ГОРСТЬ ПЕПЛА

***

      Воздух заискрился мириадами переливающихся радугой вспышек, похожих на множество маленьких капель воды, сквозь каждую из которых преломлялись лучи солнца. Резкий, бодрящий запах озона словно предвещал надвигающуюся грозу.       Пара пустых бутылок, стоявших на полу, треснула со звоном, оставив после себя осколки стекла. Полная емкость на столе, упав на пол, разбилась, разливая синюю жидкость по ламинату.       — Шепард? — лежавший в броне на полу около кровати Гаррус пошевелился и поднял голову. — Ты разбила бутылки.       — Извини, нечаянно вышло, — она появилась словно из воздуха, переступая через разбитое стекло.       — Ты мне кажешься? — голос Вакариана был еще более хриплым, чем обычно.       Он смотрел на Шепард, щуря заспанные глаза, как от яркого солнца. Рукой в перчатке он провел по полу, сгребая стекляшки в кучу.       — Все заперто, установлены сигнализационные мины и растяжки.       — Я не знаю, как сюда попала, — произнесла Шепард, оглядываясь вокруг.       Обычный номер в отеле экономкласса: на грязном столе — несколько начатых, но недоеденных пачек декстроаминового полуфабриката, смятая постель, на прикроватной тумбочке лежат модификации для винтовки, несколько бутылок, пустых и полупустых, разбросаны по полу.       — Я сейчас должна лежать в Ангаре, — она подошла ближе и встала над ним.       Похоже, он был нетрезв.       — Вакариан, — она покачала головой, — сколько бутылок ты уже выпил?       — Стараюсь, — он посмотрел на нее с апломбом снизу вверх, его голос был невнятным. — Шепард, ты пустила его в нашу постель.       Шепард поковыряла носком ботинка стекляшки на полу. Они захрустели, измельчаясь в песок. Она была опустошена внутри. Ей нечего было сказать.       — Ты знаешь, почему это произошло. Если бы ты не настаивал на поединке… — проговорила она.       Может, все было бы по-другому. Может быть. Шепард повернула голову в сторону, чтобы не смотреть на него. Он находился здесь по ее вине. Она вздохнула.       — Гаррус… Прости, если сможешь, — ее голос дрогнул. Вакариан медленно встал с пола, опираясь на спинку кровати. Его качало, голубые глаза в темных провалах выглядели тусклыми.       — Сколько дней ты тут находишься? — спросила Шепард, подавив комок в горле.       — Не помню, — Гаррус неопределенно помотал головой.       — Ты знаешь, некому калибровать большую пушку, — отвлеченно произнесла она, когда между ними повисло молчание.       — Их две, Шепард.       — Ох. Значит, две большие пушки. Шепард подошла к столу и отпила турианский бренди прямо из горлышка, у нее дрожали руки.       — Что ты делаешь? Тебе нельзя! — Гаррус отобрал у нее бутылку, в его глазах возникло изумление, казалось, что он проснулся от пьяного полусна. Поставив бутылку на стол, снял перчатки, повернулся обратно к Шепард и прошелся руками по ее плечам, по шее, щекоча когтями.       — Так ты настоящая? — его мандибулы разошлись от удивления.       Он снова коснулся ее шеи. Она застыла.       — У тебя шрам, Шепард. Ты из будущего?       — Не знаю, Гаррус. Может, кто-то слишком долго пил? Наверное, я попала сюда, потому что думала о тебе. Я собиралась попасть совсем в другое место.       — Ты опять без шлема, — сказал он, осмотрев ее броню и взглянув на большую сумку через плечо.       Гаррус стал обходить номер, внимательно осматривая расставленные растяжки.       Шепард подумала, что, по крайней мере, он не забывает следить за своей безопасностью.       — Почему он, а не ты был со мной, когда мне была нужна помощь? — вдруг выпалила она неожиданно для самой себя.       Он повернулся и протянул к ней руки, дотронувшись до ее плеч, словно не веря, что перед ним не призрак.       — Может, просто потому, что это его ребенок? — он обессиленно опустил руки, как будто они не вынесли близости рядом с ней. — Ты не была бы с ним, если бы не Алиса.       — Разве все дело в ней? Знаешь, чтобы я осталась с тобой, ты бы мог проявить заботу и помощь. Твой лимонный торт, конечно, был очень вкусный, но это было поздно.       — Знаю, ты сделала это специально, но можно было решить проблему по-другому.       — Например? — брови на ее лбу сдвинулись, образовав маленькую морщинку.       — Если бы ты просто сказала, что все еще меня любишь, — проговорил Гаррус, сам не зная, почему именно это могло бы его остановить.       Шепард скривила лицо, словно от сильной боли. Она медленно протянула руку к его шрамированной мандибуле, но ее ладонь застыла на полпути.       — Я все еще люблю тебя, — прошептала она с заметной дрожью в голосе.       — Если бы ты любила, то не переспала бы с ним, — бросил он, сдвинув мандибулы.       Говорить с ней было проще, если представить, что она ему просто привиделась.       Шепард отдернула руку, как от огня, так и не коснувшись его, и закрыла глаза. Вздохнув, она отвернулась от него.       Между ними снова повисло молчание.       — Шепард, если ты действительно лежишь в Ангаре, то ты в опасности, –Вакариан вдруг начал мыслить трезво. — Ты не можешь контролировать ситуацию. Тебе надо уходить обратно, откуда бы ты ни пришла.       — Возвращайся, — произнесла Шепард, глядя ему прямо в глаза. — Но никаких поединков.       — Шепард, ты же понимаешь, что ты просишь о двух взаимоисключающих вещах? — его завибрировавший голос звучал грубо.       — Когда было легко? — Шепард на секунду замедлилась, глядя на него. — Любая дверь куда-нибудь ведет, — с этими словами Шепард открыла дверь в душевую комнату гостиничного номера и полностью закрыла ее за собой.       Когда Гаррус открыл дверь снова, Шепард там не было. Будто ограбленный изнутри, растерянно он смотрел в пустую комнату, не веря, что она только что была здесь, живая и настоящая, и так быстро покинула его, снова оставив наедине с мрачными обуревающими мыслями.

