Вдребезги

      Якоб навсегда запомнил Персиваля Грейвса как человека, который неловко стоял посреди его пекарни, окруженный печеньями-нюхлерами и пирожными в виде окками.       Были и другие воспоминания, но их у него отняли. И это все равно был не он — так сказала Куинни, устроившись рядом с ним на диване однажды вечером. Ньют рассмеялся, и этот мягкий, теплый звук приятно отдался в ушах Якоба, как бабушкин напев.       Теперь у него в груди, в том уголке, который раньше принадлежал Ньюту, осталась только глубокая, ноющая боль. Мистеру Грейвсу, должно быть, в сто раз хуже, именно эта мысль вертелась у него в голове, когда Якоб спустился в три часа ночи за стаканом воды и обнаружил его, стоящего в окутанной тенями гостиной.       — Мистер Грейвс?       — Мистер Ковальски, — раздался в ответ холодный, невыразительный рокот.       Якоб вспомнил, как всего две ночи назад Куинни прошептала ему об ужасе, потрясении, охватившем МАКУСА и весь американский волшебный мир. Теперь он кожей ощущал тишину, царившую вокруг них, такую же густую и зловещую, как белое покрывало тумана. Они были одни — и всего в четырех шагах от него стоял очень могущественный волшебник.       И убийца, как говорили.       Якоб сглотнул. Он понял, что боится… Но, как ни странно, не настолько.       — Вы ранены? — спросил он вместо этого, покосившись на темное пятно на белой рубашке мистера Грейвса, прямо под воротником.       — Нет, — последовал короткий, почти грубый ответ. — Он хотел, чтобы они были у вас.       Мистер Грейвс взмахнул рукой, и на кофейный столик посыпались свитки пергамента и пачки бумаг. Якоб уставился на них, не зная, что делать, пока со щелчком, будто ключом открыли запертый сундук, этот почерк не всплыл у него в памяти.       Это были рукописи. Рукописи Ньюта.       Скорбь вновь нахлынула на него мощной волной, грозящей смыть его прочь. Якоб сморгнул горячие слезы, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно:       — Они слишком ценные, я не могу их принять.       — Тогда сожгите, — безжалостно сказал мистер Грейвс. — Они ваши, поступайте с ними так, как сочтете нужным.       — Но…       — Доброй ночи, мистер Ковальски.       — Мистер Грейвс.       Позже Якоб будет гадать, что заставило его сделать шаг вперед, не дать этому человеку и его леденящей душу магии уйти.       — Я как раз вчера испек кое-какие пирожные. Не хотите попробовать?       Дожидаться ответа Якоб не стал и сразу же направился на кухню, чтобы приготовить упаковочную коробку. Дрожащими руками он складывал круассаны, вишневые тарталетки и яблочные пироги, испеченные в форме зверей, увидеть которых можно только во сне. Но Якоб — солдат, был солдатом когда-то. Он ходил по полю боя, усеянному безымянными трупами. Он слышал смерть, видел смерть, прикасался к смерти. Он сидел на корточках рядом со своими товарищами, лежащими глубоко в гниющей земле, и смотрел, как они умирают. Он никогда не смог бы не узнать человека, идущего навстречу своей смерти, у которого только решимость — его самая толстая броня и самое сильное оружие.       Самое меньшее, что он может сделать, с тоской подумал Якоб, это позаботиться о том, чтобы у мистера Грейвса была хоть какая-то еда.       — Надеюсь, они вам понравятся, — сказал он, глядя в изможденное лицо и мертвые глаза. С магией или без, утрата наносит одинаково сильный удар.       Якоб ждал, тишина все еще звенела у него в ушах, пока мистер Грейвс не взял коробку из его рук.       — Пушишки, — тихо произнес тот, словно делясь секретом. — Он говорил, что они вам понравятся. Могут стать идеей для нового рецепта.       Якобу потребовалось некоторое время, чтобы справиться с комком в горле.       — Я внимательно все прочитаю. Спасибо. За то, что принесли рукописи.       Последовал легкий, почти незаметный кивок, прежде чем мистер Грейвс растворился в клубах дыма, держа коробку с выпечкой на сгибе локтя.       Это был последний раз, когда Якоб его видел.