Black Shadow

— Не двигайся, — бормочет Субин, прижимая тёплую влажную тряпку к губе Кая. Он внимательно следит за выражением младшего, который слегка морщится от боли. Субин знает, что это неприятно, но быть нежнее уже невозможно. Губа распухла, на коже проступают первые фиолетовые пятна, синяк медленно проявляется. — Больно? — спрашивает он с тревогой в голосе. Он и так уверен, что больно. Последние недели Ёнджун будто использовал его личным мешком для битья, удовольствия в этом мало. Но Субин и представить не мог, что тот направит свою ярость на Кая. И в какой-то степени он бы предпочёл, чтобы удар достался ему. — Немного… Хотя, наверное, больше задевает не физически, а морально, — отвечает Кай, пытаясь натянуть слабую улыбку. Он устраивается ближе к Субину, который сидит на краю кровати, по-привычке скрестив ноги, и всё ещё прижимает тряпку к губе Кая. Время от времени он переворачивает ткань, давая ей впитать кровь, прежде чем использовать чистую сторону. — Всё в порядке, заживёт, — отмахивается Кай. Субин сжимает тряпку крепче. Раздражение нарастает с каждой секундой. — Кай, ты не можешь вечно всё замалчивать. Однажды он зайдёт слишком далеко, — хмурится он. Ёнджун — это бомба с часовым механизмом, и вопрос только в том, когда и кто именно окажется рядом в момент взрыва. — Возможно, — вздыхает Кай, обдумывая его слова. — Но он — всё, что у меня есть. У меня и так проблем хватает… Если бы не Джун… — Он и есть причина всех твоих проблем, — резко перебивает его Субин, убирая тряпку, когда наконец прекращается кровь. — Всё, вроде бы кровотечение остановилось. Похоже, жить будешь. — Спасибо, — вздыхает Кай, откидываясь на спинку кровати. Он безучастно смотрит в потолок, словно в его больших глазах и мысли не осталось. Его волосы мягкими прядями ложатся на колено Субина, касаясь изношенной ткани его спортивных штанов. Технически, вся одежда на нём принадлежит Ёнджуну, но Кай уже давно присвоил себе несколько вещей. — Я просто не понимаю, — тихо говорит он. — Он никогда так себя не вёл. Особенно по отношению ко мне. Субин кладёт тряпку на прикроватную тумбочку, мельком глядя на будильник, который до сих пор не подключил. Удивительно, что Ёнджун до сих пор не заметил, что тот всё это время выключен. Но, по правде говоря, без тикающего звука и мигающего красного света засыпать стало куда легче. Субин тихо гудит себе под нос, перебирая пальцами прядь Кая, упавшую на его колени. — Я серьёзно, — хмурится Кай, переводя взгляд с потолка на Субина. Тот тут же замирает, сосредоточив всё внимание на нём, всё ещё держа тёмную прядь в пальцах. — Он раньше никогда таким не был. Они с самого начала сидят в комнате Ёнджуна, с того момента, как тот ушёл, хлопнув дверью и не сказав ни слова ни одному из них. Иронично, что именно он ведёт себя так, будто имеет право злиться после всего, что натворил. Хотя Субин сильно сомневается, что Кай сейчас вообще хочет иметь с ним хоть что-то общее. — Я тебе верю, — тихо отвечает он, проводя рукой по волосам Кая, давая прядям спокойно скользить между пальцами. — Почему бы нам просто не уйти? Мы наверняка найдём, где остановиться. Всё лучше, чем оставаться здесь. Кай снова поднимается с кровати, покачивая головой. — Нет, я не могу так поступить. У Ёнджуна просто случится срыв, если я его оставлю. — Кай, мне кажется, у него уже срыв, — возражает Субин. — Серьёзно, он ходит и убивает людей, как будто это ничего не значит. Разве тебя это не пугает? — Я не говорил, что не пугает, — Кай на мгновение замолкает. — Но он много пережил. Субин качает головой: — Много кто через что-то проходит, но это не даёт права разносить людям головы из-за своих травм. Кай морщит нос: — Не говори это так. — Но ведь это правда, и мы оба это знаем. Я понимаю, ты его любишь, Кай, но ты не сможешь его починить. — Он берёт Кая за руку и крепко сжимает её. — Просто