***

      Она сформировала его как личность.       С самого детства он выделялся среди сверстников, не видя смысла в слепом следовании правилам, если это не приносило реальной пользы.       С юных лет он хотел стать спектром — героем, несущим галактике мир.       Коллеги по работе в Службе безопасности Цитадели упрекали его в излишней горячности, а сам он нередко нарушал законы, чтобы привлечь преступников к ответственности.       До нее он был порывистым, наивным идеалистом, мечтавшим восстановить справедливость в галактике.       Он присоединился к ней, надеясь обрести долгожданную свободу действий, но она показала ему, что истинная свобода заключается не в отсутствии границ, а в умении их устанавливать. Своими действиями она доказала, что человек тем свободнее, чем больше он способен контролировать свои желания, чем лучше он понимает свои слабости и умеет им противостоять.       Сейчас он был уверен, что она поступила вопреки своим принципам, потакая своим желаниям.       До нее он считал, что главное — это результат, а методы не имеют значения, если работа выполнена.       При самой их первой встрече она отчитала его, как мальчика, когда он выстрелил в бандита, рискуя жизнью заложника.       Он был готов сбить корабль с заложниками доктора Салеона, не будучи до конца уверенным, что они уже мертвы.       Она была первым спектром человечества и имела право выходить за рамки закона, но не позволяла себе этого делать. Она научила его сохранять достоинство, не переходить границы морали и не нарушать правила, какими бы высокими ни были цели.       Незаметно для него самого она сдерживала его внутренний пожар, его безрассудные порывы. Она убедила его не убивать Салеона, а доставить его на суд; она заслонила от его пули предателя Сидониса, сказав, что тот достаточно раскаялся и что его убийство изменит его самого в худшую сторону.       Сейчас его ничего не сдерживало. В настоящее время он жалел, что повелся на ее харизму и послушал ее тогда.       Гаррус осмотрел комнату в поисках полной бутылки с турианским бренди. Кажется, здесь еще был и хороск. Стекло жалобно захрустело под его ботинками. Он присел на корточки, глядя на разлитую на полу лужу синей жидкости с характерным запахом, и протянул руку к бутылке под столом. Откупорив ее о выступы брони на шпорах, Вакариан сделал большой глоток из горла.       Она убеждала его, что месть — не закуска, которую подают холодной, и не способна наказать виновного; месть не успокоит его мятущуюся душу. В данный момент он не был в этом так уверен.       Каким же наивным он был, когда подавал заявление на вступление в СПЕКТР.       Общаясь с этой необычной человеческой женщиной, он все более привязывался к ней. Она понимала и принимала его недостатки, видя в нем ценность, которую он сам не замечал. В ней было что-то, что притягивало его, что он не мог до конца понять, но заставляло его сердце биться чаще. Возможно, это была ее искренность, вера в возможность исправления самого отъявленного негодяя во вселенной, ее уверенность в том, что добро восторжествует над злом.       Когда пришла пора расставаться, он понял, что его отношение к ней — не просто привязанность, но не знал, что делать с этой крепкой нитью, которая связывала их обоих. Причин было несколько: она была его командиром и к тому же относилась к другому виду. Третьей — главной — причиной был другой, человеческий мужчина, который ей подходил больше, чем он, тем более, к тому времени, когда он осознал свои чувства к ней, она уже была с ним. Если бы он понял это чуть раньше и проявил хоть малую толику смелости!       Он все еще помнил тот нелепый случай, когда однажды ночью он засиделся около «Мако», ремонтируя его после очередного лихого заезда Шепард. Он залез под машину, копаясь в железных внутренностях, а затем услышал в трюме странные звуки, напоминавшие тяжелые вздохи. Он повернулся, чтобы вылезти из-под боевого транспорта, и увидел две пары ног: две ноги, обутые в большие ботинки, стоявшие посередине, и две — поменьше — по обеим сторонам больших ног, свисавшие с ящика. Он еле удержался, чтобы не произнести турианские проклятия. Ну неужели нельзя было найти место получше, чем эти ящики, и подальше от трюма? Он хотел вылезти, но понимал, насколько глупо будет выглядеть, явившись невольным свидетелем слишком интимной сцены.              