Black Shadow

Прошла неделя с тех пор, как Ёнджун получил флешку. Целая неделя минула с того дня, как они побывали на бойне, но Ёнджун до сих пор не может заставить себя открыть файлы. Чёрт возьми, он даже не пытался, он не знает, чего ожидать, боится узнать всё, через что его отец заставил пройти мать. Он потратил годы, пытаясь заполучить эту флешку, так почему теперь его сковывает страх? Флешка лежит у него на ладони — холодное пластиковое напоминание о смерти матери. Простая, ничем не примечательная вещица, а хранит в себе столько ответов, целый мир, заключённый в крошечных цепях. Каждая деталь плана его отца, всё скрыто внутри этой серо-чёрной оболочки. Кай сказал, что поможет, разрешив воспользоваться своим ноутбуком, чтобы открыть файлы, но Ёнджун не может решиться. Он снова и снова крутит флешку между пальцами. Джун сидит здесь уже несколько часов, и только теперь всё начинает до него по-настоящему доходить. Время уходит стремительно быстро. Прошло почти две недели с тех пор, как они приехали в домик, а он нашёл лишь одного человека и избавился только от одной части уравнения. И всё же мысль о том, чтобы вот так взять и открыть флешку, заглянуть в глаза правде, она настолько пугает, что он просто отталкивает её от себя. Где-то в глубине он до боли в груди боится узнать всё до конца. Это никогда не должно было быть так трудно. Кай возвращается на кухню с ноутбуком и ставит его на стойку между ними. Субин, как обычно, выглядит безразличным, просто водит пальцем по узору на столешнице. За последние четыре дня они почти не разговаривали, не после того пьяного выброса накопившихся эмоций. Хотя Субину нечего злиться, он сам же давил на Ёнджуна, требуя ответов. Теперь все их разговоры свелись к сухому минимуму, ни один из них даже не пытается притвориться, что это нормально. И, похоже, Субин будто нарочно старается выбесить его: он каждую ночь ноет, что в комнате слишком холодно, когда не ворочается в постели. Зима на дворе, чёрт побери, что он хочет, чтобы Ёнджун с этим сделал? И, конечно, каждый такой ответ только подливает масла в огонь. — Хочешь, я сам? — спрашивает Кай, протягивая руку за флешкой. Ёнджун на секунду замирает, уставившись на протянутую ладонь. Разве не он должен это сделать? Это ведь его мать, в конце концов. Но он всё равно кладёт флешку в руку Кая, наблюдая, как тот аккуратно вставляет её в USB-порт. — Придётся чуть подождать, мой ноут иногда тормозит, — предупреждает Кай. В ответ тишина. Кай смотрит то на одного, то на другого и тяжело вздыхает. Ёнджун прекрасно понимает, как неловко сейчас Каю, но тот хотя бы попытался наладить контакт с Субином, просто не вышло. В конце концов, Субин всё ещё такой же раздражающий и тупой, и с ним невозможно иметь дело. — Что будем на ужин? — спрашивает Кай. — Я могу сварить спагетти или что-то в этом духе. — Да, спагетти нормально, — отвечает Субин с лёгкой улыбкой. — Я могу помочь, если— — Я не люблю спагетти, — перебивает его Ёнджун, уставившись на него с ленцой. — Придумай что-нибудь другое. Кай хмурится: — С каких это пор ты их не любишь? Ёнджун пожимает плечами. На самом деле, он вовсе не против спагетти, просто он против Субина. И если есть шанс повести себя как мудак, он его использует. — Почему ты всегда должен всё усложнять? — вздыхает Субин. — А почему бы тебе не заткнуться хотя бы на ёбаные пять секунд? — А почему бы тебе не подойти и не заставить меня? Ёнджун прищуривается, уже готов метнуться через стойку и выбить из Субина остатки мозгов, прежде чем Кай успевает его остановить. — О! Смотрите, — восклицает