Егерь. Чёрная Кровь

Потом говорили, что они пришли с севера, сразу после захода солнца, когда вуаль тьмы опустилась на мир. Первым, кто увидел их, был старик Лео. Его ветхий дом, «развалюха», как её иногда называли соседи, стоял на отшибе деревни, у линии, где начиналась мрачная чаща леса. Лео не следил за своим хозяйством, среди жителей Медвежьего Угла он прослыл лодырем и пьяницей, который без толики сомнения мог променять последние портки на настойку из рубиновой смородины. Но он не всегда таким был. Когда-то ему была противна сама мысль о том, что на его языке окажется хотя бы капля спиртного. Когда-то Лео не мог представить свой день без молотка, пилы и отвёртки. Он орудовал ими так, что у людей создавалось ощущение, будто сами Боги вложили эти инструменты в его колыбель. Нельзя было придумать мебели надёжнее той, что выходила из его мастерской. Когда-то Лео не поднимался с кровати до того момента, пока не получит нежный поцелуй в щёку от своей горячо любимой жены Марильки, которая была моложе него на два десятка лет. Когда-то он жил полной жизнью. Когда-то у него была эта жизнь... Но время не пожалело Лео. Оно вырвало из его рук инструменты, пустило по ветру прекрасную мастерскую, отняло прелестную жену, заразив её сердце любовью к другому. Время отобрало у него всё, взамен даровав Лео бутылку. Оно изменило его, превратило из человека, с которого люди брали пример, в потерявшее душу привидение, искажённое и изуродованное отражение старого Лео. Лео стал завсегдатаем единственного на всю округу постоялого двора, который располагался в Медвежьем Углу. Название заведение носило говорящее – «На краю света». Редко когда через Медвежий Угол проезжали путники, поэтому двор пустовал. Деревня находилась далеко на севере, там, где ни один здравомыслящий человек не вздумает проехать. Посетителями одинокой питейной зачастую были сами жители Медвежьего Угла, поскольку это было единственное место, где можно отдохнуть после тяжёлой работы. И Лео был тем человеком, который не пропускал ни единого вечера на постоялом дворе, даже если за окнами бушевала неугомонная стихия. Старик не мог упустить возможности отравить свой организм литром другим алкоголя в «приятной» компании. Но в тот день, когда маленькая стрелка круглых настенных часов коснулась нижней отметки, когда Лео надел свои широкие штаны, накинул на плечи затвердевший полушубок и морально приготовился травить лживые байки, ему неожиданно захотелось посмотреть в маленькое квадратное окошко, которое выглядывало на чащу. Лео до конца своих жалких дней благодарил судьбу за тот подарок, который она ему преподнесла. Ведь если бы он тогда не посмотрел в окно, если бы не увидел два тёмных силуэта, медленно выбирающихся из тёмного царства леса, если бы не почувствовал, как мышцы его дряхлого тела деревенеют, не ощутил, как по коже медленно идёт волна электричества, то без всякого сомнения пошёл бы в питейную. Но в тот вечер Лео остался дома, в своей пыльной халупе. Странное чувство пронзило его сердце. Именно оно заставило старика закрыть дверь на два хлипких металлических засова, придвинуть к ней старый комод и такой же стол, захлопнуть все ставни окон и спрятаться под скрипучую железную кровать. Можно было подумать, что старый Лео совсем обезумел, что алкоголь окончательно лишил его остатков разума и что показавшиеся ему демоническими образы двух странных путников вовсе таковыми не являлись. Но нет. В тот вечер Лео был трезв как никогда... Их было двое. Мужчина и женщина. Мужчина не был приятен на вид: острые черты лица, шрам, ровной линией пересекающий переносицу и вызывающий дрожь в глубине души своим безобразным видом, грубоватый нос, мертвецкая бледность кожи. Его нельзя было назвать рассыпающимся стариком, но и звенящей молодостью от него не веяло. Одинокая, но до ужаса глубокая морщина, что узким ущельем делила его лоб напополам, говорила отнюдь не о возрасте. Она скорее служила напоминанием о том, что ему довелось пережить. Нечто вроде метки, которую на нём оставила жизнь. Та, что шла за мужчиной следом, подобно слуге, из-за скрытого под широким капюшоном лица вызывала гораздо больше интереса. Всё её тело пряталось под длинным суконным плащом чёрного цвета с шёлковой шнуровкой на шее. Было неясно, с какой целью она утаивала свою внешность, не позволяя даже холодным лучам лунного света прикасаться к её коже. Но у неё это определённо получилось. Никто так и не узнал, как она выглядит на самом деле. Единственными вещами, которыми женщина запомнилась местным, были: во-первых, ореол загадочности, что тёмным нимбом висел над её головой, а во-вторых, большими ярко-голубыми глазами, редко выстреливавшими любопытным взглядом из под ткани плотного капюшона. Солнце ушло, но жизнь в деревне всё ещё кипела. Долгий день не собирался заканчиваться. Мужчины возвращались из теплиц, построенных их совместными усилиями неподалёку. Голодные и холодные, они, на удивление, не спешили домой, к своим дорогим хранительницам очага, которые со строгими и до боли в ушах звонкими криками зазывали непослушную ребятню, устроившую настоящее снежное побоище на замёрзшей полянке на южном конце деревни. Каждое поколение Медвежьего Угла любило это поляну по-своему, за что-то одно, что у другого поколения отзывалось неприятным эхом в душе. Старики, ласково называя её «Рябиница», с теплом относились к ней из-за двух рябиновых деревьев, растущих прямо в её центре. Их вид напоминал им об ушедшей молодости, об утраченной в водовороте времени энергии. Они внимательно следили за этими деревцами, всячески оберегая их от всепоглощающего озорства детей, которое иногда переходило все границы и превращалось в настоящее хулиганство. Тогда старики пускали в ход не только громкие и острые, как лезвие мясницкого ножа, слова, но и свои