Ругая себя за то, что задержался в трюме и не заметил, как эти двое зашли в него, он остался лежать внизу, слушая томные вздохи. Он надеялся, что они скоро уйдут из трюма, но они продолжали дальше. Невольно он представил себя на месте Аленко; так же непроизвольно ее частые всхлипы вызвали неожиданную физическую реакцию, которой он поддался.       Когда они наконец ушли, немного переждав, он опрометью выскочил из-под «Мако» и, злясь на себя — он не стал бы делать такое со своим командиром, — кинулся в общий душ. Обнаружив, что дверь душевой комнаты заперта, он хотел уже развернуться, чтобы раствориться в пространстве, но та неожиданно открылась, и оттуда вышла Шепард, раскрасневшаяся после горячей воды, с вьющимися влажными волосами и завернутая в белое махровое полотенце, открывающее ее оголенные длинные ноги. Она заметно смутилась, не ожидая увидеть его здесь в ночное время и явно стеснялась своего вида. Он же видел ее такой уязвимой, без брони и …без одежды впервые. Бессознательно он уставился на нее, моргнув пару раз. Отчего-то ему вдруг захотелось защитить ее от всех врагов.       «Вакариан… Доброй ночи», — пробормотала тогда она и быстро направилась к своей каюте.       «Доброй ночи… Коммандер…» — тихо проговорил он, провожая ее взглядом.       Уже у самых дверей каюты Шепард внезапно обернулась, будто чувствуя его взгляд. Их взгляды встретились, и этот короткий миг казался бесконечным, наполненным невысказанными мыслями. Ему казалось, что она видела его насквозь. Растерявшись под ее чутким взором, он скрылся за дверями душевой.       Он был вынужден покинуть «Нормандию», сославшись на то, что хотел бы продолжать борьбу с преступностью и быть там, где он нужен.       Шепард, казалось, была расстроена, когда он сообщил ей о своем уходе.       «Нормандия» готова принять тебя обратно в любое время дня и ночи», — говорила она, когда прощалась с ним во время их остановки на Цитадели. Она протянула ему руку для пожатия, и он сжал ее ладонь своей, предварительно сняв перчатку. В ее глазах промелькнуло легкое удивление, но знала ли она о турианских обычаях?       Впоследствии он пожалел о своем решении: как раз именно на «Нормандии» он и был нужен. Он никогда бы не оставил ее, спасая свою шкуру. Он поступил бы совсем иначе, чем Аленко, окажись он на горящей «Нормандии» — затолкнул бы в спасательную капсулу вместо того, чтобы спасаться самому.       Смерть Шепард на Алкере сильно изменила его — он стал бескомпромиссным и жестоким линчевателем преступников, понимая, что со злом можно бороться только такими же злыми методами. После ее смерти потерял ориентиры, превратившись в отчаянного охотника на нарушителей закона. Он пытался забыться, точнее, забыть, что ее больше нет, что все идеалы, которые он связывал с ней, сокрушены безжалостной бюрократической системой государственных органов, недействующими законами и жесткой реальностью.       Гаррус поднялся с пола, почти допив крепкий напиток, и задумчиво глянул в грязное окно — на улице уже который день не переставал лить дождь, а солнце не показывалось из-за туч. Серая пелена облаков затянула горизонт, и мир вокруг погрузился в унылую полутьму. Капли стучали по крыше, создавая монотонный ритм, который казался бесконечным. Вода стекала по стеклам, образуя извивающиеся ручейки, словно слезы, не находящие выхода. И это были не его слезы, ведь он турианец, а они просто не умеют плакать.       Земной город Ванкувер редко жаловал своих жителей ясной погодой, словно наказывая за что-то. Вакариан подошел ближе и уткнулся горячим лбом в холодное окно, надеясь охладить свои буйные мысли. Вечная слякоть и пасмурный вид льющейся с неба воды подавляли еще больше.       Вначале он убивал преступников, веря, что избавляет мир от криминальных элементов, тем самым делая его лучше. Он сделал свою охоту целью своей жизни, не желая возвращаться к прежнему существованию. Целых два года ему понадобилось, чтобы понять, что самовольное линчевание убийц, насильников и воров вызывает у него нечто большее, чем чувство справедливости.       Словно хищник, который настиг свою добычу, он испытывал мощный выброс в кровь химических веществ, в частности адреналина и эндорфина. Эти химические вещества вызывали в нем чувство эйфории и удовлетворения, которое было сопоставимо с состоянием триумфа.       