Кай, поворачивая экран ноутбука. — Наконец-то загрузилось! Идеальное время для этого ноутбука. Ёнджун заглядывает через плечо Кая, скрестив руки на груди. На экране список папок, каждая названа именем человека, имена выведены простым жирным шрифтом. Ни одно из них ему не знакомо. Он указывает на одно из имён: — Открой вот эту. Кай с неохотой кликает на файл, и на экране появляется папка с фотографиями. — Чёрт, — тихо выдыхает Ёнджун. На снимках человек, запечатлённый как будто украдкой, явно не зная, что его фотографируют. В папке абсолютно всё: фото, адреса, личная информация, куда больше, чем ему хотелось бы знать. Он пролистывает содержимое и тяжело вздыхает. Он не знает этого человека, даже не похоже на кого-то из его окружения, а он знает почти всех, с кем работает. — Всё это слишком просто, Джун, — говорит Кай. — Сомневаюсь, — отрезает тот. — Я серьёзно, — продолжает Кай. — Подумай сам. Всё это кажется слишком лёгким. Твой отец слишком осторожен, чтобы просто оставить где-то флешку с такой информацией. Тебе это не кажется странным? Ёнджуну не кажется, ни капли. Его отец — самодовольный ублюдок, и именно из-за своей самоуверенности он постоянно ошибается, это просто ещё одна из его ошибок. И когда Ёнджун, наконец, убьёт его, он позаботится о том, чтобы тот услышал каждое слово, которое он копил все эти годы. Всё, что сдерживал, всё, что так и не сказал. — Вообще-то, это и правда немного странно, — бормочет Субин. — Ну как удачно, что я тебя не спрашивал, — резко отзывается Ёнджун, метнув на него злой взгляд. — Не лезь не в своё дело. Он снова переводит взгляд на экран, в тот момент, когда Кай выходит из папки. — Вон видео, — показывает он. — Жми. Кай открывает файл, пальцы замирают над кнопкой «воспроизвести». Он поднимает глаза, ища у Ёнджуна подтверждение, прежде чем нажать, подперев голову рукой, он запускает видео. Экран остаётся чёрным. Вдруг раздаётся искажённый голос и еле слышный шёпот, тонущий в помехах и треске статического шума. — Сделай погромче, я ничего не слышу. Видео резко дёргается, рябь исчезает, и изображение начинает медленно оживать. В нижнем правом углу появляется таймкод. Цифры мелкие, но алые, мерцающие сразу цепляют взгляд. 12:03. Это его дом. Не пентхаус, где он с Каем жил последние годы, а тот самый дом детства. Единственное место в мире, где он когда-либо по-настоящему чувствовал себя в безопасности. Он уверен, что даже сейчас, заброшенный, этот дом всё ещё увешан выцветшими обоями в цветочек, которые когда-то поклеила мать. Может, внутри до сих пор пахнет цветами, которые она ставила каждую неделю, каждый раз новые. Она говорила, что цветы напоминают ей о красоте и мимолётности жизни и учат ценить каждый прожитый момент. Наверное, именно поэтому теперь он ненавидит цветы. Камера трясётся, свет в комнате тусклый. Он пытается сфокусироваться на фигуре, привязанной к стулу в гостиной. Его сердце замирает, когда он видит свою мать. Ёнджун смотрит, и сердце стягивается болью такой силы, что он почти забывает, как дышать. Он почти забыл, как она выглядит. Все фотографии и воспоминания о ней были уничтожены на следующий же день после её смерти, потом они переехали. И когда не видишь кого-то каждый день проще загнать боль глубже, подавить, спрятать до тех пор, пока она будто бы не исчезнет. Раздаётся приглушённый стон, а затем крик, острый, как нож, разрезающий тишину. Камера больше не двигается, кажется, её просто куда-то поставили, чтобы зафиксировать каждый жуткий момент. Её лицо перекошено от боли, глаза широко раскрыты, она трясёт головой, когда к ней