подумай об этом, хорошо? Снаружи раздаётся громкий лязг, характерный металлический звук закрывающейся дверцы грузовика. Кай закрывает глаза и медленно выдыхает через нос. — Прекрасно, — бормочет он, уже вставая с кровати. — Похоже, кто-то всё-таки соизволил вернуться домой. Он избегает взгляда Субина, и двигается довольно быстро: хватает одеяло с кровати и разворачивается, собираясь уйти. Субин нахмуривается, растерянно глядя на него: — Ты уходишь? Почему бы тебе не остаться здесь, со мной? Он может и на диване поспать, в конце концов. — Всё нормально, — голос Кая звучит непривычно ровно и холодно. Он на секунду замирает. — Мне пора спать. Увидимся утром, Субин. Субин провожает его взглядом, и неприятное чувство сжимает живот. Он сам толком не понимает, почему вдруг так переживает за Кая, но мысль о том, что тот остаётся один после всего, что произошло, ужасно невыносима. — Кай? — окликает он, чуть громче, чем нужно, с надеждой, что тот вернётся. Но когда дверь в комнату Кая тихо захлопывается с характерным щелчком, Субин понимает, что уже поздно. Он тяжело вздыхает, откидываясь на изголовье кровати и закрывая глаза. Сколько бы ни было в нём тепла к Каю, всё, что связано с Ёнджуном, сейчас неизменно отнимает силы. И всё же Субин не может избавиться от чувства, что Кая беспокоит не только возвращение Ёнджуна домой. Спустя несколько мгновений раздаётся приглушённый звук шагов. Кто-то тихо толкает дверь, и она скрипит на петлях. Субин открывает глаза и поворачивает голову на звук. На пороге стоит Ёнджун, нахмуренный, с тревожным выражением на лице. Затем он оборачивается, явно бросая взгляд на закрытую дверь в комнату Кая. — Кай уже лёг спать? — спрашивает он, голос заметно тише обычного. — Странно, он ведь обычно засыпает намного позже. Субин кивает, чувствуя, как в горле встает ком. В Ёнджуне что-то не так, и не в привычном, знакомом смысле. — Наверное, просто устал, — бормочет он, стараясь звучать безразлично. Ёнджун не отвечает. Он просто ставит сумку на прикроватную тумбочку и садится на край кровати. Субин наблюдает за ним пристально, с нарастающим беспокойством. Внутри всё сжимается от какого-то странного, гнетущего ощущения. Он не может объяснить это чувство, но что-то определённо не так, как будто в любую секунду может случиться нечто плохое. Может, дело в том, что он уже привык к тому, как Ёнджун взрывается в самые непредсказуемые моменты. А может, дело действительно в том, что сейчас происходит что-то гораздо серьёзнее. Как бы то ни было, его живот сковывает тяжестью, и от этого не отделаться. Тишина затягивается куда дольше, чем хотелось бы. Субин ёрзает, ощущая, как напряжение в комнате растёт с каждой секундой. Он даже не может попытаться уснуть. Ёнджун занял его сторону кровати, перегородив путь, не давая возможности прилечь. Да, он точно не ошибся. Что-то в обстановке изменилось. И это «что-то» определённо не к добру. Ёнджун тяжело выдыхает, встаёт и начинает снимать обувь. — Я принёс тебе ужин, — кивает он в сторону пакета на тумбочке, направляясь к комоду. Субин смотрит на пакет, тонкий, прозрачный пластик с логотипом какого-то заведения на вынос, о котором он раньше даже не слышал. Его взгляд скользит к Ёнджуну, потом снова возвращается к пакету. — И в чём тут подвох? Он хмурится, когда Ёнджун фыркает, коротко и без тени веселья. — Может, я просто не хочу, чтобы ты с голоду помер? Серьёзно, не ищи смысл во всём. Просто подумал, что ты, возможно, голоден. Субин поднимает бровь. — И ты вот так внезапно решил проявить заботу? — Ты не можешь хотя бы раз просто поблагодарить? — раздражённо бросает Ёнджун. Они больше не обмениваются ни словом и в комнате вновь воцаряется тишина. Субин тянется к пакету, достаёт маленький контейнер из пенопласта и ставит его себе на колени. Как бы ему ни хотелось сейчас устроить очередную словесную