В момент захвата очередной жертвы, чувствуя трепет в своих когтях, глядя, как испускает дух насильник, сутенер или наркоторговец, он ощущал усиленное возбуждение, сосредоточенность и инстинктивное удовлетворение от успешного выполнения природной задачи. Его тело наполнялось энергией, а чувства обострялись. Он снова чувствовал себя живым, готовым жить дальше и очищать переулки Омеги от наводнившей ее грязи. Темное и опьяняющее наслаждение затапливало его рассудок.       Осознание этого пугало и завораживало одновременно.       С того самого момента, когда Шепард появилась в прицеле его снайперской винтовки, она снова изменила его жизнь, придав ей смысл и значение. Он был готов снова сражаться вместе с ней против самых опасных врагов, оставив свою внутреннюю «Омегу» в прошлом.       Раньше он чувствовал уколы совести, вспоминая, что был неосознанно рад, когда она и Аленко не воссоединились после встречи на Горизонте. Сейчас же он жалел, что не наподдавал Кайдену за слова, сказанные ей во время их беседы.       В тот момент, когда они расставались снова, она уже принадлежала ему, и это сделало их разлуку болезненной, одновременно давая надежду на скорую встречу. Вдохновленный ею, он не терял времени даром, прилагая все свои усилия на подготовку к встрече с Жнецами.       Он знал, что она обязательно найдет его снова, он был уверен в ней тогда, когда она, как всегда внезапно появилась в его жизни, увлекая с собой, словно бурный тайфун.       Каждое ее появление в его судьбе означало резкий поворот.       Его сердце сжималось от ярости, когда он вспоминал ее смех, ее прикосновения, их мгновения вместе — все это теперь казалось ему обманом. «Нет Шепард без Вакариана»? Еще как есть. А вот наоборот… Как она могла так легко предать его доверие? Он чувствовал себя обманутым и униженным. Каждый момент их совместной жизни теперь окрашивался в мрачные тона.       Раньше он делил мир на черное и белое, она научила его смиряться с тем, что существует серое. Сейчас же он видел только черное, которое обуревало, захватывало его сильнее с каждым днем, возвращая на Омегу.       Он был против освобождения ею королевы рахни, он восхищался бомбой, заложенной турианцами на Тучанке, и, на его взгляд, кроганы были недостойны излечения от генофага. Она же всегда поступала с позиций того, что любое разумное существо заслуживает доброго отношения. Была ли она права? Почему она поступила так с ним? Она посчитала его хуже всех остальных? Она вынудила его покинуть «Нормандию» самым извращенным способом.       Она появилась так внезапно в его тесном номере, так же неожиданно и ушла, словно привидение. Он точно осязал ее, касался своими пальцами, она не показалась ему. Но своими словами она только раззадорила его.       Как она могла прийти к нему, говорить, что все еще любит его, и оставаться с другим? Как она посмела сказать ему о своей любви после того, что совершила, и просить его вернуться? Он может вернуться на «Нормандию», но не просто так, а только к ней, только в том случае, если она оставит Аленко.       Она не сделает этого из-за ребенка. Появление какой-то человеческой девочки перевернуло его судьбу, разрушило их отношения. В том, что она стала заботиться о младенце, не было ничего плохого, но дитя стало ее приоритетом, и она изменила ему с отцом ребенка, не ценившим ее так, как он.       Он знал, что она переспала с другим из-за того, что он угрожал забрать ее ребенка, и именно этот факт был сам по себе ужасен, ведь он почти подтолкнул ее. Она отдалась другому, зная, что он увидит это, и сделала это так показательно, что его скрутило от отвращения. Он видел, как она стонала и извивалась под чужими руками, как она громко вздыхала, когда соперник ее ублажал.       Он снова стал свидетелем ее занятия любовью с другим, но теперь он не был смущен — он был невероятно разозлен её неверностью.       Гаррус отошел от окна и с размаху кинул допитую бутылку об стену. Она со звоном отскочила и, треснув, закатилась под кровать. Соседи по номеру уже не жаловались на иногда возникавший шум в его номере после того, как он недвусмысленно пригрозил им снайперской винтовкой. Обслуживающий персонал перестал убирать его небольшую комнату с санузлом и душевой после того, как он перестал их сюда пускать.       Разъяренный до предела, он сжимал кулаки так сильно, что когти впивались в ладони. В голове крутились мысли о мести и справедливости.       Он еще вернется, и тогда она пожалеет о том, что сделала.       Она сделала это назло ему, и в этом есть его вина. Вместе с тем он видел, что она тянулась к другому уже давно. Он уверен, что она сделала бы это в любом случае, даже если бы перед ней не стояла угроза того, что он отберет ее дочь и навредит ее любимому Кайдену, которого она защищала всегда, даже когда тот не единожды предавал ее, сомневаясь в ней.       