруг него, стены ванной угрожают сомкнуться. Его ноги дрожат, и он, не удержавшись, медленно опускается на холодный, мокрый пол. Зажмуривает глаза, но это не спасает: из его горла вырывается ещё один крик, леденящий кровь, когда сцены в голове продолжают проигрываться снова и снова. Он должен избавиться от этой крови. Она впиталась в его кожу, жжёт её, прожигает насквозь. Ему нужно её убрать. Всё убрать. Инстинктивно он закрывает уши руками, пытаясь заглушить звон в голове. Но он не исчезает. Он становится только громче, оглушает его. — Чёрт, Субин, да ты ошпаришься, — шипит Ёнджун, уменьшая температуру воды. — Ты что, совсем рехнулся? Хочешь содрать с себя кожу? И, возможно, в этом весь смысл. Потому что если его кожа сгорит, на ней больше не будет крови этого человека. Субин качает головой, прижимая её к коленям, сжав веки до боли. — Сотри это, — его голос дрожит, едва слышен, скорее похоже на слабый всхлип. — Пожалуйста, просто сотри это… Он крепче зажимает уши, сжимает глаза. — Сотри! Он вздрагивает, когда руки Ёнджуна касаются его головы, и резко отталкивает их. — Я пытаюсь помочь, — тихо говорит Ёнджун. Его голос едва различим сквозь шум воды. — Позволь мне. Просто дыши, а я уберу кровь. Субин не понимает, с чего вдруг Ёнджун стал таким мягким. Наверное, Кай что-то ему сказал. Может, он чувствует себя виноватым. А может, просто пытается таким образом заполучить его расположение, будто это хоть как-то исправит то, что он сделал. Но если Ёнджун может это остановить… Он готов позволить ему. Его веки дрожат, приоткрываются. Он наблюдает, как алые разводы смешиваются с мыльной пеной и исчезают в сливе. Никто не говорит ни слова. Ёнджун продолжает осторожно смывать с него кровь, его пальцы мягко массируют кожу головы. И даже когда он касается места, где Субин ударился о стену, боль никуда не уходит. — Посмотри на меня, — говорит Ёнджун спустя несколько минут. Субин нехотя поворачивает голову, затаив дыхание, когда Ёнджун касается его лица грубоватой тряпкой. Это, наверное, самое бережное, что тот когда-либо с ним делал. — Это просто кровь, — тихо добавляет он. — Она смывается. Но Субин качает головой. Нет. Ёнджун не понимает. Он не понимает. Как он может делать это снова и снова и ничего не чувствовать? — Дыши, Субин, — голос Ёнджуна звучит ровно, спокойно, пока он мягко проводит тряпкой по его щеке. — Ты снова задерживаешь дыхание. Субин резко выдыхает, только сейчас осознав, что действительно не дышал. Когда Ёнджун заканчивает, он выжимает тряпку и вешает её на край ванны, затем берёт полотенце и кладёт его рядом. — Ты в порядке? — спрашивает он, усаживаясь рядом. Субин смотрит на воду, теперь уже прозрачную, стекающую в слив. Всё кончено. Но почему его кожа до сих пор кажется грязной? — Субин? Тот не отвечает, только прижимает щеку к колену и поворачивается к Ёнджуну. Он так сильно его ненавидит. — Что? Почему ты так смотришь на меня? Субин глубоко вдыхает через нос и снова отворачивается, больше не в силах видеть его. — Надеюсь, ты понимаешь, что ты — худшее, что когда-либо со мной случалось.