тяжёлые палки из берёзового дерева, которые они использовали как трости. Молодёжь любила эту поляну за вид, открывающийся по ночам. Ни для кого в деревне не было секретом, что влюблённые часто уходили на неё по вечерам, и не факт, что возвращались утром. Для них не было ничего дороже чувства свободы, создаваемого видом бесконечного небосвода, что покрыт сотнями звёзд. Чувства, которого им так не хватает из-за жизни на краю света, в месте, практически отрезанном от остальной цивилизации. Они бы хотели вырваться из клетки, воспарить к тем самым звёздам, но не могли – корни предков и их традиций были пущены слишком глубоко, чтобы так просто от них избавиться. Дети же не видели своего существования без этой поляны. Это было единственное место, на которое родители пускали их без всякого волнения, поскольку сами в своих малых летах проводили на ней всё время. Не было во всей округе места настолько просторного, настолько удобного, как Рябиница. Появление в Медвежьем Углу странных путников не осталось незамеченным. Ловя на себе взгляды, в которых удивление смешивалось с любопытством, они, медленно прорезая своими телами холодных воздух, шли по узкой тропинке, которая соединяла почти все дома деревни. Женщина держалась прямо за спиной мужчины. Она постоянно крутила головой из стороны в сторону. Ей, в отличие от её спутника, на лице которого за всё время их стройного марша не дрогнул ни один мускул, было по-видимому очень любопытно, как здесь жили люди. Но интересовалась она аккуратно, едва выглядывая из под капюшона, так, чтобы никто не смог рассмотреть её лицо. Отвратительные по виду чёрные массы из снега и грязи, которыми была покрыта дорожка, громко хлюпали под их ногами. Не было спасения от резких запахов мочи и смешений мужского и женского потов. И если мужчина стойко выдерживал испытания, которому ему подкидывала деревня, то женщина справлялась с ними менее успешно. Она держала свою маленькую бледную ручку у лица, сжимая пальцами нос, дабы токсичные зловония не проникли внутрь её тела. Но мучения были недолгими. Совсем скоро они уже стояли у порога постоялого двора «На краю света». У носа, сразив мерзопакостные запахи деревни, игриво заплясали ароматы тушёной капусты, жареной на сливочном масле курицы и морса из рубиновой смородины с мятой. Женщина с предвкушением облизала губы и погладила проурчавший, словно голодный зверь, живот. Они вошли в отличное от остальных домов своими внушительными размерами здание с яркой малиновой крышей, на которой редкими чёрными пятнами сходила краска, обнажая сколотую дранку. Резкий переход из вечерней тьмы, лишь изредка прорезаемой холодными лампами, коими были увенчаны высокие столбы, в царство тёплого света, живо сочетавшегося с раскрашенной в яркие цвета деревянной мебелью, дался ей с трудом, в отличие от её спутника, который даже бровью не повёл. Просторное помещение с высокими потолками длинным коридором тянулось перпендикулярно входу в сенях. Было видно, что народ только собирался, однако правое крыло здания уже было занято разрозненными группками отдыхающих, мирно потягивавших крепкие напитки. Занятые своим любимым делом, двоих неизвестных они заметили не сразу. Но хозяин постоялого двора был куда внимательнее. Грузный мужчина в потёртой стёганой куртке, из под которой выглядывала пожелтевшая ткань некогда белой холщовой рубахи, протерев гладкую поверхность деревянной стойки чем-то вроде тряпки, а затем ею же свою блестящую лысину, озадаченно оценил взглядом вошедших мужчину и женщину. Он явно не ожидал увидеть на пороге своего заведения новые лица, тем более настолько интересные и необычные. — Приветствую! — воскликнул он до боли в ушах сладким и услужливым тоном. — Чего изволите, почтеннейшие? Отдохнуть с долгой дороги? Так у нас есть прекрасная комната, как раз вмещающая двух молодых людей! А может, хотите подкрепиться? Извольте, у нас на ужин сегодня прекрасная капустка с собственной теплички и нежная курочка. Моя жена и красавица-дочурка сами на кухоньке приготовили, считайте, специально для вашего... то есть, нашего... но... как бы вашего стола! Или вы хотите выпить и забыться? Знайте, от Холодного моря до Горгиппии нет настойки из рубиновой смородины лучше, чем у нас! Так чего хотите? Он звучал живо и энергично, активно играя с интонацией, дабы полностью захватить внимание неизвестных. Ему даже показалось, что он где-то не дожал, а где-то, наоборот, пережал. В конце концов, давно в «На краю света» не было иноземных посетителей. Ответная реакция на его старания последовала не сразу. Бледный мужчина, за широкой спиной которого пряталась женщина, сперва окинул своим пристальным взглядом помещение в поиске пустых столиков в отдалении от не очень шумной, но постепенно становящейся таковой компании. И когда цель была найдена, он ответил кратко и сухо: — Мы подумаем. Он посмотрел на свою спутницу через плечо, подал едва заметный знак рукой и уверенным шагом двинулся меж рядов в противоположную сторону от местных постояльцев. Хозяин тяжело вздохнул, тряпкой вытерев покрывшийся маленькими каплями пота лоб. Неизвестные выбрали стол в самом дальнем углу, там, куда тёплый и уютный свет от одной из множества подвешенных к потолку лампочек доходил с трудом. Женщина села к стене спиной, благодаря чему она могла видеть практически всё, что происходило в заведении. — Он сказал, что мы можем снять комнату... — послышался неуверенный девичий голосок. — Может, всё-таки стоит, Эсмонд? Егерь отрицательно помотал головой. — Мы отдохнём здесь немного, — начал он, — а ближе к восьми снова в путь. — Но я уже ног не чувствую, — пролепетала Элен. — Поэтому мы и не идём сразу, — пояснил Эсмонд. — У тебя есть два часа на отдых. Пользуйся — У меня? Да вам он нужен даже больше, чем мне! Егерь не ответил. Он не хотел снова