Он знал, что вовсе не ненависть убивает любовь, ее убивают сомнения. Он сам стал сомневаться в ней, тем самым подтолкнув ее к Аленко. Его сомнения в том, что она все еще любит его, стали червем, который медленно подтачивал яблоко их любви. Но она дала ему повод и не один.       Она изменила ему, он же всегда был верен ей, вплоть до ее смерти — и после нее.       Он был уверен в том, что с большей вероятностью, вызвав противника, укравшего у него Шепард, он причинит ему вред, несовместимый с жизнью. Этим самым он накажет обоих: Аленко — за то, что увел у него ее, и Шепард — за то, что так вероломно изменила ему. Но победа не сблизит их, отношения не станут такими, как раньше.       «Ты же знаешь, что я люблю тебя. И буду любить вечно» — фальшивые слова. Каким же он был дураком, когда поверил ей. Он всегда верил ей безоговорочно, но она не оценила его преданность. Он готов был пойти за ней в ад, но она спустила его туда.       Она была светом во тьме его жизни, она была его компасом, его путеводной звездой, которую он потерял из виду. Он стал слепым без нее, он потерял ориентир в своей жизни. Потерянный, он не знал, куда ему двигаться во тьме.       Он не видел больше границ, за пределами которых должен остановиться, не чувствовал назревающей опасности, грозившей вовсе не ему.       Он был огнем, яростным и неукротимым, но заключенным в тесные рамки очага. Она же была этим самым очагом — крепким, надежным, сдерживающим его буйную натуру. Она не позволяла пламени вырваться наружу, рассыпаться опасными искрами и поджечь все вокруг. Благодаря ей он горел ровно, согревая камни, из которых был сложен очаг, и поддерживая его работу.       Этот очаг, в свою очередь, давал тепло и пищу — заботу и поддержку — другим членам экипажа, которых она собрала вокруг себя. Она была центром, вокруг которого вращалась их жизнь, а он — ее неугасающим сердцем, источником силы и энергии.       Отдалившись, она отворила дверцу и выпустила бушующее пламя из очага. Что-то давало ему причины думать, будто очаг дал трещины и стал осыпаться, сам нуждаясь в починке. Сейчас он остался без нее, без камней, сдерживающих его необузданные стремления. Больше не было ее присутствия, ее тихих слов, ее взгляда, усмиряющего буйный нрав. Он вырвался на свободу и был готов сжигать все на своем пути, грозя обернуться разрушительным пожаром.

***

      Шепард вгляделась в свое изображение в зеркале.       Все тот же изгиб бровей с полоской от шрама, зеленые глаза с незаметным пятнышком на радужке, правильные черты лица и уже отросшие рыжие волосы.       Узнали бы ее Гаррус и Кайден, если бы она вернулась обратно в тот мир, откуда пришла, приняли бы ее обратно? Они считают ее погибшей на Алкере. Тот Кайден, которого она любила, так и не узнал, что она была беременна. Любил ли ее тот Гаррус? А может, его уже нет в живых, потому что погиб на Омеге? Наверняка виды, населяющие ту реальность, погибли от рук Жнецов, а может быть, нашелся кто-либо, например, Гаррус или Явик, кто смог пробраться через Луч к консоли управления на Цитадели?       Она тряхнула волосами, вглядевшись в свои черты. Какой была Шепард, которая погибла в этом мире? Любила ли она Гарруса? Неужели все те, которые так хорошо ее знали, не заметили в ней самозванку? Наверняка они списали все изменения на то, что её не было целых два года.       Она должна сказать Кайдену, что она не из его мира и не та, за кого он ее принимает. Он влюбился в другую Шепард, которая уже мертва и у которой Дженкинс не погиб на Иден Прайм. Это достаточно существенное различие с ее вселенной. Сколько еще таких различий наберется, если она будет опрашивать всех, кого знает? Насколько она отличается от той, другой Шепард?       Она боится признаться, зная, что может за этим последовать. Кайден снова перестанет ей доверять, будет смотреть на нее как на врага, как на ту, что проникла в его мир незаконно. Она больше не выдержит его сомнений в ней, ведь она полагается на него полностью. Без его поддержки её сердце разобьется.       И конечно, когда он узнает, он обязательно доложит об этом Хаккету, а тот — Совету, и тогда уже в отношении нее будут приняты особые меры. Они снова посадят её на гауптвахту, они разлучат ее с Алисой.       