перепалку с Ёнджуном, голод берёт над ним верх. Он достаёт несколько картофелин фри и засовывает их в рот все сразу. Ёнджун тем временем стягивает помятую футболку, которую носил весь день, и небрежно бросает её на пол. Субин краем глаза всё же бросает на него взгляд: неосознанный, импульсивный, продиктованный скорее любопытством, чем чем-то большим. Или, по крайней мере, он сам хочет в это верить. Вряд ли он решился бы повторить такое ещё раз. У него перехватывает дыхание, когда Ёнджун чуть поворачивается и обнажает спину. Субин забывает даже дожевать еду во рту. Это первый раз, когда он видит Ёнджуна без рубашки. Первый раз, когда замечает шрамы, прорезанные по его коже. Неделей ранее он заметил парочку на плечах, но не знал, что всё куда глубже. Они тёмные, рваные, словно странная, запутанная карта, расчерченная вдоль позвоночника. И разве это неправильно испытывать к нему сочувствие? — Хватит пялиться, — бурчит Ёнджун, резко оборачиваясь и натягивая через голову худи. Субин тут же отводит взгляд, ощущая, как щеки заливает жар. Он поспешно тянется за очередной картошкой. — Я и не пялился, — отвечает он слишком быстро, слишком резко, хотя оба знают, что это ложь. Субин закатывает глаза, когда Ёнджун бросает на него многозначительный взгляд, выпуская раздражение в виде тяжёлого выдоха. — Они болят? — вопрос срывается с губ раньше, чем он успевает осознать, что вообще говорит. Ёнджун забирается на кровать рядом, пододвигает подушку к стене и откидывается на неё, развернувшись лицом к Субину. — Ты правда пытаешься изобразить, будто тебе не всё равно? — усмехается он, с ноткой горечи в голосе, но, по крайней мере, не отмахивается от вопроса. — И вообще, разве ты не говорил, что не пялился? Субин снова закатывает глаза. — Это твой отец сделал? — осторожно уточняет он. Ёнджун не отвечает, просто тянется к картошке из контейнера и откусывает кусок. Субин молча ставит коробку между ними, давая понять, что ему не жалко, и сам меняет положение. Теперь он сидит прямо напротив Ёнджуна. Внутри, противоречия: застарелая неприязнь к этому человеку и навязчивое желание просто поступить по-человечески. — Что с тобой случилось? — тихо спрашивает Субин. Вопрос звучит неловко, почти бестактно, как будто он переступил какую-то границу. В глубине души он и не ждёт ответа — слишком часто убеждался: Ёнджун отвечает только тогда, когда сам решит, когда это может сыграть в его пользу. — Заткнись. — Почему ты так себя ведёшь? — раздражённо выдыхает Субин. — Ты иногда такой мудак, ты в курсе вообще? — Если бы ты хоть на минуту перестал задавать мне вопросы, я бы, пожалуй, показал тебе куда более интересное и полезное применение твоего рта, Субин. Субин раздражённо хмурится, хватает подушку, лежащую рядом. — Ты просто… блять... — с силой бьёт Ёнджуна по плечу. — Отвратительный… — ещё один удар, сильнее. — Мерзкий. Но как только Ёнджун перехватывает его запястье и резко тянет к себе, подушка тут же выскальзывает из рук. Второй рукой Субин инстинктивно упирается в стену рядом с головой Ёнджуна. Их лица на опасно близком расстоянии и почти что касаются. Он чувствует тёплое дыхание Ёнджуна на своей щеке и видит, как мягкая тень от ресниц ложится на кожу. В этот момент всё рушится: мысли, слова, дыхание — всё переплетается в один сплошной, неразборчивый шум в голове. Он просто смотрит. Свет в комнате мягко очерчивает черты лица Ёнджуна: резкие скулы, приоткрытые губы, сосредоточенный взгляд. Это не тот взгляд, который он привык видеть, не наполненный презрением или злостью, а пристальный, сосредоточенный… отражающий ту же самую напряжённую эмоцию, что чувствует и он сам. Воздух между ними густеет. Субин с трудом сглатывает, его сердце колотится, как бешеное. Во рту пересохло, и он совсем не уверен, что сейчас способен связать хоть одно внятное слово. Когда Ёнджун склоняется ближе, губы