развивать ту тему, которую они закрыли ещё прошлой ночью. Элен устало положила голову на стол, прикрыв глаза. Эсмонд, посмотрев на неё, сухо ухмыльнулся. За весь вечер это было первое проявление эмоций на его лице — А долго нам ещё идти? — протянула она. — Прилично, — отрезал Эсмонд. Она страдальчески промычала в стол. — Терпение, Элен, терпение. Оно того стоит. — Почему? Я даже не знаю, куда мы идём! — жалобно воскликнула егерица. — В Норнбург. — Вот! — резко подняв голову со стола, цокнула Элен. — «В Норнбург». Как будто это мне о чём-то говорит! — Элен, — холодно отрезал Эсмонд. — Ты забываешься. Успокойся и смени тон. Девушка умолкла. Свет больших голубых глаз в миг потускнел. Она вновь положила голову на стол, на этот раз уткнувшись в него лбом. Из её рта вольной птицей вылетел напряжённый вздох. Она устала. Очень сильно устала. Ещё утром Элен казалось, что запасы её энергии неисчерпаемы, что утомится она очень не скоро. Но хрупкие ожидания разбились о суровую стену реальности, такую же холодную, как Эсмонд. В тот день егерь был немногословен, ей пришлось буквально выуживать из его уст хотя бы что-то интересное. Она даже старалась шутить, но не получала от него ничего, кроме усталого взгляда через плечо. Элен знала, что Эсмонд устал не меньше, а возможно даже и больше, поэтому не смела его осуждать, но от этого знания легче ей не становилось. — Я расскажу тебе о Норнбурге, — сказал егерь, — но не на голодный желудок. Говорят, что все истории становятся интереснее, когда на столе есть еда. Он медленно встал из-за стола. — Скоро вернусь. Элен подняла голову и проводила Эсмонда взглядом. Мысль о еде вернула её глазам воодушевлённый блеск и заставила верх живота жалобно заурчать. Осознание того, что лучшим решением всех проблем являлась вкусная пища, вызвало на лице егерицы широкую улыбку. Взгляд хозяина засверкал и заискрился, когда у его стойки показался тот самый неизвестный посетитель. Гордость пушистым зверьком обвила его душу. Он выпрямил спину, расправил плечи и задрал один из двух подбородков, второй оставив не у дел. — Ну как? — спросил он звонко. — Надумали, наипочтеннейший? — Надумали, — ответил егерь. — Две тарелки тушёной капусты, пожалуйста, и что-нибудь выпить. — Настойку изволите, почтеннейший? Егерь кинул взгляд на Элен — Нет, безалкогольное что-нибудь. Не знаю... Компот подаёте? — Спрашиваете ещё! — приторно усмехнулся хозяин. — Компотик моя дочурка делает отменный! Да вот только... один он у нас – из рубиновой смородинки. Егерь поднял бровь. — Вы эту смородину везде суёте? — А что прикажите, почтеннейший? Округа наша богатством трав и ягод никогда не отличалась. Кашеварим из того, что нам подарила Матушка сыра Земля! Чего-нибудь ещё желаете? — Ещё мне нужно, чтобы ты собрал еды в дорогу. Хлеб у вас есть? Лицо мужчины заблестело пуще прежнего. Хозяин уже не слышал металлического голоса Эсмонда, поскольку он в определённый момент стал для него подобен звону маленьких монет и шелесту свежих купюр. — Конечно, почтеннейший! Хлеб имеется! Только чёрный, правда... но ничего, почтеннейший, отыщется и беленький, если нужно! Есть у нас ещё мяско, молочко, яички... — Понял я, — обрубил Эсмонд. — Потом подойду и скажу, что нужно будет. А сейчас неси то, что я уже заказал. — Сиюминутно, почтеннейший! Как только он отошёл от стойки, Эсмонд понял, что всё это время разговаривал не с человеком, а с тучей, которая пытается выглядеть как человек. И самое страшное – у неё получалось. Огромное тело хозяина было сходно с бочкой из под пива. Мужчина вскоре скрылся за небольшой дверью. Эсмонда удивило то, с какой ловкостью хозяин прошмыгнул через это маленькое отверстие в стене. Мужчина ушёл, оставив егеря в полнейшем одиночестве у стойки. Гул от левой половины заведения усиливался с каждой секундой. Удары кружек о столы, скрип полуживых стульев, смех и гогот, громкие возгласы, лишённые всякого смысла, пустые, как и бутылки, катавшиеся под ногами. Эсмонд взглянул на лица посетителей, на их пунцовые морды, с которых ручьями сходил пот. Чистого воздуха, не отравленного сальностями, неустанно вылетавших из их уст, практически не осталось. Лик егеря покривился. За свою жизнь он видел много пьяных компаний. Некоторые из них были настолько шумными, что даже целые дома не удерживались на своих фундаментах, отращивали курьи ноги и скакали в ритм алкогольного веселья. Отвратительных вещей слышал от них тоже немало. И каждый раз, когда ему приходились становиться свидетелем безудержных и вечно пьяных шествий, что-то внутри него трескалось, лопались звенья цепей, которые сдерживали бурю неукротимой ненависти. Бесконечных усилий стоило вернуть её обратно в глубины души, туда, где были захоронены самые страшные воспоминания, а вместе с ними и самые ужасные раны, оставшиеся со времён его далёких детства и юности. Гул утих. Пьянь успокоилась. Образовавшаяся тишина вернула Эсмонда в реальность. Он помотал головой, затем потёр переносицу и наконец взглянул на вход в кабак. Дверь широко распахнулась, запустив внутрь сквозной ветер. Вместе с холодом улицы в помещение вошло несколько рослых мужчин в тёплых одеждах. «Пикинёры» — послышался претихий шёпот со стороны пьяной компании. Сначала егерь не придал этому большого внимания, поскольку на постоялый двор и ранее заходили люди, становясь частью большого и пьяного действа, но сейчас всё было по-другому. Иные одежды выдавали в них чужаков ещё больших, чем Эсмонд и Элен. Не у каждого простолюдина, живущего на краю света, найдётся пара дорогих сапог из натуральной кожи, не говоря уже о суконных плащах с мехом. Однако даже это не удивляло так сильно, как тот факт, что у каждого из них на поясе красовалось ухоженное и до блеска начищенное оружие. В кабак их вошло пятеро. Эсмонд, окинув компанию быстрым взглядом