Вместе с тем она ощущает, что полностью принадлежит этому миру, для нее вся ее команда — это ее близкие, которых она знает уже давно.       Возможно, Трейтор лжет, управляемый левиафанами, но тогда как она оказалась в той реальности, где Дженкинс погиб во время нападения Коллекционеров на «Нормандию»?       От раздирающих ее противоречий и невозможности узнать правду Шепард рычит, глядя на свое отражение. Оно отвечает ей тем же.       Она сама завела себя в лабиринт, из которого нет выхода, она обманывает их обоих, любя каждого из них, потому что, любя одного, она причиняет страдания другому. В конечном итоге от ее внутреннего раздрая страдают они оба.       Она ненавидит себя за то, что лжет им обоим, будучи не в состоянии быть с каждым из них целиком, принадлежать только кому-то одному, безраздельно и полностью.       Шепард рывками стягивает с себя одежду и, встав под душ, включает самую горячую воду, которую она выдерживает с трудом.       Она пытается расслабиться под потоком льющейся на нее воды и упорядочить свои мысли.       Ей так и не удалось вытащить малышку Алису из «Хоразина». Является ли это доказательством того, что на мрачном корабле находится ее дочь из будущего и поэтому два абсолютно одинаковых младенца не могут быть вместе в одной реальности?       Она послушала Кайдена и не пошла в Ангар ночью, дождавшись утра, когда будет бодрствовать персонал, охраняющий ее во время нахождения посреди сфер. Не сомкнув глаз, она ожидала, когда первый луч солнца проникнет сквозь маленькое окошко на потолке каюты, и после этого сразу связалась с Хаккетом.       Оказавшись на «Хоразине», она смогла накормить, переодеть в чистую одежду и памперс и успокоить малышку. Не выпуская ее из рук, Шепард отправилась в рубку корабля допрашивать Трейтора, откуда появилась Алиса на его борту. Не добившись от него внятного ответа, она переусердствовала, применив физическую и ментальную силу, и случайно убила его, раздавив головной мозг вместе с артериями.       Она очнулась в шаттле, забиравшем ее обратно на «Нормандию», и снова не обнаружила Алису в своих руках, на которых остались лишь капли крови Трейтора. Шепард рассердилась на охранявшую ее группу за то, что они вытащили ее слишком рано.       Она порывалась снова вернуться в Ангар, но ни адмирал Хаккет, ни Аленко, непосредственно которому она подчинялась, не разрешили ей этого сделать. Они сослались на то, что она и так пробыла в Ангаре больше двух часов в сутки, не придя в себя в нем самостоятельно, как делала это раньше, когда искала местонахождение сфер на Земле. Тем более, ее жизненные показатели были близки к критическим. Специалисты тут же взяли анализ крови, в которой были испачканы ее руки.       У нее не было цели убить Трейтора, просто она хотела знать, как Алиса оказалась на «Хоразине». Иегуда с ухмылкой ответил, что он знает лишь, что она сама принесла ее сюда. Он усмехался даже тогда, когда она сломала ему нос, а потом ребра, кинув его со всей силой о переборку корабля.

***

      Когда она в первый раз применила способности, доставшиеся ей от «осколка» Левиафанов? Она точно не помнила, так как вначале не подозревала, какой именно «чип» был ей имплантирован.       Это были не её, а их способности, поэтому она даже не пыталась попробовать их применить специально. Она не хотела быть подобной им, всемогущим и коварным, использовать свою силу для манипулирования другими существами.       Все выходило очень спонтанно, это было похоже на то, как годовалый ребенок учится ходить без всяких инструкций, то есть на многоступенчатый процесс, проходящий естественным образом. Вначале малыш начинает переворачиваться, затем сидеть, ползать, потом встает с опорой на предмет. Ему никто не объясняет, как осваивать координацию движений, контролировать их и держать равновесие.       Так было и с ней. Она могла случайно почувствовать мысли другого человека. Именно почувствовать, а не прочитать, так как люди мыслят образами, а не словами, например, свое желание пойти куда-то они определяют образами в виде направления движения и конечной цели.       Когда-то она хотела, чтобы Аленко скорее доставил ее к Гаррусу, который остался наедине со сферой. И Кайден, обычно не способный на безумные поступки, взял ее на руки и перенес к каюте почти без всяких колебаний. Она даже не осознала, что это было её внушением.       