Всё, что от нас осталось

Наверное, потерей джипа больше всего был расстроен Обито, несмотря на то, что в их небольшом автопарке были еще машины. Нет, он не сказал даже об этом и слова на собрании, но Какаши видел, как презрительно скривилось его лицо, когда он докладывал о произошедшем. Сведения Какаши были ценными, и не доверять им не было основания. Его слова подтвердил Ирука, хотя в этом и не было необходимости, которому впервые было позволено присутствовать на совете. И было еще одно важное обстоятельство — они заполучили свидетеля, важного информатора. Тень Акацуки с каждым днем все сильнее нависала над ними. Нельзя было допустить, чтобы они распространили свое влияние на большую часть города. От пленного планировалось узнать все, что тот знает, и не важно, какими это методами будет сделано. А дальнейшая его участь и так была предопределена. Но несмотря на это, Какаши все равно осудили. Его действия были признаны нерасчётливыми и недальновидными. Вылазки в город в одиночку были запрещены, и факт присутствия Ируки все равно не слишком смягчал это обстоятельство, хотя о выезде знал Ибики. Но тот отметил, что дал разрешение на него с расчетом на то, что в группе будет как минимум трое. Ирука считал несправедливым то, что их с Какаши поступок не оценили. На собрании он едва сдерживался, чтобы не повышать голос, да и его в принципе раздражало, что его не воспринимали всерьез и, в общем-то, слова почти не давали. Но Какаши, казалось, выслушивал откровенное недовольство с покорным смирением, без тени раздражения на лице. Он не стал оправдываться или как-то юлить, меньше говоря, больше слушая. Конечно, это поведение можно назвать достойным, но Ируке показалось, что оно может также свидетельствовать либо о его черствости, либо же о том, что он искусно умеет скрывать свои чувства. Ирука хотел бы поставить на второе. Единственным утешением стало то, что он во всей этой суматохе все же успел забрать с собой одежду и кое-какие книги. Были среди них одна по медицине и хирургии, за которую Генма был премного благодарен, а другая — по инженерии, для Ямато. Нашлось и кое-что для детей — буквари и энциклопедии. Однако о библиотеке речи теперь и не шло, по крайней мере, пока что, и Ирука решил подождать до лучших времен. Мизуки ему довелось увидеть еще лишь раз. Поговорить с ним ему не позволили — казалось, все уже знали, что они были знакомы, и этот факт мог навести тень подозрения на Ируку, хоть тот клялся, что не связан с Акацуки никаким образом. Какаши посоветовал ему не лезть в это дело, и Ирука, скрепя сердце, подчинился. Ему было жаль Мизуки, но он понимал, что тот уже не был прежним. Это был его выбор, его путь. Их дороги уже давно разошлись, начиная еще с тех пор, как они оказались в первом лагере выживших. Ирука уже тогда замечал, что Мизуки как-то нездорово реагирует на некоторые его поступки, слова, как бык на красную тряпку. Ему все время казалось, что Ируке живется лучше, чем ему, хотя они изначально были в одинаковых условиях. И нынешняя ситуация подтверждала это никак лучше, ведь Мизуки уже заочно мертв, а Ирука живет почти припеваючи, в тепле и относительной сытости. И кто был в этом виноват? Наверное, это стало крайней точкой. Ирука устал. В последнее время на него свалилось сразу много всего. Родители, Мизуки, Какаши… Он по-настоящему и не проживал ничего из произошедшего. Откладывал все на потом. С головой погружался в работу, в заботу о Наруто. Остальное время пытался спать, чтобы не думать слишком много, как ему и посоветовал Какаши, но получалось не очень. Действительно, это была для Ируки напасть. Он мог часами крутить в голове разные мысли и все больше утопать в них. Они тянули его на дно. Переезд к Какаши, казалось, облегчил его жизнь и одновременно усложнил ее. У Какаши было почти уютно, несмотря на аскетичную обстановку. Его дом, один из немногих, в отличие от бараков, представлял постройку из дерева, как каркасного элемента, и щитов бамбука. Ими же был устлан пол, а сверху располагались скромные татами из игуса и соломы, которые, как Ирука