через плечо, насчитал два топора, саблю и пару одноствольных обрезов. Он тяжело вздохнул. Пока они стряхивали с сапог налипшие куски снега, егерь незамедлительно отошёл от стойки и быстрым шагом направился к Элен. — Хозяин! — прокричал тот, что шёл впереди, освобождая свою плешивую голову от вязаной шапки. — Хозяин! Ну-ка, хозяин, подойди! Егерь сел напротив Элен, выпрямил спину и расправил плечи так, чтобы её не было видно. Благо, комплекция позволяла. — Что происходит? — прошептала егерица. — Ничего, — отрезал Эсмонд. — Пока ничего. Сидим и не отсвечиваем. Элен напряжённо кивнула. Её шея в какой-то момент перестала существовать, а ширина плеч уменьшилась до размеров того узкого стула, на котором она сидела. — Кто эти люди? — тихо спросила Элен. — Не знаю, — ответил егерь, — но они вооружены. Глаза девушки округлились. Она почувствовала, как к горлу предательски подбирается ком. Сердце, прежде чем ускориться, пропустило несколько ударов. Закрытая широкой фигурой Эсмонда, она не смогла удержаться от того, чтобы не бросить мимолётный взгляд на тех мужчин. Её спутник был прав – они все увешаны оружием. Причём, как ей показалось, очень красивым оружием. Из кухни, держа в руках поднос с двумя тарелками с капустой, парой гранёных стаканов с компотом и корзинкой с тёмным хлебом, вышел грузный хозяин. Потеряв на лице былой румянец и побледнев, он судорожно оставил на стойке поднос и начал раздавать поклоны каждому вошедшему чужаку, настолько низкие, насколько было способно его бочкообразное тело. — Почтеннейшие, приветствую вас от всей глубинушки моей душеньки! — сладко распылялся мужчина. — Чего изволите? — Подумай, — ядовито прыснул плешивый, — и сам скажи. Акцент. Первая вещь, которую отметила Элен. У этого человека был странный акцент, словно новейший был для него неродным, в отличие от того же Эсмонда, который говорил на нём превосходно. Пот неистовым водопадом начал сходить с блестящего лба хозяина кабака. Он принялся начёсывать тыльную сторону ладони своими аккуратными ногтями, но делал это с таким усердием, что уже через несколько мгновений на его коже вспыхнули алые линии царапин. Боль его нисколько не озаботила. — Но мы ждали вас к воскресенью, почтеннейшие, — пробубнил он. — А сегодня только... — Пятница, — докончил плешивый, — мы знаем. Поэтому заберём то, что вы уже собрали. Неси давай. — Н-но... Хозяин опустил глаза. Мужчины стройным рядом встали у стойки. Плешивый опустил пальцы в тарелку с капустой и, взяв горстку, попробовал. — Неплохо, — мерзко улыбнувшись, проговорил он. — Ладно, лысый дурень, шучу я! Неси нам выпить. Мы быстро пузо набьём и поедем дальше. А в воскресенье приедем точно, так что начинайте собирать денюжку. Хозяин сглотнул слюну. На его лице вдруг образовалась улыбка человека, который только что в одиночку выбрался из глубокой ямы и сумел отбиться от цепких лап смерти. Не было в людской речи таких слов, чтобы описать то облегчение, что вышло вместе с его грузным выдохом. — Да благословит вас Великая, почтеннейшие! — проговорил он. — Обслужим вас в лучшем виде! С неподдельной радостью в глубоко посаженных глазах, хозяин развернулся на пятках и мигом скрылся за дверью в кухню, откуда с невероятной частотой стали доноситься громкие распоряжения, из-за своей строгости походившие больше на армейские приказы. Со стороны пятёрки раздался громкий смех. Элен наконец посмотрела Эсмонду в глаза с немым вопросом, который совсем скоро воплотился в реальность: — Как мы поступим? — Постараемся не привлекать внимание, — ответил егерь. — Это явно не местные ребята, лучше не играть с судь... Он осёкся. Элен вопросительно подняла бровь. — Что? Что такое? — Они сейчас подойдут сюда, — напряжённо сощурившись, сказал Эсмонд. — Что? — удивилась Элен. — С чего вы взяли? — Я их услышал. Живо спрячь лицо и не смотри на них. Она немедленно натянула капюшон на лицо сильнее и смиренно опустила голову, уткнувшись взглядом в поверхность стола. Недолгую тишину прервало цоканье металлических каблуков. Множественное цоканье металлических каблуков. Эсмонд набрал в лёгкие побольше воздуха и спокойно положил свои руки на стол, так, чтобы Элен могла их видеть. — Вы кто такие? — спросил плешивый, медленно гладя навершие сабли. У стола их было двое. Трое дожидались выпивку и еду. Эсмонд, не поднимая глаз, медленно ответил: — Простые путники, господин. — Простые, значица? — едко отметил другой, рябой. — Да что же простые, а выглядите-то не как простые? Вон у тебя сапоги-то какие... непростые... — А эт чё? Что за чудо такое сидит, лица не показывает? Стесняется? — продолжил плешивый. Его правая рука потянулась к капюшону Элен, но резко остановилась в воздухе, когда слова Эсмонда обожгли его уши: — Я бы не стал на вашем месте, господин, — спокойно проговорил Деврим. — Он не зря носит капюшон. — А что не так? — раздражённо рявкнул рябой. — Болезнь изуродовала его лицо и тело. Мало того, что это зрелище ужасное, так ещё и заразное. Плешивый брезгливо отдёрнул руку и инстинктивно вытер её о собственный плащ. На его лице проступила мина полнейшего отвращения. — Я переболел, — продолжил Эсмонд, — поэтому у меня иммунитет, а вот вам лучше не рисковать, поверьте мне. — А что за напасть такая? — спросил плешивый. Деврим нарочито расстроенно опустил глаза. — Пурпурная хворь, — сказал он. — Это ужасная зараза, от которой вылечить может только один учёный муж на берегу Холодного моря. При ней всё тело покрывается огромными розовыми пузырями, которые могут неожиданно лопнуть и обжечь кожу своими ядовитыми выделениями. Это очень редкое заболевание, но очень опасное. Самое опасное. Поэтому будьте осторожны, господа. Громилы переглянулись и сделали пару шагов назад, но, к пребольшому удивлению Эсмонда, не ушли. Своё внимание они переключили с Элен на него. Сделали