приближается силуэт. Личность не разобрать: всё размыто, а лицо закрыто тонкой тканью. Ёнджун закрывает глаза и глубоко вдыхает. Глухой стук металла о кость разносится по комнате, жуткие крики вырываются изо рта его матери. Снова и снова. — Ёнджун, я могу выключить, — тихо говорит Кай. Он не отвечает, а просто открывает глаза и снова смотрит в экран. Видео будто растягивается в бесконечность. Мужчина останавливается только тогда, когда крики прекращаются. Ёнджун заставляет себя смотреть, глотая подступающий к горлу крик, всё его тело трясёт. Злость — даже близко не то слово, чтобы описать, что он сейчас чувствует. Он хочет убить. Кого угодно, виновного или нет, ему глубоко плевать. Ёнджун напрягается, когда мужчины приближаются, переговариваясь между собой и тянутся за чем-то вне кадра. Он не может разобрать, что они говорят, даже их голоса не узнаёт. Кто, чёрт возьми, эти люди? Их лица мелькают лишь на секунду, прежде чем они снова склоняются над его матерью. И вдруг ещё крик. Холодный, до дрожи в костях. Он пронзает тишину, срываясь с её губ и оставляя мороз по коже. Ёнджун зажимает уши и крепко сжимает веки. Всё, на чём он может сосредоточиться, так это бешеный стук сердца, будто запертая птица колотится в клетке рёбер. К горлу резко подкатывает тошнота. Когда он, наконец, отваживается посмотреть снова, камера приближается к чему-то и на мгновение экран становится чёрным… а потом фокусируется на лице его матери. Глаз больше нет. Только две пустые чёрные впадины. Ёнджун судорожно вдыхает, прижимая ладонь ко рту. Кажется, будто он видит это впервые, хотя на самом деле этот образ мучает его каждую ночь, стоит лишь закрыть глаза. Снова помехи, потом чёткое изображение. Камера наведена на её тело, распростёртое на полу. Всё лицо в крови густой, тёмной, как засохшая краска. Она выглядит мёртвой, но грудь всё ещё едва заметно вздымается, дыхание рваное. Где-то вдалеке хлопает дверь, и по комнате раздаются быстрые шаги. — Мам?.. — тихий, дрожащий голос. Еле слышный, но он узнаёт его сразу, это он. Сердце опускается в пятки. Этот ублюдок снял всё и хранил это как трофей. Как будто уничтожить их семью было каким-то достижением. Мальчик приближается к женщине, глаза широко распахнуты, в которых полнстраха и непонимания. Он осматривается, не в силах понять, что происходит. — Джун… это…? — Кай оборачивается к нему, но голос у него срывается. Ёнджун медленно кивает. Его пальцы касаются окровавленного лица матери, замирают на коже. Он помнит всё слишком отчётливо, те глубокие порезы на её щеках, кровь, медленно сочащуюся из ран. Это та самая женщина, что целовала его ссадины и пела колыбельные, когда он не мог заснуть. Женщина, что пахла корицей… а теперь лежит перед ним, вся в крови. Он не сделал ничего, чтобы спасти её, он не смог спасти её, он подвёл её. Снова и снова, не защитил её, не стал тем сыном, которого она заслуживала. Полюбила бы она его сейчас, если бы увидела, кем он стал? — Мам, пожалуйста… проснись… — шепчет он, дрожащим от слёз голосом. — Это я, Ёнджун. Его всхлипы почти не слышны, так как видео слишком плохого качества, но боль всё равно проникает сквозь него. И когда запись резко обрывается, на экране остаётся только тьма перед глазами Ёнджуна буквально всё, каждое воспоминание, как фильм, но уже в его голове. Воспоминания, которые он так отчаянно пытался забыть, обрушиваются на него с тяжестью бетонной плиты. Будто бутылка, в которую он годами заливал все свои чувства, разбилась о стену, разлетевшись на тысячу осколков прямо у него под ногами. Он чувствует то, чего не чувствовал