почти касаются его уха, Субин невольно закрывает глаза. — Ты краснеешь, Субин, — шепчет тот, голос тёплый, хрипловатый, с оттенком насмешки. Субин чувствует, как жар заливает лицо, он и резко отстраняется. Внутри всё переворачивается: паника, тревога, желание сбежать подальше. Он по-настоящему ненавидит Ёнджуна. Достав из пенопластовой коробки что-то отдалённо напоминающее подгоревшее куриное филе, Субин откусывает кусок, изо всех сил стараясь сделать вид, будто ничего не произошло. Он избегает взгляда Ёнджуна, хотя чувствует, как тот прожигает его взглядом, уставившись на еду. Ничего не было, Субин. Возьми себя в руки. Одна вещь, которую Субин, кажется, никогда не сможет понять — это сам Ёнджун. Перепады его настроения бывают настолько резкими, что Субин всерьёз боится, что у него когда-нибудь начнётся эмоциональное сотрясение. В одну минуту всё спокойно, Ёнджун сдержан и почти уравновешен, а уже в следующую он уже орёт и швыряется вещами без всякого предупреждения. Это оставляет внутри постоянный ком, тревожное предчувствие, потому что невозможно угадать, в каком состоянии он на самом деле. И Субин пытался понять. Он пытался разговаривать, вникать, даже обсуждать это с ним, но всякий раз это лишь злило Ёнджуна. Тот неизменно отмахивался: "Это не твоё дело." Но при всём, что он натворил, за всё это время Субин ни разу не слышал от него извинений, даже перед Каем, после всего произошедшего. — О чём думаешь? — спрашивает Ёнджун, протягивая руку и беря ещё одну картошку фри. — Вид у тебя какой-то... потрёпанный. — Я тебя не понимаю. — Правда? — Ёнджун удивлённо наклоняет голову, как сбившийся с толку щенок. — Я же открытая книга, Суби. Субин морщит нос от прозвища, но сдерживается. Сейчас у него нет ни сил, ни желания вступать в этот идиотский диалог. — Открытая книга? — он горько усмехается. — Ты, скорее, запертый сейф. Сломанный, к тому же. И если бы ты и правда был книгой, могу поручиться, внутри не было бы ни слова. Ёнджун изображает обиду: — Ауч. — Он скрещивает ноги, зеркально повторяя позу Субина. — Ладно, задай мне вопрос. — Что ты, блять, сейчас из себя строишь? — раздражённо бросает Субин, захлопывая контейнер с едой и ставя его обратно на тумбочку. — С тобой реально что-то не так, Ёнджун. Ты не можешь сначала срываться на мне каждый раз, когда я что-то спрашиваю, а через пару минут делать вид, будто тебе всё это в кайф. — Сейчас я не против вопросов, — пожимает плечами Ёнджун. — Провались, — выдыхает Субин, машинально почесывая уголок глаза. Ёнджун не просто действует ему на нервы — он превращает головную боль в мигрень. — Почему ты такой? — Ну, — протягивает Ёнджун, постукивая пальцами по коленям, — как ты сам удачно выразился, мой отец меня конкретно сломал. Субин хмурится: — Мне жаль, Ёнджун. Ёнджун поднимает взгляд, брови сдвинуты. Он уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но Субин его перебивает: — Всё, что случилось с твоей мамой... Несмотря на то, каким ты бываешь мудаком, я не думаю, что кто-то заслуживает пройти через такое. Особенно в таком возрасте. Ты ведь был всего лишь ребёнком. Ёнджун смотрит на него, его лицо ничего не выражает. И когда тишина затягивается, с каждой секундой всё ощутимее, Субин вдруг ловит себя на мысли, что хотел бы услышать хоть что-то. Ему неведомо, что он сам чувствовал бы на месте Ёнджуна. Конечно, он бы не стал причинять боль другим, но представить, какой ад это был для ребёнка, он не в силах. Через некоторое время Субин вздыхает, приподнимается на кровати и тянется к холодной лампочке у изголовья. Щёлкает выключателем, и комната тонет во тьме. Если бы он был сейчас в своей квартире, он бы возненавидел эту темноту, с его вечно неспокойной головой. Но сейчас в ней пусто. Возможно, потому что он больше не видит никакого будущего. Потому что знает: как только всё это закончится, Ёнджун его