Егерь. Чёрная Кровь

Она громко зашипела, словно дикая кошка, которой наступили на хвост, когда выбралась, едва не ударившись головой о потолок, из той норы, что приютила их на ночь, защитив от беспощадной бури. Яркий солнечный свет иглами ударил ей прямо в глаза, отчего Элен сощурилась и инстинктивно закрыла лицо руками. Голые кроны деревьев не имели возможности защищать поверхность земли от озорных лучей небесного гиганта, что без труда просачивались сквозь белоснежную завесу облаков. Небо тем утром было похоже на чистый холст, которому только предстояло стать жертвой художника. Девушка, потерев глаза тыльной стороной ладони и помассировав переносицу, окинула взглядом местность в поисках Эсмонда. Егерь сидел на пне неподалёку, устало наклонившись и широко раздвинув ноги. Рядом с ним, на снегу, валялась большая и тяжёлая на вид канвасная сумка, которая, как показалось Элен, была собрана им уже давно. Он ждал её. Причём, довольно долго. В тот день Элен совершенно не хотела покидать Гипноса, отдав ему свою душу во владение. Она спала крепко и долго, посапывая так нежно, так мягко, словно видела самый тёплый и приятный сон в своей жизни. Больших трудов стоило разбудить эту спящую красавицу. Егерю сильно помогла его природная грубость, от которой он в какой-то период своей жизни даже пытался избавиться, а если не избавиться, то хотя бы скорректировать, но, к сожалению, или к счастью, получилось у него так себе. Когда Элен подошла к нему, он следил за стрелкой своих карманных часов на серебряной цепи, холодный блеск которой резкими вспышками бил по её глазам. Егерице эта вещица показалось весьма примечательной и интересной. Она идеально сочетала в себе простоту однотонного белого циферблата, и изящность корпуса с выгравированным изображением маленькой птицы с прижатыми крылышками, вытянувшей свою тонкую шейку. Но всю картину портила ужасная разветвлённая трещина, которая, словно река, пересекала стекло циферблата. — Что это за птичка? — спросила Элен, убрав обе руки за спину и соединив их в замочке. Эсмонд не сразу услышал её. Какое-то время он ещё следил за щёлкающим движением длинной секундой стрелки, словно его разум находился в своего рода трансе, и отвлёкся только тогда, когда чуть приподнял взгляд и увидел ноги Элен в серых валенках. — Что, прости? — переспросил он, медленно убирая часы во внутренний карман своей чёрной куртки. — Я спросила, — спокойно проговорила Элен, — что за птичка была на ваших часах. Эсмонд вновь опустил глаза. — Перепёлка. Произнёс он неторопливо, медленно, пустив слово по волне воздуха, вышедшего на выдохе. Элен ещё ни разу не слышала, чтобы Эсмонд вкладывал в свою речь столько чувственности, тепла и доброты. До этого времени она думала, что ему нечто подобное вовсе не свойственно. Очевидно, перепёлка была для него чем-то большим, нежели просто маленькая птичка. — Ты собрала вещи? — неожиданно спросил егерь, резко поднявшись с пня. Девушка, сглотнув слюну, отрицательно помотала головой. Она хоть и проснулась, но сознанию всё ещё требовалось немного времени для нормального функционирования. Эсмонд понял это и без слов. Он отрешённо махнул в сторону пещеры. Девушка развернулась на пятках и, немного пошатываясь, резво двинулась обратно в их миниатюрную норку. Ей вновь пришлось нагибаться, чтобы не удариться лбом. Егерь, тем временем, вновь приземлился на пне и устало опустил голову. Ему всё ещё до безумия сильно хотелось спать. Глаза смыкались сами по себе, порой ему даже приходилось придерживать веки пальцами, чтобы не потерять сознание, уронив его в бездонную пустоту сна. Да, он согласился с предложением Элен, чтобы впредь они менялись по ночам, но в то же время Эсмонд не мог доверить их жизни в руки молодой и неопытной девчонки, которая только недавно узнала крупицу истины о своей настоящей