видел, плели женщины, так что внутри было достаточно сухо и тепло, даже несмотря на дожди. Эта обстановка отдаленно напомнила ему родительский дом. Вместе с тем само присутствие Какаши напрягало. С их последнего выезда в город он не предпринимал никаких действий, и Ирука тоже в свою очередь не спешил что-либо делать, боясь все испортить. Он вообще смутно представлял, чего хочет от него Какаши, но у каждого, так или иначе, есть свой шкурный интерес. К тому же, в лагере то там, то тут были уже пересуды о них двоих. Кто был их источником, неизвестно, но скорее всего, это был Обито. Мерзкое слово «подстилка» в его речи в адрес Ируки звучало более, чем оскорбительно, хотя Обито и не говорил это ему в лицо — Ирука вообще не должен был этого слышать, так как чужой разговор подслушал краем уха. После него Ируке казалось, что ему на голову вылили ведро помоев, от которых он никогда не отмоется. В очередной день Ирука беззастенчиво налакался. Он раньше никогда не злоупотреблял алкоголем, если только за компанию. Но в этот раз он чувствовал, что ему необходимо напиться. Медитации, которые он возобновил спустя долгое время, не помогали. По ночам его мучали кошмары, а противоречивые мысли продолжали раздирать его изнутри. Алкоголь развязал ему язык, и он почти три часа просидел в бесконечных застольных беседах сначала с Изумо и Котетсу, потом с Анко. Она, кстати, выступила спонсором — алкоголь в лагере был негласно под запретом и не входил в перечень необходимого продовольствия, но она умудрялась извернуться и где-то его доставать в очередном рейде. Наверное, только ради него она и ездила. Как у Асумы всегда можно было найти сигареты, так у Анко можно было найти алкоголь. Ирука рассказывал о родителях, об их семейном домике почти на берегу моря, где часто собиралась их разношерстная семья с дальними родственниками, о том, как он скучает по ним, и о том, как жалеет, что не приехал к ним на последние рождественские каникулы, предпочтя провести их в городе, в компании друзей. Сейчас же никого из них не было рядом, и Ирука, честно говоря, даже не вспоминал о них, а мысли о родителях преследовали его и днем, и ночью. Чувство вины душило его, хотя он понимал, что вряд ли мог как-то помочь им. Но мысль о том, что он больше никогда их не увидит, приводила его в подавленное состояние. Его чувства охотно разделили и поддержали, ведь никто из них также не знал об участи своих родных. Потом Ирука рассказывал о Мизуки, не называя, правда, его имени, потому что у него не поворачивался язык его произнести вслух, а его имя застревало где-то в горле. Ирука искренне считал его своим другом. На начало катастрофы они были вдвоем, вдвоем же они выживали сначала в корпусе общежития, а затем и за его пределами. А потом однажды все пошло наперекосяк, хотя Ирука не знал, в чем он был виноват. Мизуки изменил свое отношение к нему, уже больше не было того доверия и ощущения понимания. Вместо них пришло чувство преданности. Да, теперь они были по разные стороны, но Ируке хотелось бы избежать прямого столкновения. И здесь его тоже поддержали, хоть и не до конца поняли, о чем и о ком все-таки шла речь. Остальные мучавшие его мысли Ирука не озвучил, хотя если бы он выпил чего покрепче, а не пиво, то, наверное, он все рассказал бы. Но он этого не сделал, хотя очень подмывало. Вместо этого он попытался осторожно, насколько это возможно, узнать мнение его стихийных собутыльников о Какаши. Те, к его удивлению и разочарованию, не смогли рассказать многого. Котетсу отметил, что он вообще редко появляется на публике и постоянно занят. Изумо тоже близко с ним не общался и не мог сказать что-то однозначное. Анко, которая контактировала с Какаши больше них двоих, с усмешкой назвала его «милым». — Нет, он на самом деле милый, просто делает вид, что крутой парень, — подтвердила она, когда на её заявление Котетсу и Изумо покрутили у виска. Они бы могли назвать Какаши неразговорчивым, суровым, отбитым, отмороженным, но никак не милым. — Знаете, я бы даже хотела с ним переспать, но он меня отверг. На этом моменте Анко