уже очень давно, и жутко ненавидит это. Всё, что сейчас он хочет, так это кричать, разрушать, убивать, чтобы каждый вокруг почувствовал его боль, чтобы страдали все без исключения. Кай захлопывает крышку ноутбука, избавляя Ёнджуна от изображения, которое давно преследует его в мыслях. В комнате становится тяжело дышать, напряжение висит в воздухе, и Ёнджун чувствует, что остальные тоже это ощущают. Он с грохотом бьёт ладонью по столешнице и резкий звук пронзает тишину. Кай вздрагивает и тут же отворачивается. Хотя Ёнджун никогда в жизни не задумывался о том, чтобы поднять руку на Кая, сейчас он не уверен в себе. В таком состоянии он может ранить любого, кто окажется на его пути. — Ёнджун... — Не надо, — отрезает он, качая головой. Он не может, просто не может, не сейчас. Он не вынесет взгляда Кая, полного жалости. Ему не нужна жалость ни от Кая, ни от кого бы то ни было. Всё это время он держался, значит и сейчас тоже справится. — Со мной всё в порядке, Кай. Он открывает ящик, достаёт пистолет, берет патроны и начинает спокойно заряжать оружие. — Назови мне первое имя. — Зачем? — Потому что я собираюсь их убить, — буднично произносит Ёнджун. Кай несколько секунд смотрит на него, потом тяжело вздыхает и возвращается к самому первому файлу: — Чо Джину. Когда Кай пытается схватить его за руку, чтобы остановить, Ёнджун резко вырывается и отступает на шаг назад. — Ёнджун, это ничему не поможет, — голос Кая срывается от напряжения. — Что ты этим добьёшься? — Если она погибла, то и они сдохнут, — глухо бросает он, засовывая пистолет в кобуру под рубашкой. — Субин, в машину. — Нет, — фыркает Субин, бросая взгляд то на него, то на Кая. — Ты с ума сошёл, что ли? Я никуда с тобой не поеду, особенно, когда ты ведёшь себя вот так. — Он раздражённо проводит руками вдоль фигуры Ёнджуна, затем отталкивается от столешницы и уходит в гостиную. Смешно. Субин думает, будто у него есть выбор, будто он что-то здесь решает. Он мог бы сказать, что не хочет причинять Субину боль, но это было бы ложью. Ему плевать на него, абсолютно. — Всё пройдёт гораздо проще, если ты будешь сотрудничать, — произносит он холодно. Субин останавливается посреди гостиной и качает головой. — Нет. Я с тобой не поеду. Ёнджун идёт за ним, замирая в нескольких шагах. — Не усложняй то, что и так непросто. Его бесит, что Субин стоит там, вцепившись ногами в пол, как упрямый осёл. — Нет. — Ёнджун, я не думаю, что ты сейчас в состоянии сесть за руль. Ты не соображаешь, что творишь, и— — Заткнись, Кай! — кричит Ёнджун, резко оборачиваясь к нему. — Просто заткнись! В любое другое время он бы умер со стыда, что так сорвался на Кая. Но сейчас он не чувствует ничего. Ничего, кроме горячей, жгущей ярости, где-то глубоко в желудке. — Почему ты на него орёшь? — Субин усмехается, не веря своим ушам. — Ты вообще понимаешь, что он единственный человек на свете, которому ты не безразличен? Глаза Ёнджуна прищуриваются, губы сжимаются в тонкую линию. — Не смей со мной так разговаривать, Субин. — А иначе что? Ударишь меня? Ну давай, сделай это, ты, чертов тряпка. Слова отдаются звоном в ушах. Взгляд мутнеет. Он уже не видит ничего, кроме Субина, их лица в нескольких сантиметрах друг от друга. И внезапно всё, о чём он может думать, это стена. Руки сами находят цель. Он толкает Субина в грудь и тот отлетает назад с глухим, мерзким звуком ударяется о стену. Тишина, которая наступает после этого, почти оглушающая. Ёнджун тяжело дышит, глядя на Субина в оцепенении. Мысли путаются, скачут от одного к другому, кружат в голове вихрем. Они вопят внутри