природе. Ответственность была слишком высока, особенно если учесть, что по их пятам могло следовать ужасное паукообразное чудовище, злопамятное и мстительное. На поверхность Элен вышла с небольшой канвасной сумкой в руках, такой же, как у Эсмонда, только чуть меньше, и накинутым на плечи суконным плащом, шнуровка которого на шее была затянута наспех, так, словно его обладательницу кто-то сильно подгонял, угрожая острием ножа. Дышала она соответствующе, неровно и аритмично, жадно хватая воздух ртом и запирая его за зубами. Когда она подошла к Эсмонду и, откашлявшись, с небольшим волнением посмотрела на него, егерь поднялся с пня и принялся затягивать узел на её плаще, который он так благородно отдал ей во временное владение. — Торопыга, — с мягким укором проговорил он. Движения его были быстрыми и отточенными, но при этом лишёнными всякого намёка на грацию. Тем примечательнее, что при всей своей жёсткости и бесцеремонности, они были настолько лёгкими, что, казалось, даже воздух их не ощущал. Элен слегка опешила, на мгновение она даже забыла, как дышать, вспомнив об этом лишь тогда, когда заглянула в его глаза. Янтарные огни пылали ярко даже в ясную погоду, ослепляя сильнее солнечных лучей. Они казались ей неестественными, созданными искусственно чьими-то очень умелыми руками. Их словно вставили в его глазницы, подобно тому, как кукольник наделяет своё детище душой, даруя ему глаза. При этом эти огоньки, что устало следили за собственными пальцами, ловко двигавшимися меж шёлковых шнурков, были не похожи на те, к которым привыкла Элен. Ещё ночью она заметила, что с ними было что-то не так, чем-то они отличались от глаз обычного человека. Что-то делало их более зловещими, более пугающими. И сейчас, окончательно вернув трезвость разума после крепкого сна, Элен поняла, какая именно деталь глаз Эсмонда заставила огонь любопытства воспылать в её груди. Тусклое и еле заметное отражение в его зрачках было искажено, перевернуто вверх ногами. Элен сглотнула слюну. Слова Эсмонда о том, что рано или поздно её глаза станут такими же, неприятным эхом пронеслись в голове. Эхом холодным, доводящим до дрожи, ставящим волосы дыбом. Странное чувство. Не то страх, не то отвращение. Она не могла его описать. Эсмонд не был слепцом. От него не скрылись полные интереса взгляды Элен. Сначала он подумал, что она просто рассматривает его лицо: оценивает глубину широкой морщины на лбу; считает длину ужасного шрама, который по диагонали спускался от левой надбровной дуги, пересекая переносицу и носовую кость, до начала скулы; мысленно насмехается над относительно густыми бровями. Егерь паскудно выругался себе прямо в душу как только понял, насколько же скверно выглядел в ту самую минуту, ту самую секунду. Однако осознание того, куда на самом деле смотрела Элен и что заинтересовало её в действительности, пришло прежде, чем он успел одарить себя и свой внешний вид новой волной «ласковых» слов. Он понял, что именно заставило егерицу ещё пуще побледнеть, какие мысли в то мгновение мучали её юную голову. Понял, ибо сам когда-то был на её месте. Элен пугал не зловещий вид эсмондовых зенок, не их отличность от обычных человеческих глаз, которые она привыкла видеть в зеркале, а неизбежность и необратимость грядущих метаморфоз, что рано или поздно настигнут её. Эсмонд был точно такой же... — Ты мне кое-кого напоминаешь, — проговорил егерь, оставив шнуровку на шее Элен в покое. Но девушка услышала его не сразу, будто бы с задержкой, как старая бабка, слух которой уже давно оставлял желать лучшего. — М-м? — промычала егерица. — Что? — Я говорю, — усмехнулся Эсмонд, закинув на плечо тяжёлую сумку. Что-то в ней звонко лязгнуло, словно она была под верх заполнена алюминиевыми банками, — ты напоминаешь мне кое-кого. Моего очень хорошего знакомого. Элен