скривила делано грустную мину и приложилась в очередной раз к бутылке, вызвав у Котетсу с Изумо искреннее сочувствие и советы обратить внимание на Гая или кого-нибудь еще, а у Ируки, помимо этого, еще и неясное чувство, похожее на смесь смущения и… ревности? Остатки разума кричали о том, что ему пора закругляться. К чувству подпития прибавилось осточертелое чувство вины, ведь Наруто уже третий час был у Куренай. А это его ответственность, его ноша. Как он там, все ли у него хорошо… Он ведь такой маленький, такой беззащитный… Ирука зашагал было к дому, где жила Куренай, но проходя мимо своего нового пристанища, он завернул к нему — ноги сами потянули его в сторону, повинуясь хмельному разуму. Он толкнул плетеную дверь и шагнул вовнутрь. — Порядочно набрался, — заметил Какаши. Тот полулежал на спальнике, в его руке была книга, несмотря на то, что уже темнело, и в доме было не так уже светло. Ирука прошел шаткой походкой внутрь и сел на свой спальник. — Анко поделилась? Какого черта он вообще открыл рот. В голове шумело. — Слушай… — помолчав, сказал Ирука. Он чуть склонил голову в сторону, его взгляд плыл то по его кроссовкам, то по полу, то по фигуре напротив. — Давай сделаем это. Он подполз к Какаши, что лежал с книгой, и бесцеремонно залез коленом на его лежак, параллельно стягивая с себя толстовку. Какаши молча смотрел на него снизу вверх, наблюдая за его слегка неловкими от алкоголя, но целеустремленными движениями. — Ты же этого хочешь? — пробормотал Ирука, обращаясь словно не к нему, а проговаривая мысли вслух. — А? Скажи, Какаши, что ты хочешь… Что-то хочешь… Ирука уже полноценно залез на лежак, нависнув над ним. Его распущенные темно-каштановые волосы, выбившиеся из хвоста, свисали на лицо, почти скрывая его. Какаши отложил книгу и перехватил чужие руки, которые опустились на него. Их прикосновение, такое желанное, обжигало. — Проспись, — негромко сказал он, поморщившись от запаха алкоголя. — Терпеть не могу пьяных. Потому что сам хотел бы оказаться на их месте. А этот сидит прямо на нем и дразнит, и дразнит. Но Ирука будто не слышал его и пер напролом. Лишившись свободы рук, он улегся на него, растянувшись вдоль, так, что его лицо оказалось на уровне его груди, и стал покачиваться назад-вперед. У Какаши непроизвольно сбилось дыхание. Ирука шевельнул кистями на пробу и ему удалось высвободить их из чужой ослабевшей хватки. Какаши медленно разжал пальцы. Потом поднял руку и коснулся плеч Ируки. Провел по ним, опускаясь ниже. Ирука приподнялся на руках, и Какаши ожидал, что тот подтянется выше к нему и поцелует, но вместо этого Ирука спустился ниже. Его ладони беспорядочно шарили по его телу, прошлись по торсу и к бедрам под тканью джинсов. Когда Ирука схватился за молнию его ширинки, Какаши приподнялся на локтях. — И что ты сейчас делаешь? — негромко спросил он, наблюдая, но не препятствуя. — То, что ты начал в библиотеке, — ответил Ирука. — Как ты хочешь — сверху, снизу? — А как бы ты хотел? — ответил вопросом на вопрос Какаши. Ситуация уже давно вышла из-под контроля, но он не собирался возвращать его. — Я не знаю… — Раз не знаешь, зачем полез? Ирука не ответил и вскинул на него взгляд. Его глаза были немного покрасневшими и блестели в приглушенном свете комнаты. Глядя на него, Какаши испытывал все еще большее желание. Он бы тоже так хотел, но если он начнет, то не остановится. У всех есть зависимости. У него — другая. Зная, что, наверное, Ирука пожалеет об этом, когда протрезвеет, Какаши все равно позволил этому продолжиться. Он и так устал от того, что Ирука все это время игнорировал его. И он так давно хотел этого. Какаши перестал лежать бревном и обхватил парня за талию, пододвигая ближе к себе. Потом провел руками ниже, к бедрам, правую сместил левее, надавливая на чужой пах, массируя сквозь ткань. Ирука спустя пару секунд заерзал на нем, поддаваясь навстречу его руке. Его собственные пальцы уже расстегнули чужую ширинку и проделывали то же самое с Какаши. Какаши, казалось, дурнел с каждой секундой от одного присутствия Ируки в радиусе полуметра. Когда