Ница

«Дикость» был не тем пабом, на который стоило тратить время: запрелый, со стойким запахом пота и алкоголя, а также огромным риском получить в морду с самого порога. Даже пивная «Войночь» по сравнению с ним была отелем с тремя звездами минимум. Поэтому он очень удивился, когда знакомый бармен разбудил его, уснувшего за столом ближе к полуночи, телефонным звонком и попросил забрать её. Как она там оказалась? Они расстались ровно в семь у центрального магазина, она улыбнулась ему вслед, тотчас утянутая под руку прибывшей в город младшей сестрой, и выглядела в целом счастливой девушкой, несмотря на все их семейные перипетии. Хлопнув дверью приехавшего такси, он откинулся и закрыл глаза, вспоминая, как боязно было её отпускать. Он никогда не верил в интуицию, тем более мужскую, но в этот вечер его все не отпускала нервозность, которую нечем и некем было заглушить в пустом доме. Бокал виски — старый добрый метод — в этот раз не возымел никакого расслабляющего эффекта, только загнал в ловушку вязкой дремоты прямо за столом. Там его и застал врасплох звонок, из которого донесся голос друга и ее надрывный и ненастоящий смех. Такси едва успело остановиться, как он вылетел из него к тяжелым дверям из темного дерева в узоре трещин. Еще с улицы что-то напрягло его, но за пару шагов сквозь тротуар он не успел заранее это понять. И осознал уже внутри. Было тихо. Вечером пятницы в одном из самых скандальных пабов на ближайшие десятки километров играла тихая грустная гитара, а в полутьме и дыму от сигарет едва шевелилась толпа у барной стойки, охваченная необъяснимой молчаливой паникой. Дверь за спиной хлопнула слишком громко, чтобы сохранить это напряженное спокойствие, но стало только легче — мужчины синхронно повернули голову на него и одновременно с его первым шагом внутрь опустили плечи и растеклись по другим столам. И наконец открылась причина их сбора. В центре барной стойки спиной ко входу сидела она. В белом летящем платье, подол которого утром он, матерясь про себя, отглаживал, а сейчас был запятнан пылью и чьими-то следами ботинок. Женщина курила тонкие черные sobranie своими изящными пальцами с новым черным маникюром. Вторая ее рука, когда он наконец сел рядом и шлепнул купюру на стойку, крутила рокс, в котором смешались виски, лед и слезы, стекающие с покрасневших щек. Он не успел сказать и слова, когда она резко повернула голову к нему. На лице ровно три секунды читалась злость, однако стоило ей втянуть носом воздух для явно гневной тирады, как она разочарованно осеклась и сгорбилась, словно из позвоночника вынули железный штифт, не дождавшись конца реабилитации. — Не стоило так откликаться по первому зову, — проговорила ровным бесцветным голосом и затянулась. Пара крупных слезинок скатились в бокал, и девушка выдохнула дым следом за ними. — Поздно уже? Тебе наверняка… Она запнулась, медленно моргнув. — Договаривай, — не она, а бармен вздрогнул и поднял удивленные глаза на его спокойно-прохладный тон. — Наверняка что? — Наверняка было неудобно, — проговорила она чуть слышно, сквозь зубы, как будто на приеме у страшного стоматолога. — Неудобно что? — он не изменил голос ни на йоту и уловил, как свирепо побелели костяшки сжатых на стакане пальцев. Выждав минуту, он продолжил, так и не получив ответа. — Повторю, неудобно что? Или ты и слышать перестала? Вышло слишком жестко — она расплющила фильтр и уронила тлеющую сигарету на стойку, согнувшись еще сильнее и сжав кулаки. — Ты… — Я уже тридцать лет Я, а ты что устроила? Решила на жалость надавить наконец? Она схватила ртом воздух, но не нашлась, что ответить. Вместо слов девушка приложилась к бокалу и надолго зажмурилась, кусая щеки изнутри бесконечные секунды. — Я сегодня упала, — наконец ее голос зазвучал, пусть и едва слышно. Однако это устроило его гораздо больше, и он придвинулся, оперев локоть на стойку. — Мы попали в толпу, и я запнулась о кого-то впереди, а Кафи не удержала. Пострадало только платье, но… Кафи так странно со мной говорила, пока помогала встать… Голос дрогнул, и он осторожно коснулся трясущейся руки. — Извинялась, что не углядела? — Она меня жалела… и стыдилась… — она не удержалась и всхлипнула, отпуская стакан, но не перехватывая его ладонь. — Жалела меня, словно я беспомощная… Я чувствовала, как ей стыдно, пока она вела меня сквозь толпу и извинялась перед всеми, это было так… так ужасно… Она бы заплакала навзрыд, но он среагировал