подняла правую бровь в недоумении. — Кого же? — спросила она. Егерь одарил её краткой улыбкой, которая исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Но, благо, Элен успела увидеть её, ухватиться за столь редкое явление. За все дни их путешествия она ни разу не видела, чтобы уголки его рта поднимались, чтобы они вообще двигались и образовывали нечто отличное от каменной недовольной мины, которая, казалось, застыла на лице егеря с рождения. — Меня, — произнёс Эсмонд, повернувшись к ней спиной. Он двинулся вперёд, не оставив ей ни секунды на ответ. Снег игриво хрустел под его ногами, которые погружались в него по середину голени. Элен, что стояла недвижимо, подобно ледяной статуе, ещё несколько секунд после его слова, которое тёплым потоком энергии разлилось по её душе, тут же рванулась за ним. Она старалась идти точно по его следам, поскольку шаг вправо – шаг влево и её ноги тут же проваливались в толщи снега чуть ли не по колено. Буря, конечно же, не прошла бесследно. От её праведного гнева удалось скрыться лишь им. Они шли под сплетениями крон деревьев, чьи стволы после ночного буйства стихии заметно покосились. Лучи слепого солнца всё ещё били в глаза, от них негде было спрятаться. — Почему? — наконец спросила Элен, выбрав момент, когда Эсмонд немного сбросил темп. — Этот взгляд, — медленно начал егерь. — У меня он был точно такой же, когда я впервые увидел егерские глаза. Мне было не по себе от них, но со временем я привык. И ты привыкнешь. — С чего вы это взяли? — С того, что у тебя и выбора-то нет, — пожав плечами, усмехнулся Деврим. — Это твоя новая природа. Пока что она тебе чужда, это само собой, но стоит подождать и ты... свыкнешься. Егерь осёкся. Он хотел сказать «смиришься», но в последний момент одумался и решил, что это прозвучало бы слишком сурово. Нейтральная окраска слова «свыкнешься» ему показалась более уместной. — В этом нет ничего страшного, — уверял Эсмонд. — Даже есть кое-какие плюсы. — Какие? — спросила девушка. Её голос стал звучать чуть живее и заинтересованнее. — Например, — легко взмахнув указательным пальцем, проговорил егерь, — со временем ты сможешь отлично видеть в темноте. — Но я и сейчас хорошо в ней ориентируюсь, — сведя брови, парировала она. — Не сомневаюсь, — ответил Деврим, — но тебе нужно много времени, чтобы к ней приспособиться, не так ли? Девушка не ответила. Эсмонд самодовольно фыркнул. — Как только вся твоя природа пробудится, — начал Эсмонд, бросив на неё быстрый взгляд через плечо, — ты сама себя не узнаешь. Твоё тело уже совершеннее, чем у любого обычного человека. Дальше – больше. На лице Элен вдруг появилась улыбка. Чистая и искренняя улыбка, силу которой егерица сама порой недооценивала. А ведь её в ней было немало. — Так, — сменив тон на холодный, привычный ей в большей степени, заговорил Эсмонд. — До вечера мы должны добраться до деревеньки неподалёку. Пополним запасы, восстановим силы и до Норнбурга без остановок. — Деревня? — растерянно проговорила Элен. — Что за деревня? Эсмонд посмотрел на неё через плечо с неприкрытым недоумением. — Да, деревня, — ответил он. — Медвежий Угол называется. Ты не знала? — Нет. Я дальше нашей поляны не выходила ни разу. Торс уезжал иногда из дома в, как он называл его, «Большой мир» за разными вещами, а когда я просила взять меня с собой, говорил: «Ладной девчонке не место среди глупого хулиганья и дикарей». Говорил и оставлял на горе книжек. А потом приезжал и привозил ещё больше книжек. Получалось две горки. Я столько книг за всю свою жизнь не прочитала, как за эти полгода. Делать-то нечего было, вот и читала. — С ним не поспоришь, — сухо усмехнулся егерь. — Вы в этой деревне уже были? — спросила она. — Нет, — отрезал Эсмонд. — Я обошёл её стороной. — Почему? — Не люблю лишнее внимание. Оно... давит. Опыт имеется, знаю...