Потом, постепенно осознавая свою силу, она тщательно следила за тем, чтобы не изъявлять свои желания, когда общалась с другими. Это было достаточно сложно, но она знала, что если однажды она расслабит свой разум и позволит себе воздействовать на людей, то ей это понравится и она привыкнет, становясь похожей на древних врагов из морской бездны. Она предпочитает знать, чего действительно хочет тот, с кем она общается в данный момент времени.       Она помнила это пьянящее ощущение, когда она, погруженная в поток безмятежности и эйфории, находилась посреди нескольких сотен сфер на «Хоразине». Блуждание по мирам и наблюдение за ними было настолько увлекающим и захватывающим, что, будучи изможденной, голодной и грязной, она не хотела покидать «Хоразин» и чувствовала себя при этом прекрасно.       Она и сейчас, когда находится в Ангаре, не хочет покидать его, хотя знает, что ее дочери грозит опасность, а Кайден может уйти с Гаррусом. Она благодарна Аленко за то, что он смог договориться с адмиралом Хаккетом о том, что время ее нахождения в специально оборудованном для нее помещении не должно превышать двух часов в сутки, потому что сама попросить об этом не смогла бы.       Когда она вернулась на «Нормандию», она сразу переодела Алису в другую одежду, проследив, чтобы на ней не было розовых пинеток, и убрав подальше одеяльце с гусями.       Батарианцу за ее спиной уже не нужно зло ухмыляться, чтобы нагнать на нее страх.       Вопреки запрету Хаккета она хотела рвануть обратно в Ангар, чтобы снова попробовать забрать малышку с «Хоразина», но остановилась, скрепя сердце. Она боится, что что-то может случиться в ее отсутствие.       Она не знает, так ли хорош в рукопашной Гаррус, как он говорил. Ей не представилось возможности проверить это, проведя спарринг. Она надеется, что ей не придется его проводить. Она не уверена, сильнее ли Кайден, учитывая проблемы с его биотикой, и не хочет проверять.       Ее грызет неизвестность, связанная с Гаррусом. Насколько глубока та боль, которую она ему причинила? Насколько сильно она его сломала? На что он сможет решиться и может ли он её понять? Она не знает, насколько сильна концентрация ярости и турианского бренди в его крови и сможет ли он удержаться, чтобы не совершить непоправимое.       Она просила Гарруса возвратиться, но сейчас боится, что он сделает это из-за своего упрямства. Она велела СУЗИ не пускать Вакариана на борт и предупредить ее, если тот придет.       Она точно знает, что ночами Гаррус отстреливает хулиганов, воров и других преступников в городе, и с каждым разом их количество увеличивается, а днем он напивается, отлеживаясь в своем номере. Что он будет делать, когда у него закончатся кредиты? Она перевела ему небольшую сумму, надеясь, что он не заметит.

***

      Ее мысли скачут, и она вспоминает свою встречу с Рихтером и не знает, устроит ли он ей что-нибудь из-за того, что она ему отказала. Его слова кажутся ей очень странными. Почему он иногда говорит с полным осознанием того, что левиафаны являются угрозой и знает о них всё, но в следующий момент он ставит их существование под сомнение? Он просто пытался раздразнить, выбесить ее. Почему у нее так сильно кружилась голова и она не помнит, что он ей говорил в тот момент?       Вначале она вспоминает его движущиеся губы, затем вдруг начинает слышать его и вдруг с точностью вспоминает его слова.       Шепард смотрит вниз на стекающую с нее и закручивающуюся в стоке против часовой стрелки воду и вдруг понимает, кто разыгрывает эту партию в галактические шахматы.       Почему она снова не смогла разглядеть истинное лицо Рихтера?       Его странное поведение должно было натолкнуть на эту мысль. Она списывала его интерес к себе на любовный, но это любопытство было иным.       «…Каждый из них, кто оказался у руля галактической власти, является темной лошадкой. Более того, — продолжил Рихтер, — каждая фигура на шахматной доске, даже королева, воображает, что ходит сама по себе. Однако все они исполняют волю тех, кто ими управляет. Мы должны подчиниться им — они знают, что лучше для нас. Они руководили нами многими тысячелетиями, со времен создания первого разумного существа во всей вселенной».       — Все в порядке? — дверь в душевую открывается, и в нее заглядывает Кайден. Он обеспокоенно смотрит на нее. — Ты слишком долго там.       Не дожидаясь ответа, Аленко выключает душ, накидывает на ее плечи полотенце и подхватывает на руки, вынося из комнаты, полной горячего пара.       — Уже поздно что-либо предпринимать… — бормочет Шепард, обвивая его шею руками.