это очень быстро и легко, словно он и не говорил об огромной опасности «пурпурной хвори», полностью выдуманной егерем буквально несколько минут назад. Эсмонд специально пытался дать самое омерзительное описание этой несуществующей болезни, но даже этого оказалось недостаточно. — И откуда вы путь держите? — спросил рябой. — Из Либердорма, господин. — Далеко ж вас нелёгкая завела, — подытожил плешивый. — Значит, с порядками нашими вы не особо знакомы? Эсмонд тяжело вздохнул и почесал щетинистый подбородок. — К сожалению, — кратко ответил он. От его янтарных глаз не укрылась хитрая ухмылка плешивого, которую он передал своему товарищу. — У такого вояки, как ты, наверняка по карманам что-нибудь да завалялось, да? — процедил рябой. Эсмонд отрицательно помотал головой. — Никакой я не вояка, господин, — дружелюбно улыбнулся Деврим. — Мы ведь простые путники, куда уж нам? — Не вояка, говоришь, а револьвер на пояс навесил. Или это не оружие вовсе, а зажигалка? — ядовито рассмеявшись, спросил плешивый. — Тогда изволь дать подержать, если оно и вправду так. Улыбка мигом сошла с лица егеря. Этого он и боялся. Его рука потянулась к правому бедру, к кобуре, которая хранила окружающий мир от грозного оружия. Увидев это, громилы напряглись. Стало заметно, как черты их лиц стали острее, а шеи подали головы вперёд. Воздух наэлектризовался. Кнопка на кобуре щёлкнула, совсем скоро серебряный револьвер оказался на столе, но Эсмонд не отпустил его рукояти, насмерть вцепившись в неё, как отец в своего единственного ребёнка. — Хо-хо! Вот это вещица! — воскликнул рябой. — Не похоже на зажигалку-то, братец! — Стоит, наверное, много, — оценил плешивый. — Это подарок, — холодно произнёс Эсмонд. — А подарки не имеют цены. Егерь приподнял револьвер и уже хотел было вернуть его в кобуру, как вдруг раздался звонкий лязг металла. Рука рябого прижала ствол оружия к столу, а его глаза с вызовом стрельнули в сторону Деврима. Эсмонд сглотнул слюну. — Было бы славно иметь такую пушку в коллекции, — проговорил громила, медленно ведя пальцами по стальной поверхности револьвера. — Что думаешь, Лив? Плешивый мерзко улыбнулся. — Даю за него пятьсот либеров, — проговорил он. — Прямо сейчас. Эсмонд отрицательно помотал головой. — Вы не поняли, — ответил егерь, так сильно сжав рукоять, что кожа ската, из которой она была сделана, скрипнула, — у этого оружия нет цены. Я его не продаю. — Да ладно тебе, — отмахнулся рябой, — всё имеет свою цену! Даже твоя задница имеет! Дыхание егеря стало шумнее. Он практически перестал моргать, держа глаза широко открытыми. — Задница, может, и имеет, но револьвер – нет. — Мне всё-таки кажется, что это ты нас не понял, — сквозь зубы сказал плешивый, — эта земля принадлежит нам. Каждый, кто проходит через неё, обязан что-то отдать. Мы здесь хозяева. Мы берём всё, что захотим. Ты не представляешь, какую честь мы тебе оказываем, «простой путник». Мы можем сорвать с тебя шкуру и забрать револьвер уже у трупа, но не хотим кровопролития. Благородные мы сегодня. Я покупаю твою вещь. Куплю, и мы отправимся восвояси. Рябой швырнул на стол пухлый мешок. Раздался звон находившихся внутри монет. Эсмонд покривился. — Напомните, — начал он, — как вы называетесь? Мужчины переглянулись. — «Пикинёры»! — гордо задрав подбородок, воскликнул рябой. — Нас так мужицкая молва окрестила, — недовольно ткнув товарища локтем, поправил плешивый. — На самом же деле мы зовёмся так: «Вольная Пикинёрная компания». А чего спрашиваешь? — Чтобы я знал, с кем имею дело, — ответил Эсмонд. Егерь медленно отодвинул доверху набитый кошель на край стола. Только тогда он заметил, как тихо было на постоялом дворе. Шум со стороны пьянчужек прекратился, а вместе с ним омерзительный гогот других пикинёров. Даже тихие завывания ветра за окном стали совсем бесшумными. — Деньги берёшь, не? — рявкнул рябой. — Давай по-хорошему. Ты вродь нормальный мужик, хоть и странный до очешуения... Эсмонд впервые посмотрел своим собеседникам в глаза. Рябой не придал этому особого значения, а вот взгляд плешивого за мгновение изменился, став ещё жёстче, острее. — Действительно, давайте по-хорошему, — спокойно сказал Деврим. — Вы забираете свои деньги, я оставляю револьвер. Мы расходимся при том, что имели, когда зашли в этот кабак. Я и мой спутник уйдём сейчас же, чтобы не мозолить вам глаза. Эсмонд хотел было встать, но вдруг почувствовал, как его плечо сдавливает чья-то очень сильная и крепкая рука. Он посмотрел в глаза плешивому и тяжело вздохнул. — Ты никуда не пойдёшь, егерская шваль, — звероподобно процедил плешивый пикинёр, — пока я не получу то, что я хочу. Ты забыл, кто мы? Что мы можем сделать? Ты один, а нас пятеро! Мы здесь диктуем условия! Рябой тут же изменился в лице, когда услышал от своего товарища, кем был этот странный чужак. — Егерь?! — удивлённо воскликнул он. Тишина на постоялом дворе была нарушена. Все посетители услышали рябого. Их злые языки, подобно змеям, принялись обвивать друг друга в мерзком шёпоте. И Эсмонд слышал практически всё. Кто-то был удивлён пуще рябого, кто-то испытывал нескрываемое отвращение, кто-то закипал от ярости так сильно, что слюни переполняли рот. Реакции были разными, но объединяла их одна идея – враждебность к егерскому обществу. Не все люди хорошо относились к егерям, и Эсмонд прекрасно знал это. Знал он и то, к чему этот негатив мог привести. — Раз уж мы выяснили, кто я, — проговорил егерь, вновь посмотрев в глаза плешивому, — то, может, подумаешь ещё раз? Но ни капли сомнения во взгляде пикинёра Эсмонд не увидел. Слепая уверенность в себе и своих соратниках серой пеленой встала перед его глазами. С каждой секундой его хватка на плече Деврима становилась всё сильнее. Плешивый требовал от него ответа, не используя своей речи. Очевидно, он считал, что языком