него, требуют «ударь его, сделай ему больно». Всё сливается в сплошную кучу, зрение становится всё более мутным. Ярость вот-вот выплеснется наружу, злость на отца, на тех людей, даже на самого Субина. Всё это рвётся наружу разом, в один неуправляемый момент. И когда чьи-то руки оттаскивают его от Субина, когда крики раздаются со всех сторон, он даже не думает, а просто разворачивается и бьёт первым, что оказывается в радиусе удара. Он застывает, чувствуя, как сердце проваливается в бездну, когда Кай резко отшатывается. В комнате наступает ошеломлённая тишина. Слышно только его дыхание — короткий, судорожный вдох, затем звук, когда он касается губ и видит кровь на пальцах. Его брови нахмурены, а взгляд растерян. Ёнджун застывает на месте, сердце колотится в груди. Гнев, бушевавший всего мгновение назад, отступает, сменяясь ледяным ужасом. Он ударил Кая. Ему становится дурно, настолько, что кажется, его сейчас вырвет. — Чёрт, Кай, я не… — он выдыхает, как будто воздух превратился в огонь. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел бы причинить Каю боль. Вид крови, медленно стекающей с его губы, выворачивает ему желудок. — Просто хватит, — просит Кай, поднимая на него взгляд. В его глазах больше нет ни мягкости, ни привычной доброты. — Ты не мог просто… остановиться хотя бы на секунду? — Ты ничего не понимаешь, — пытается оправдаться Ёнджун. — Не понимаю?! — Кай чуть ли не срывается на визг, глаза распахнуты. — Напомнить тебе, Ёнджун? У меня тоже умерли оба родителя! Но ты ведь не видишь, чтобы я… — Нет! Не так! — перебивает он. — Твои родители умерли, ещё до того как ты успел их по-настоящему узнать! Как только слова срываются с его губ, в комнате повисает мёртвая тишина. Он всё испортил, реально. Джун с трудом сглатывает, но ком в горле не проходит. Он не хотел это сказать, во всяком случае, не так. Когда он наконец открывает глаза, его встречает взгляд Кая, полные боли и непонимания глаза, в которых блестят горошинки слёз. Ёнджун не может выдавить из себя ни слова. Любое объяснение только усугубит ситуацию. Всё, что он скажет сейчас, будет звучать как оправдание и не изменит того, что он уже сказал. — О, понятно, — тихо выдыхает Кай, медленно кивая. В его глазах обнажённая, болезненная уязвимость, пронзающая сердце насквозь. Он больше ничего не говорит, и от этого тишина становится только тяжелее, пропитанная болью, обидой, словами, которые так и не были сказаны. Но ведь это правда: Кай действительно никогда не знал своих родителей. Они ушли, когда у него только начинали складываться первые воспоминания. — Я не это имел в виду, я просто… — Мне всё равно, что ты имел в виду, — резко обрывает Кай. — Ты сказал это. Ёнджун делает шаг вперёд, тянет руку, чтобы положить её Каю на плечо, но тот тут же отшатывается, усмехаясь с горечью: — Не прикасайся ко мне. Наконец, по щеке Кая скатывается слеза, и если сердце Ёнджуна до этого ещё не было разбито, то теперь оно рассыпается на миллион осколков. Он сделал это. Ёнджун переводит взгляд на Субина, который по-прежнему стоит неподвижно у стены, с тревогой глядя на Кая. Всего этого можно было бы избежать, если бы тот просто согласился сотрудничать. — Может, пойдем в другую комнату и поговорим? — тихо предлагает Ёнджун. Кай качает головой. — Не хочу с тобой разговаривать. — Как мы тогда собираемся это исправить, если— — Ты не имеешь права причинять боль другим, только потому что тебе самому больно, Ёнджун! Это несправедливо. — Кай хватает ноутбук со стола и разворачивается, направляясь обратно в свою комнату. — Решай эту проблему сам.