Какаши стал активнее двигать ладонью, Ирука облокотился лбом о его плечо, сбивчиво дыша, и придвинулся ближе. Сам он вяло двигал ладонью на чужом налившемся члене. Какаши пробормотал ему, чтобы он смочил ее слюной, и Ирука послушно выполнил, что ему было сказано. Двигать рукой стало легче, и дело пошло более споро. Однако Ирука постоянно отвлекался на Какаши, чувствуя, что вот-вот, и он подойдет к концу. — Быстрее, пожалуйста, — зашептал он, и чужая ладонь ускорилась. Спустя короткое время брызнуло спермой, которая запачкала Какаши футболку. Ирука издал несколько звуков, похожие на стоны, и постепенно затих, обжигая его плечо дыханием. Какаши провел кулаком последний раз вниз и вверх, собирая остатки, и перенес руку на свой стояк, накрывая ею ладонь Ируки, который все еще сжимал его. Тот задвигал рукой в такт, прижимаясь ближе, так, что их животы почти соприкасались. Какаши хватило менее минуты, чтобы кончить. Потом Ирука убрал руку и голову с его плеча, после чего медленно слез с него, оглядывая себя. На футболку попало несколько капель, и он снял ее с себя, а потом и низ, оставшись в трусах. Какаши тоже снял верх и обтер им руки, отбросив на кровать, после чего встал и застегнул джинсы. — Ложись спать, — сказал он, видя, как Ирука неловко стал рыться в своих вещах и выуживать какие-то тряпки, чтобы натянуть на себя. — Мне нужно забрать Наруто, — отозвался тот, зевая. Какаши тоже зевнул. — Я заберу его, — Какаши взял новую футболку и надел ее. — В таком виде тебе там лучше не появляться. И сомневаюсь, что ты в целости дойдешь с ребенком на руках в таком состоянии. Ирука сел обратно и кивнул, пробормотав «хорошо». Какаши вышел за дверь, в вечернюю прохладу — он чувствовал, что если он проведет с Ирукой еще немного времени, то не сможет сдерживать себя. Когда Какаши вернулся с Наруто на руках, то увидел, что тот разлегся на его спальном месте и видит уже десятый сон. Это выглядело так, будто Ирука всегда там был. Какаши не стал его перекладывать и вместо этого сдвинул их спальники, чтобы они могли уместиться втроем. Наруто был сыт — Куренай его накормила, и все, что было нужно Какаши сделать, это уложить его спать. На самом деле, по дороге к ней Какаши подумывал о том, чтобы попросить оставить ребенка у них на ночь, но решил не напрягать пару. К тому же, Куренай могла резонно задать вопрос, что с Ирукой, а Какаши не горел желанием рассказывать или о чем-то врать. Так что теперь он бережно покачивал маленькое, теплое тельце на руках, укутанное в небольшое одеялко, и вдыхал едва уловимый запах молока, которым пахнут только дети, мерно шагая туда и обратно. Наруто, казалось, удивленно смотрел на него своими большими голубыми глазами, которые почему-то вызывали у Какаши неясное чувство дежавю. — Я, конечно, не Ирука, но и не настолько страшный, чтобы ты на меня так смотрел, — пробормотал он, будто Наруто что-то понимал. А выглядел он так, словно действительно понимал все, что Какаши говорит. Обычно Ирука напевал что-то на ночь, чтобы Наруто уснул. Он предупредил об этом Какаши в первый же день, немного смутившись, что будет мешать ему, но Какаши не был против. Он, к своему стыду, сам засыпал под эти колыбельные, хотя Ирука не пел ничего особенного, скорее мурлыкал что-то абстрактное под нос, и эта мелодия совмещала в себе все известные варианты колыбельных мира, некий универсум, знакомый всем детям. Она смутно напоминала ему те давние времена, о которых у него не сохранилось четких воспоминаний, но оставили чувство спокойствия и умиротворения. Какаши попробовал воспроизвести мелодию, несмело напевая ее. Наруто все также внимательно смотрел на него, словно изучая, пока наконец его глаза не стали слипаться. Спустя некоторое время он уснул. Какаши остановился и опустился на спальник, после чего осторожно переложил Наруто поближе к Ируке и укрыл их обоих одеялом, подумав о том, что неплохо бы было соорудить ребенку колыбельку. Потом лег сам, повернувшись лицом к Ируке, оказавшись так близко к нему впервые за все время. В эту ночь Какаши спалось намного спокойнее.