всё равно убьёт. Но эта мысль больше не пугает его. Какая-то извращённая часть его находит в ней утешение в осознании того, что однажды, возможно даже совсем скоро, всё это закончится. Он станет просто ещё одним телом в коллекции Ёнджуна, ещё одним делом, которое тот довёл до конца. Его участь была решена в тот момент, когда он впервые встретил ворона. По крайней мере, когда он умрёт, всё действительно закончится. Он будет свободен: от внутреннего безмолвного крика, от одиночества, которое точит его дольше, чем он сам может вспомнить, и от страха, который он привозит с собой из дома каждый раз. И даже если он с нетерпением ждёт того дня, он всё равно сделает всё, чтобы каждый день, проведённый Ёнджуном, стал для него адом, таким же, каким Ёнджун сделал его собственную жизнь. — Шрамы остались с давних времён, — слышится за спиной вздох Ёнджуна. Он шуршит одеялом, забираясь под него, и перекладывает подушку рядом с Субином. — И это не какая-то извращённая садистская хрень, если ты вдруг подумал об этом. — Не думал, — Субин не открывает глаз, ровно дыша носом. — К тому же, ты как-то не производишь впечатление человека, способного затащить кого-то в постель. — Ты в курсе, что у меня вообще-то были отношения, да? — Жаль беднягу, — фыркает Субин, перекатываясь на другой бок и приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть Ёнджуна в темноте. Судя по всему, разговор затянется, к его глубокому сожалению. — Он что, проиграл в споре? Ёнджун тихо усмехается, но в смехе слышится нечто натянутое, сразу за ним следует тяжёлый вздох. — Это было давно. Года три, может четыре назад? Точно не помню, да это и не важно. Он был первым человеком, с которым я был и последним. Я очень быстро понял, что вся эта чушь про "любовь" не для меня., это просто выплеск гормонов, не больше. — Полагаю, закончилось всё не слишком хорошо? Он качает головой. — Он был старше, не сильно, но достаточно, чтобы понимать, что делает. А я просто шёл у него на поводу. — Пальцы Ёнджуна машинально перебирают складки на простыне, ведут вдоль одной из линий, а потом возвращаются обратно. — Он хотел подобраться к моему отцу. Убедил себя, что сможет использовать меня, чтобы втереться к нему в доверие и получить то, что хотел, в какой-то мере у него даже получилось. С тех пор я больше ни с кем не был, это пустая трата времени. Субин тяжело выдыхает. Он и сам так чувствовал себя по отношению к большинству своих "друзей", но никогда — к человеку, к которому испытывал настоящие чувства. — Я ни разу не был в отношениях, — неожиданно выпаливает он, негромко смеясь и склоняя голову вниз, так что прядь падает ему на глаза. — Поверил бы, если бы я тебе это сказал? — Поверил бы, — кивает Ёнджун. — И поправь волосы. Он не двигается, позволяя пряди по-прежнему закрывать глаз. — Знаешь, я вроде как всегда хотел отношений, но сама мысль об этом пугает. Блять, я даже никогда не держал никого за руку, кроме своей матери, — он неловко смеётся, качая головой. — Не стоило мне это говорить… Прозвучало жалко, правда? — Не понимаю, зачем тебе это, Субин. Зачем самому себя ранить таким образом? — спустя пару секунд Ёнджун тянется и отодвигает прядь с его лица. — Почему бы нам не подстричь тебя? Волосы уже отросли с тех пор, как мы здесь. Субин тихо хмыкает: — Ну давай, если хочешь. Правда, он не до конца понимает, почему его волосы вообще так задели Ёнджуна. Хотя, стоит признать, они и правда стали длиннее, чем ему бы хотелось. Да и насколько ужасно он может его постричь? — Ещё кое-что, — бормочет Ёнджун, перекатываясь на спину. — Что? Ёнджун на секунду замолкает, поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть на Субина. Тишина между ними… на удивление уютная. Нет никакой необходимости говорить, Субин просто смотрит на него в ожидании ответа. — Как ты смотришь на то, чтобы завтра ненадолго выйти из дома?