силы можно добиться больше, чем языком убеждения. Эсмонд считал иначе. Он давно научился сначала разговаривать, а потом махать кулаками. Но он понимал, что порой слов действительно недостаточно... — Не нужно... — с надеждой повторил егерь. Но ответа не последовало. Когда Элен подняла глаза, всё, чего Эсмонд так отчаянно пытался избежать, уже началось. На протяжении всего диалога егерица смотрела на руки своего спутника, не осмеливаясь взглянуть на его неприятных собеседников. Она послушно подчинялась приказу Деврима, который наказал ей спрятать лицо, с которого с каждой секундой стекало всё больше капель пота. Её бедное сердце билось так часто, что ей очень скоро стало тяжело дышать, но воздух просто не лез внутрь. Что-то мешало ему на пути в лёгкие. Словно ей на шею надели тугой металлический ошейник, который кто-то затягивал всякий раз, когда она открывала рот, чтобы вобрать в себя немного кислорода. Элен вскоре поняла, что именно это было. Страх. Как тогда, когда она сидела на дне глубокого подвала, хрупкая и беззащитная, беспомощная и жалкая, сотрясающаяся от каждого шороха. Её бледная кожа пылала от напряжения, так, словно её безостановочно хлещут плетьми. Как тогда, в подвале... И когда Элен подняла голову, на её лицо горячей струёй брызнула тёмно-алая кровь. Она попала на лоб, нос и скулу. Девушка хотела было вскрикнуть, но не смогла. Тугой ошейник на глотке снова затянулся. Плешивый тоже не закричал. Он не издал ни единого звука. Всё произошло слишком быстро, чтобы он смог хоть как-то отреагировать. Его глаза закатились, а тело обмякло. Когда кровь хлынула вниз, пропитывая собой его одеяния и делая их ещё чернее, Элен, скованная страхом, посмотрела на Эсмонда. В тот момент егерь как раз вытаскивал длинный нож, которым он когда-то полоснул руку егерицы, из шеи плешивого. Капли крови начали падать с блестящего клинка, так, словно его окунули в бокал с красным вином. Деврим оттолкнул от себя тело, и оно с грохотом рухнуло в пространство между столом и стульями. Вместе с этим воздух прорубил душераздирающий крик рябого. — Ублюдок! Он потянулся за обрезом на своём бедре, но не успел даже откинуть чёрный плащ. Раздался выстрел. Элен посмотрела на стол и обнаружила, что серебряного револьвера на нём нет. Оружие уже было в руках своего законного владельца. Егерица с ужасом перевела взгляд на застывшую мину боли на лице рябого. В его лбу зияла огромная пунцовая дыра, совсем скоро из неё, словно вода из горного ключа, забила кровь. А вместе с кровью его покинула жизнь. Тело рябого рухнуло на деревянный пол. В кабаке началась паника: отравленный алкоголем общий разум постояльцев потребовал от них срочного спасения, из-за чего они, истошна крича, тут же принялись открывать окна и выпрыгивать из них прямо в глубокие сугробы. Элен хотела было закрыть уши, но не смогла. Она давно перестала быть хозяйкой собственного тела. Зрительница – вот кем она была. Оставшиеся пикинёры выхватили своё оружие. На Эсмонда понеслись двое с топорами, а тот, что с вторым обрезом, остался позади. Точным выстрелом в голову егерь избавился от одного. Тяжёлым грузом рухнув наземь, тот превратился в неудачное препятствие, ставшее приговором для второго, который тут же споткнулся о тело бывшего товарища и практически мгновенно присоединился к нему. Этот выстрел был менее точен – пуля попала ему в широко разинутый рот, а не переносицу, куда целился егерь. Пикинёр свалился в кучу к другим трупам, а Эсмонд, держа в голове местоположение последнего, приготовился стрелять, вскинув револьвер перед собой. Однако ему не хватило всего одного мгновения, чтобы освободить ещё одну пулю. Громкий хлопок. Эсмонд тут же почувствовал слабость во всём теле, а в груди жуткую боль, тупую, словно его ударили тяжёлым молотом. Он был готов поклясться, что услышал звонкий хруст собственных рёбер. От удара егерь попятился назад, инстинктивно начав закрывать онемевшую грудь руками. Эсмонд споткнулся о наполовину торчавшую тушу плешивого и, подобно камню, упал спиной на землю. Второго выстрела, который должен был добить егеря, не последовала. Сквозь звон в ушах Деврим услышал скрип старого металла и скрежет входящего в патронник снаряда. Несмотря на потемнение в глазах Эсмонд сумел разглядеть остолбеневшую Элен, которая будто находилась в каком-то трансе, лишённая всякой возможности двигаться. Раздался звонкий щелчок заряженного обреза, готового к стрельбе. Эсмонд увидел, как ствол оружия был стремительно переведён с него на егерицу. Нужно было действовать быстро... — Сдохните, выродки! — прокричал последний пикинёр. Эсмонд перекинул револьвер в левую руку, вскинул туловище и схватил Элен за локоть. Из последних сил он потянул девушку на себя, благо, она даже не пыталась сопротивляться. Ещё один хлопок. Оконная рама, в которую была разряжена дробь, лопнула, а вместе с ней и стекло. Сотни осколков посыпались на егерей. Эсмонд поднял револьвер и спустил курок. Выстрел. Истошного крика обезумевшего пикинёра не стало. Он выронил из рук обрез и упал на колени. Эсмонд, всё ещё держа оружие наготове, посмотрел в его холодные глаза, полные пугающего сочетания умиротворения и ужаса. Испустив последний дух, не в силах даже поднять руки, чтобы закрыть пульсирующую рану на шее, пикинёр подался вперёд, встретившись лицом с деревянным полом. Всё кончилось... однако Эсмонд чувствовал себя паршиво от того факта, что всё вообще началось... Он поднялся на локтях и, уперевшись в стол, встал на ноги. Эсмонд убрал револьвер в кобуру и выдохнул. Белая струя пара вырвалась из его рта. Холодные потоки воздуха коснулись кожи. Он ощупал свою куртку и недовольно цокнул, когда почувствовал дыру. Деврим вытащил из неё не разорвавшуюся дробь, остановленную специальной защитной пластиной в подкладке. Со своей функцией она