***

      Гаррус вышел из своего душного, тесного номера в ночь, которая повисла над городом темным, влажным покрывалом. Недавний дождь оставил после себя огромные лужи на асфальте, превратившиеся в зыбкие зеркала, в которых дрожали и рвались отражения неоновых вывесок и фонарей. Багровые, лазурные и изумрудные огни мерцали, пульсировали, отбрасывая на стены зданий искаженные причудливые тени.       Это был район порока, эпицентр ночной жизни, где казино, бары, бордели и клубы теснились бок о бок. В узких улочках ночью здесь бурлила жизнь. За гремящей музыкой, яркими огнями, всеобщим весельем и обещанием наслаждений всех видов скрывалась другая реальность: люди пытались избавиться от одиночества, заключали незаконные сделки, теряли последние кредиты в пылу азарта, прятали отчаяние в наркоманском угаре, сбрасывали напряжение в кровавых потасовках.       Именно здесь насилие было нормой, и охрана, стоявшая на входе, не вмешивалась в то, что происходило за пределами зданий, освещенных разного рода иллюминацией.       Кроганы делили выигранный куш, щедро раздавая друг другу тумаки, азари в кричащих нарядах из перьев выпархивали из кабаре с бутылками прохладного пива, парочка людей целовалась, поглощенная процессом, рядом с ними кроган справлял нужду, уверенный в своей незаметности.       Обычно он был стражем порядка в этом хаотичном районе, но сегодня кое-что неуловимо изменилось.       Гаррус притаился, словно тигр, невидимый в яркой листве. Его сердце билось ровно, а дыхание было тихим и размеренным. Он чувствовал себя частью этого места — частью его тьмы и безумия. Каждый мускул был напряжён, готовый к действию в любой момент. Интуиция всегда вела его в нужное место, также как запах добычи манит хищника.       Где-то в глубине улицы он услышал шум и крики и мигом двинулся туда.       Толпа пьяных головорезов, состоящая из людей, кроганов и батарианцев, окружила молодого человека, который пытался защитить свою девушку от наглых приставаний.       Гаррус быстро и бесшумно вышел из своего укрытия и направился к ним. Его шаги были легкими и почти незаметными, он двигался как тень, готовая к атаке.       — Эй! — рявкнул он, привлекая внимание бандитов.       Они обернулись с недоумением и насмешкой на лицах.       Вакариан бросился вперёд с такой скоростью, что нападавшие не успели среагировать. Он первым делом схватил ближайшего преступника за плечо и резко развернул его к себе, впечатав мощный удар в челюсть. Мужчина упал на мокрый асфальт, не успев понять, что произошло.       Остальные пришли в себя и начали атаковать одновременно. Гаррус увернулся от атаки одного из них, и, накинувшись на батарианца, с хрустом свернул ему шею. Он отпустил его обмякшее тело, и оно упало в лужу, расплескав грязную воду.       В это время другой батарианец попытался подойти сзади, но Гаррус заметил его в последний момент и резко развернулся. Он схватил его за запястье и провернул руку так, что тот потерял равновесие и упал на землю.       В это время кроган в синей броне подошёл к Гаррусу сзади и попытался ударить его. Гаррус, чувствуя прилив адреналина, вовремя заметил это движение и увернулся в сторону. Он схватил ближайший предмет — пустую бутылку, и держа ее за горлышко, обрушил на голову крогана. Донце бутылки разбилось о мощный лоб, и Вакариан, замахнувшись, вонзил стеклянные зубья в шею противника. Кроган, хрипя, упал на колени, хватаясь за горло. Уперевшись в его грудь, Гаррус вытащил бутылку из его шеи, и из нее оранжевым фонтаном хлынула кровь.       Мужчина в красной робе и двое батарианцев в коричневой неприметной броне бросились врассыпную. Вакариан хищным рывком обернулся назад и догнал убегающего мужчину, стальным захватом вцепившись в его горло.       — Не надо! Пожалуйста! — взмолился человек, его глаза расширились от ужаса.       Гаррус словно не услышал его и с легкостью свернул ему шею. Бросив мужчину на пороге бара, он нагнал батарианца и, напав на него сзади, повалил на землю. Его шея оказалась такой же тонкой.       Вакариан с яростью зарычал, увидев, как одна из жертв ускользнула — один из батарианцев успел скрыться за дверью казино.       Тяжело дыша, но не замечая усталости, турианец оглянулся назад — парня и его девушки там уже не было. Оставляя после себя четыре трупа и чувствуя опьяняющую эйфорию, Вакариан без сожаления пошел дальше.       Проходя мимо блестящего желтого аэрокара с откидывающимся верхом и необычным дизайном, через открытое тонированное окно которого было видно салон из натуральной кожи, он заметил, что возле него крутится высокий худощавый парень. Мужчина протянул руку в окно и пытался завести машину с помощью инструметрона.       Вакариан с силой дернул представителя человеческого вида на себя и, схватив его за руку, вывихнул ее, выдернув кость из сустава. Парень завыл от боли и, прижимая к себе изувеченную руку, кинулся наутек.       Гаррус почувствовал аппетитный аромат свежего теста, поджаренного мяса и закопченного сыра. Некоторые декстроаминные продукты пахли так же вкусно, как и левоаминные. С надеждой он взглянул внутрь салона: на сиденье лежала коробка с пиццей с желанной маркировкой, означающей, что пища предназначена для турианцев и кварианцев. Его желудок, не получавший пищу почти сутки, громко заурчал. Вакариан просунул руку внутрь и вытащил коробку. Не отходя от аэрокара, Гаррус разорвал хрустящую лепешку на части и жадно принялся ее есть.       Наклонившись на машину, он рассеянно оглядел опустевшую улицу. Его взгляд замер на странной, до боли знакомой женской фигуре.       Ему показалось, что вдали мелькнул силуэт Шепард в облегающем черном платье с красными полосами и накинутой фирменной косухе цвета бордо со знаком N7. Неужели он настолько перебрал, что уже путает явь и реальность? Что она тут делает? Гаррус моргнул несколько раз, пытаясь отогнать наваждение, но образ не исчезал.       Турианец медленно направился к ней.