Гузен

Барак представлял собой тесное, грязное и вонючее помещение, похожее на загон для скота. Чуть больше сарая, чем на уже бывшей ферме в Тронхейме. Здесь пахло плесенью, сыростью, потом и смертью. Сочетание не из приятных. Вместо кроватей всех их теперь ждали двухэтажные деревянные полки, разделенные разве что крашенными кирпичными стенами. И поскольку места было катастрофически мало, а собралось здесь не менее пятидесяти человек, стало ясно, что ложиться придется друг на друге. Патрик расположился на верхней койке у выхода, и поначалу его взгляд был устремлен в дощатый, почти прогнивший пол. На нем не было лица, потому что один из немцев, черт знает зачем, велел не брить его, чего не миновали остальные здесь находящиеся. Из пройденного опыта он знал, к чему приводит выделение из толпы, и сейчас он чуть ли не отсчитывал минуты до своей смерти. За дверью послышались тяжелые шаги. Патрик не хотел смотреть в ту сторону, за которой расхаживали немецкие военные. Потом неожиданно кто-то коснулся его плеча, он вздрогнул, боясь поднять голову и увидеть немецкую рожу. Но перед ним встал еще не изможденный мужчина, только что не крепче его. — Что он тебе сказал? — спросил он, убирая свою руку с плеча собеседника. Рыжеволосый выглядел слишком подавленным, словно ему вынесли приговор о публичной смертной казни. Тот факт, что ему его почему-то не побрили, только подтверждал эту мысль. Патрик ничего не ответил и отвел взгляд. Не потому что он не знал, что ему сказали, а потому что не знал зачем. Точнее, догадывался, но тогда бы ему пришлось пойти в другую сторону. С теми, кого вели на утилизацию. Сейчас он думал о том, как сильно выделяется среди остальных заключенных благодаря своим рыжим волосам, и о том, что именно из-за этого он станет мишенью для юного немца, который зачем-то отдал распоряжение не трогать его волосы. — Они собираются что-то с тобой сделать? — спросил Себастьян. — Я не знаю. Может и собираются, — коротко и сухо ответил Патрик. Себастьян посмотрел на толпу. Многие уже заняли места, как в плацкарте, и в бараке сделалось немного шумно. Он снова обратил внимание на рыжеволосого мужчину и подсел рядом. Здесь тоже начали занимать места, но в основном старались держаться подальше от входа. — Загнали нас сюда, как скот, проклятые мрази, — высказался он и усмехнулся, мимолетно окинув взглядом помещение. — А мы и есть скот, — ответил Патрик. — Посмотри на нас. Мы вынуждены ютиться в этом грязном сарае, работать и следовать туда, куда нам скажут. А как только станем непригодными, нас убьют, не заморачиваясь. Хотя могут и помучить ради развлечения. Себастьян взглянул на него с каким-то недоумением. Он не совсем понимал, о чем говорит его собеседник. Затем он еще раз осматривает грязное помещение, и на этот раз его мысли переносятся к Мэри, его дочери. Его не покидало чувство страха за ее жизнь. Куда увели ее и других детей? В точно такие же бараки или избавились? От этих двух мыслей его передернуло. Себастьян вздохнул, сконфужено посмотрел на Патрика и спросил: — О чем ты? Говоришь так, будто знаком с этим местом. — Знаком, но не с этим. Эти люди... Они говорили только о том, что нас перевезут в более безопасное место. Я и моя жена поверили в это. Будто у нас был выбор. Патрик с трудом вспоминает, как ему не посчастливилось оказаться и провести месяц в Берге. Всего лишь месяц, который для всех казался годами. — Нам обещали переселение с целью найти работу на Востоке. Только когда в вагонах начали умирать люди, я понял, что здесь что-то не так. — Насчет работы они не обманули. Работа такая, что порой хочется сдохнуть. А когда хочется жить, то лучше делать вид, что ты в полном порядке. Может протянешь день-другой. И кормить тебя здесь никто не собирается. Себастьян захотел рассмеяться от абсурда обстоятельств, да только смех не лез в горло. На самом деле ему сделалось страшно. Сегодня они работали не так много, чтобы, как сказал Патрик, захотеть умереть, но есть действительно невыносимо хотелось. — И как же ты тогда сохранил свою форму? По тебе не скажешь, что морили голодом. — Я не пробыл там больше месяца, чтобы стать... — Патрик задумался. В голову лезло столько разных ассоциаций, с чем можно сравнить истощенного человека, но приукрашивать не было смысла. — Живым мертвецом. Вокруг поднялся шум. Темноволосый молодой человек, который уже не был подростком, но ещё не стал мужчиной, сидел на самой дальней полке у кирпичной стены и что-то бормотал себе под нос. Затем он спустился с полки и начал называть немецких солдат «сволочами» и «уродами». Испанец, — догадался Патрик, вслушиваясь в его акцент. Зачинщика остановил другой высокий мужчина, схватив того за руку и понуро покачав головой. По его щеке скатилась слеза, но он быстро вытер ее ладонью. Справа от Себастьяна, около прямоугольного окна, между собой общались еще двое мужчин среднего возраста. Говорили они, как показалось ему, на польском. Не обязательно знать другой язык, чтобы понимать, кто и о чем говорит. А говорили они об одном: куда попали и что в конечном итоге с ними будет. — Мне... Мне очень тяжело говорить об этом, — продолжил Себастьян. — Они куда-то увели мою дочь. Единственное, на что я могу надеяться... — Что ее не убьют? — закочнил за него Патрик. — Сколько ей лет? — Четырнадцать, — настороженно ответил Себастьян. — Совсем юный возраст, — Патрик потер переносицу, обращая эти слова не только в сторону дочери Себастьяна. — В Берге детей и подростков убивали сразу по приезду. Я видел, как их отделяли от матерей, а потом куда-то отправляли. Не знаю куда, но они больше не возвращались. Кому-то из детей было одиннадцать, кому-то двадцать, а кому-то еще шесть. Цифры въелись в голову, как язва. Перед глазами по-прежнему стояла жуткая картина: тяжелые шаги, безмятежная улыбка, направленное дуло и... выстрел. А затем крепкая хватка на плече. В тех глазах совсем не было гуманности, был только ад и котел, где в конечном итоге они все окажутся. И прежде, чем Себастьян задал еще один вопрос, влекущий за собой новые, Патрик опередил его: — Я больше не хочу говорить об этом. Я знаю не больше тебя. Ни ты, ни я, никто отсюда не может сделать ничего, как бы сильно этого ни хотел. А теперь мне хотелось бы освободиться от назойливых мыслей, пока нам дали возможность отдохнуть. Это, знаешь ли, большая редкость. Возможно, такой поблажки больше не будет. Патрик залезает на полку с ногами, а руки убирает за голову. Он закрывает глаза, хотя сна в общем-то и не было, но это помогало уйти от реальности и подумать о чем-то другом. Например, о жене, которой, вероятно, уже не было в живых. По крайней мере, он не разглядел ее в толпе среди других женщин. В широкой гостиной раздались глухие шаги. Тяжелое дыхание ударялось об толстые стены дома. Лео закрыл глаза от холода, окутывающего его тело. Адреналин ушел без остатка, и теперь вся боль засела в голове. Он посмотрел на свои ладони, порезанные об острые камни, и наконец задумался над своими действиями. Понял, что повел себя глупо, позволив дать заключенным отдых. Дождь может затянуться до самого утра. Впрочем, Ричард всегда может исправить ситуацию. Если, конечно, захочет. — Лео, что-то случилось? — вывел его из размышлений женский голос. Он повернул голову к лестнице лестницы и увидел девушку в белоснежном платье и короткими золотистыми косами. Она наблюдала за ним с интересом. У них совсем небольшая разница в возрасте, поэтому она всегда считала Лео своим старшим братом. А он считал своим долгом защищать эту милую и невинную девушку. — Нет, все хор... — У тебя кровь! Стук каблуков по деревянному полу заглушал тяжелое дыхание Фогеля. Софи взяла его за руки и посмотрела на его раны. Она нежно провела пальцами по краям его ладони, и Лео зашипел от боли. Софи вздохнула с волнением и быстро убрала свои нежные пальцы. — Я сейчас принесу аптечку, подожди, пожалуйста, — быстро проговорила она и направилась на второй этаж. Лео удивленно поднимает брови, замечая отсутствие служащего здесь еврея-горничного. Этот человек всегда был на месте, когда в доме раздавались голоса, и стремился угодить как Лео, так и Ричарду, боясь получить выговор или пулю в лоб. — 1856? Как тебя там звали, — юноша на мгновение задумывается, но кажется все равно не вспомнит. Софи, конечно, просила подождать ее здесь, но Фогель все-таки решил поискать его, потому что в доме подозрительно тихо. — 1856? — снова кличет Лео, только уже у двери комнаты - кладовой. Время не для отдыха, на улице еще не ночь. Так что же заставило служителя перестать работать? Юноша открыл дверь, собираясь что-то сказать и даже сделать выговор, но внезапно почувствовал, как к горлу подступил ком. Зрачки его светлых глаз сузились, а тело охватил необъяснимый ужас и страх. Воздух, казалось, обжигал легкие. А потом сзади послышался звук приближающихся шагов. Лео повернулся. Это Ричард. — Не выдержал бедолага. Райт поднимает взгляд на побитое лицо еврея. Вчера он явно приложил много сил, если мужчина решил покончить свою жизнь таким образом — повеситься в коморке. На лице немца появляется холодная улыбка.