справилась идеально. Егерь наклонился и, оторвав чистый кусок ткани от одежды плешивого, что лежал ближе всех, вытер испачканное в крови лицо. Он делал это легко и непринуждённо, обыденно, просто. Не было в нём страха, не было ужаса от вида образовавшихся под телами алых луж. В нём не было ничего. Пустота. Холод. Когда на лице не осталось ни следа битвы, Эсмонд посмотрел на Элен. Она сидела меж разбросанных стульев, прячась под столом, скрюченная, нервно дышащая. Егерь, отодвинув стулья ногой, приблизился к ней и стал на одно колено. Её глаза, детские и наивные, источали дикий страх. Она посмотрела на него, как беспомощный зверёк, брошенный, напуганный. А когда Эсмонд потянулся к ней, Элен инстинктивно поползла назад, активно дёргая бёдрами. Соприкоснувшись со стеной спиной и поняв, что дальше двигаться некуда, она подтянула ноги к груди и уменьшилась в размерах. Егерица дышала так часто, что в какой-то момент её взгляд начал терять остатки трезвости. Эсмонд не оставил её в покое. Он не знал, что их ждёт за пределами постоялого двора, поэтому хотел уйти как можно скорее. Но Элен не думала даже смотреть в его сторону. Страх, полностью захвативший её разум, был слишком силён. Пока девушка дрожала, её глаза заблестели от скопившихся слёз, рьяно желавших выбраться наружу. Только тогда Эсмонд заметил тонкую красную линию, горизонтально тянувшуюся на её мягкой скуле. Видимо, какой-то осколок разбитого стекла всё-таки достиг её лица. Эсмонд достал из маленького подсумка кусочек марли, который остался ещё с прошлого раза, и, сложив его вдвое, медленно попробовал вытереть кровь. Но девушка не далась. Она громко замычала, резко дёрнула головой и теменем ударилась о дно стола, под которым и пряталась. Прозвучал грохот. Элен вдруг замолчала. Эсмонд неодобрительно помотал головой: — Всё нормально, — проговорил он размеренно и спокойно, — я помогу... Чувство дежавю ударило ему в голову. Он будто начал с ней с самого начала, будто это был не постоялый двор «На краю света», а одинокая хижина в тёмном лесу на истинном краю света. Перед ним снова сидела напуганная до смерти девушка, хлопающая своими невинными голубыми глазами, яркими и чистыми, как небо в летний день. — Элен, всё в порядке, — продолжал он убаюкивающим голосом. — Всё хорошо. Тебя никто не тронет. Я не позволю... Черты её лица постепенно начали смягчаться, но дыхание всё ещё оставалось нервным. Она сглотнула слюну. Когда Эсмонд коснулся её раны, Элен вздрогнула и зашипела, но резко умолкла, бессильно опустив веки. Егерь вытер кровь и отбросил кусок марли в сторону. Он окинул её взглядом. «Останется шрам» — подумал он. Эсмонд аккуратно взял её руку в свою и нежно погладил. Она наконец посмотрела в его глаза. — Ты в порядке? — спросил Эсмонд. Элен кивнула. Она смахнула накатившие на щёки слёзы и принялась подниматься с холодного пола. Деврим чувствовал, как дрожали её руки. Разум постепенно пришёл в себя, но телу всё ещё требовалось время. Они окончательно поднялись на ноги и взяли две своих сумки. Осколки стекла хрустели под их ногами. Эсмонд помог Элен переступить через бездыханные тела и неспешно подвёл к выходу из постоялого двора, успевшего за это время полностью опустеть. — А сами вы как? — тихо спросила егерица, услышав, как хрипло он дышит. — Пойдёт, — ответил егерь, Ложь. Сладкая ложь. Ему повезло, что несколько сломанных рёбер не пробили лёгкие. Защитные пластины справились со своей задачей – спасли жизнь. Эсмонду этого было вполне достаточно, на большее он и не рассчитывал. Его тело отличалось от тела обычного человека не только повышенной остротой всех чувств, но и ускоренным восстановлением. Егерь посмотрел на ветхую дверь и огорчённо опустил голову. — Будь рядом, — проговорил он, положив руку на револьвер. — Ещё не всё кончено. Кнопка кобуры щёлкнула. Взявшись за руки, егеря покинули кабак. Холодный воздух безжалостно окатил их лица своими обжигающими потоками. Элен покривилась. Эсмонд сощурился. Егерь был прав – ещё не всё кончилось. Земля под их ногами гудела от мешанины спокойных голосов, змеиных шёпотов и яростных выкриков, что только раззадоривали пламя факелов, с которыми Эсмонда и Элен встречала толпа. Шум, поднятый Девримом, не мог остаться незамеченным. Егерица сжала руку своего спутника и отошла за его левое плечо. Лица жителей при янтарном свете пламени казались ей звериными, даже чудовищными. Они были похожи не на людей, а на существ, которых силком вытянули из чёрной бездны под землёй. Туча демонических лиц медленно надвигалась на них, крепко сжимая в руках источники адского пламени. Элен задрожала пуще прежнего. Эсмонд же держался стойко. Он вытянул правую руку вперёд. — Мы этого не хотели, люди! — прокричал егерь. — Мы не хотели крови, но нам не дали выбора! Позвольте нам уйти, и вы больше никогда нас не увидите! — Конечно, мы вас больше не увидим! — послышался женский голос из глубины толпы, которая с каждой секундой стала походить на единый организм многоликого чудовища. — Вы уедете себе, а мы останемся здесь жить и принимать последствия! — Зарубить паршивцев и головы отнести Йормунду-пикинёру! — хрипло проорал мужчина с правой стороны надвигающегося монстра. — Нет! Привязать к деревьям на Рябинице и забить камнями! Пусть пикинёры увидят, что мы отомстили за них! — вновь послышался тот самый женский голос. — Повесить их на ближайшем суку! — Накормить раскалёнными камнями! — Вспороть животы! — Вы убили посланцев пикинёров! — прокричал лысый хозяин постоялого двора, в котором и произошла резня. Он шёл впереди всех, активно размахивая факелом. — Они нам этого не простят! До этого мы исправно платили им за защиту, за поддержку! А теперь они придут и сожгут наши дома и теплицы! Убьют мужчин, заберут женщин и забьют детей! Эсмонд сглотнул слюну. Он опустил правую