быстрее — в секунду подхватил ее всю дрожащую на руки и вынес на улицу, прижимая к груди. — Магнул! — вместо истерики в голосе был шок, но даже это было лучше. Он перебежал дорогу, прошел еще несколько метров и остановился среди шума листвы. — Отпустить тебя? — голос сверху был очень тихим, но она все равно услышала и покачала головой. — Знаешь, где мы? Она обхватила его за шею, подтягиваясь немного выше, и он перехватил ее, помогая усесться на его руках. Запах влажной травы, коры и холода ночной воды исходил отовсюду, сколько бы девушка не крутилась, а шелест листьев смешался с едва уловимым рокотом машин. — У Лебединого парка? — Верно. — И зачем это все? — она услышала вздох, после чего аккуратно оказалась ногами на земле, ощущая влагу на своих босоножках и коже. Он почему-то продолжал молча придерживать её за талию, хотя девушка уже твёрдо стояла на ногах, а она пока не могла решиться разорвать кольцо рук на шее, пусть для этого и приходилось тянуться на носочках. — Слушай, я дала слабину, знаю, прос… — Там в пабе ты подумала, что я тоже тебя жалею. Тоже считаю тебя слабой и ограниченной, инвалидом, за которой нужно постоянно следить, как за неразумным ребенком, — каждое его чеканное слово попадало слишком глубоко, чтобы Азалия сдержала новый приступ слез, однако он неумолимо продолжил. — Только я никогда не думал о тебе в таком ключе. Ты с шестнадцати лет тянешь младшую сестру одна, можешь определить, где ты находишься в любой точке города просто по количеству шагов, стенам и разговорам, и прекрасно сможешь справся без моей помощи, потому что знаешь в этом городе каждый угол. А я так и не выучил за время жизни здесь основные улицы и до сих пор советуюсь с тобой. Ты взрослая самостоятельная девушка, но хочешь, чтобы я начал тебя жалеть? Он склонил голову еще в середине речи и закончил ее, почти упираясь губами в лоб. Она замерла вместе со слезами на глазах и нечетко вздохнула полной грудью. — Прости, но этого ты от меня не дождешься. — Не надо… Ты правда меня не жалеешь? — Нет, просто так примчался среди ночи, чтобы сказать, как вы мне безразличны, — усмешка от неловкой шутки стала лучшей наградой в его коллекции. Он окончательно расслабил руки, чтобы не удерживать девушку, но она не сдвинулась с места. Наоборот, ткнулась в грудь лицом и крепче сцепила пальцы за его затылком. — Спасибо. Не жалей меня ты, не надо. — Сказал ведь уже, не дождешься. К тому же, разве не я обещал, что все будет хорошо? «Обещал» пронеслось в ее голове, подарив спокойствие и вернув уверенность, с которой она привыкла проходить мимо людей и их слухов и ругани. А вместе с ним идти дальше, несмотря ни на что, было гораздо проще. Потому что он не вел рядом, не тянул за собой и не отпускал в самые опасные и страшные моменты. Но и не привязывал к себе, не держал слишком близко и не опекал на каждом шагу. Он просто шел рядом, держа ее ладонь, отпускал, когда она отходила и всегда оставлял руку на том же месте, чтобы она могла сразу его найти. Пока он был рядом, ей уже не нужно было зрение. — Пойдем домой, Аза, — она прислушалась к шепоту над головой и почувствовала мурашки на плечах, медленно кивая. Ощутила, как он медленно провел по ее рукам вверх и расцепил их, не ощутив сопротивления. Она поддалась, как марионетка, но не из-за отсутствия воли. Он почувствовал странное, осязаемое доверие между ними, выработанное за эти три года. Тысяча и девяносто пять дней, проведенных в прямом смысле бок о бок — они знали друг о друге больше, чем всё. Поэтому она безошибочно подняла голову так, что если бы видела его, то смотрела бы ему прямо в глаза. Поэтому он переплел с ней пальцы ее левой руки, потому что она правша, и ей важно иметь свободной свою основную руку. Что они не смогли объяснить, так это его дыхание, которое она почувствовала на кончике носа, и ее трепещущие ресницы и глупая улыбка в самых уголках, которые тоже дрожали. Девушка крепче сжала шершавую большую ладонь и укусила щеку изнутри, когда дыхание переместилось ей на щеку, а в волосах оказались чужие пальцы. — У тебя лист в волосах, — хриплый от эмоций голос выдавал его с головой, но она не сдвинулась. — Спасибо, — она отодвинулась на полшага и улыбнулась широко, вытирая лицо от остатков слез. Он не успел сделать ничего из сотни мыслей, которые промелькнули в этот момент в голове. Значит, так это и должно было закончиться. Чтобы он не смог пожалеть ни о чем содеянном.