руку и положил её на кобуру. — Обратитесь за защитой в Норнбург! Корпус егерей вам помож... Он не договорил. — Да лучше наших детей мороеды сожрут, чем мы пойдём к таким, как ты! Егеря – убийцы! — продолжил бочкообразный хозяин. — Как вы без жалости избавились от Святых, так мы без жалости поступим с вами! — С тех пор как Орден Святых пал, — прокричала та же женщина, — мы почти полностью потеряли связь с городом! Нас перестали навещать Святые, поэтому дети стали чаще болеть, а в теплицах почти нет еды! — Нас бросила цивилизация! — Нас бросил мир! — Всё из-за егерей! — раздалось хором. — Долой выродков! — Одумайтесь, люди! — вторил Эсмонд, надеясь на остатки благоразумия хоть у кого-нибудь в этой безумной человеческой махине. Но толпа не останавливалась. Гул всё нарастал. Уши егеря заложило. Он услышал её зов. Тихий. Тонкий. Мягкий. Подобно речи любящей женщины, голос Тьмы ласкал его слух, говоря о просьбе. Сердце Эсмонда забилось в ритме безнадёжного отчаяния. Оно пыталось вырваться из клетки треснутых рёбер, но егерь пресекал все попытки. Нежный голос изменился. Лёгкий тон в мгновение ока превратился в суровый и приказной, холодный, требующий. В голове Эсмонда застряло одно слово, с каждым разом становящееся громче: «Выпусти». «Выпусти!» «ВЫПУСТИ!» Но Эсмонд сдержал её. Ценой невероятных усилий он вернулся в реальность, которая уже была готова бросить ему под ноги ещё одно испытание. Егерь услышал скрип двери за спиной, а за ним и хруст снега. Чувства его не обманули. Он бросил взгляд через левое плечо и стиснул зубы. Да, иногда слов действительно недостаточно... Алая кровь хлынула на чёрный снег. Вместе с ней на нём вскоре оказалась и Элен, которую Эсмонд оттолкнул от себя в самый последний момент. Девушка, упав на землю, зацепилась глазами за деревенщину с ржавыми вилами наперевес, который всё это время был за их спиной. Егерица закричала, как только увидела, как одно из трёх зубьев инструмента насквозь пронзило левый бок Эсмонда. Кровь егеря вырвалась на свободу. На тот момент Элен ещё не понимала, что целью деревенщины была именно она, а не Деврим. Эсмонд, не разжимая зубы, вытащил из кобуры револьвер и навскидку выстрелил в нападавшего. Выстрелил. И попал. Прямо в висок. Безжизненное тело деревенщины упало рядом с Элен. Страх вновь начал захватывать контроль, но в этот раз егерица не собиралась сдаваться без боя. Она, хоть и с трудом, вскочила с земли, схватилась за древко торчащих из бока Эсмонда вил и попыталась вытащить их. В это время егерь произвёл ещё один выстрел, на этот раз предупредительный, дабы выиграть немного времени. Элен вытянула оружие из тела егеря и тут же юркнула под его левую руку, предупредив его падение. Но Эсмонд тут же освободился от её хватки, стойко шагнув вперёд, навстречу набирающей обороты толпе. — Бей их! Убивай! — прокричал хозяин кабака, рванувшись на егеря первым. Волна яростных людей хлынула на них. Элен начала инстинктивно пятиться назад, в отличие от Эсмонда, который наоборот шёл против них. Он убрал в кобуру револьвер и замахнулся правой рукой. В тот самый момент егерица ощутила колебание в пространстве, то самое, которое мучало её некоторое время после пробуждения. Именно с этим чувством к ней тогда пришёл страшный голос, по началу манящий и сладкий, но по своей сути ужасный и полный зла. Элен посмотрела на правый кулак Эсмонда. Яркие красные искры начали отлетать от него в разные стороны, разрывая саму ткань мироздания. Её сердце остановилось в тот момент, когда удар был произведён. Ослепительная вспышка осветила пространство на одно мимолётное мгновение. Земля затряслась. Элен потеряла равновесие и чуть не упала. Гул утих, сменившись сильной вибрацией в ушах. Егерица замерла, когда посмотрела на когда-то надвигавшуюся на них человеческую тучу. Пламя факелов погасло, погрузив окружающий мир в полнейший мрак. Люди валялись в разных сторонах, живые, но до смерти напуганные. Но не всем повезло сохранить свои жизни. На крыльце здания, стоявшего напротив постоялого двора, медленно скатываясь по стене, находилось окровавленное тело лысого хозяина того самого постоялого двора. Однако лица его Элен не узнала. На его голову словно свалился огромный камень. На месте заплывшего жиром лика отныне было бесформенное месиво, бордовое от крови, лишённое всяких признаков жизни. И только тогда егерица посмотрела на Эсмонда, что держал левую руку на ране, пока его правая неустанно искрилась и сияла красным цветом. Егерь несколько раз помотал ею, и сияние вскоре слилось с ночной тьмой, исчезнув. Деврим достал из кобуры револьвер, сурово прорычал и, обернувшись, подошёл к Элен и жестом призвал встать. Егерица не смела возражать. Она резво подорвалась и, не обращая внимание на недовольство своего спутника, нырнула под его левую руку. Эсмонд был тяжёлым. Очень тяжёлым. Егерь вскинул руку с револьвером и проскандировал шокированным жителям Медвежьего Угла, которые смотрели на него с истинным страхом, неподдельным, диким, таким, каким его задумывала природа: — Мы уходим, — тяжело дыша, говорил он. — Мы уходим и больше не вернёмся на ваши земли. Если я почувствую, что за нами кто-то пошёл, кто-то отважился преследовать нас... Я вернусь. Вернусь и сровняю с землёй ваши жалкие дома, сожгу каждого из вас заживо. Я забуду о жалости и милосердии. Те, кто выживут, будут рыдать кровью, моля меня о смерти. Это моё слово. Слово егеря. Помните о нём. Когда речь была кончена, он посмотрел на Элен и кивком указал в сторону дороги, которая узкой артерией тянулась вглубь тьмы. Девушка, с трудом держа его на себе, пошла вперёд. Потом говорили, что они пришли с севера, сразу после захода солнца, когда вуаль тьмы опустилась на мир. Первым, кто увидел их, был старик Лео. Единственный, кто не стал свидетелем ужасной резни в ту ночь...