Отвержение нравственности

Я шагнула вперёд. Мне было страшно, но я была голодна. Очень голодна. Я медленно подошла к стулу, намереваясь сесть, когда к противоположному месту тихо подошёл мужчина. Его возраст примерно сорок лет, и сразу бросалось в глаза его безупречное присутствие, словно он был воплощением самого времени. Волосы коротко подстриженные, идеально уложенные, серебряный блонд играл мягкими бликами, словно морозное сияние под утренним солнцем. Его одежда говорила о вкусах и статусе: классический серый костюм, идеально сидящий по фигуре, белоснежная рубашка, коричневый галстук с тонкой полоской, элегантный голубой платок аккуратно сложен в кармане пиджака. Его обувь — классические туфли, блестящие и безупречно начищенные, словно призванные шагать по гранитным улицам больших городов. Но главное, что меня остановило и одновременно заворожило — это отсутствие лица. Вместо привычных черт — гладкая, загадочная спираль, словно вихрь времени и памяти, который затягивал взгляд, не давая уйти. Она манила, пульсировала, вызывая одновременно тревогу и необъяснимое притяжение. И всё же внутри меня вспыхнуло ощущение глубокой связи, родственной души, которая будто сквозь толщу забвения до меня дотянулась. Это было странно — не помнить, не знать, кто он такой, но ощущать эту невидимую нить, связывающую нас. Мужчина медленно остановился возле стола, словно не спеша, но каждое его движение было наполнено уверенностью и грацией. Я не могла отвести от него глаз — эта спираль вместо лица казалась живой, будто таила в себе тайны, которые мне ещё предстоит разгадать. Дыхание начало перебиваться, сердце забилось быстрее, будто кто-то невидимый задел струны внутри меня. Наконец, я набралась смелости и тихо спросила: — Кто вы? Мой голос дрожал. Простой вопрос — но прозвучал он так, будто я взывала к чему-то, что больше меня самой. Словно стучалась в давно запертую дверь, надеясь, что за ней ещё остался кто-то живой. Мужчина ответил сразу, не колеблясь. Его голос был мягким, как дорогая ткань, и одновременно глубоким, как озеро, которое никогда не видело света: — Я… твой друг. И в этот момент мир качнулся. Будто что-то очень важное дрогнуло в основании моего сознания. Будто память — нет, не та, что хранит даты и лица, а более первородная, — что-то вспомнила, но не до конца. Грудь сжалась. Я сделала шаг вперёд. Подошла почти вплотную, чтобы разглядеть его... лицо? Нет, его отсутствие. Спираль будто затянула пространство вокруг себя — и всё же я тянулась к ней, как мотылёк к огню, даже зная, чем всё может закончиться. Он опустил взгляд на бокалы и произнёс, с лёгкой усмешкой, почти шутливо: — Я надеюсь, тебе уже можно пить вино? Потом снова посмотрел на меня. Его ладонь легла на моё предплечье — тёплая, уверенная, живая. Не скользкая, не чужая. Близкая. — Ты так выросла… Ещё немного, и мы будем одного роста, — сказал он, тихо, почти с гордостью. Что-то защемило внутри. Но это не было узнавание. Я смотрела на него — пыталась найти за этой спиралью хоть какую-то деталь, хоть намёк, хоть обрывок прошлого, который подскажет мне, кто он. С матерью всё было иначе — стоило услышать её голос, и всё всплыло. Воспоминание хлынуло, как раскрывшаяся плотина. А сейчас — тишина. Не было отклика. Не было той боли, того резкого удара в грудь, как при встрече с правдой. Только мягкое, сладковатое непонимание. Только ложное чувство доверия, которое не имело корней. — Почему я… почему я до сих пор не понимаю, кто вы? — прошептала я, почти не слыша себя. Мужчина продолжал держать моё предплечье. Спираль на его месте лица завибрировала еле уловимо. Он молчал. И в этом молчании была ловушка. Что-то здесь было не так. Но слишком тёплый аромат мяса, слишком ровный свет свечей, слишком уютный цвет его галстука… всё это мешало думать. Он отпустил мою руку медленно, будто с сожалением. Спираль едва заметно дрогнула, словно выражая то, что не может быть выражено словами. А потом он сел. Просто, спокойно — как человек, который много раз обедал здесь раньше. Как будто знал, что я всё равно последую за ним. — Присаживайся, — сказал он мягко, чуть кивнув в сторону свободного стула. Я стояла ещё несколько секунд, колеблясь, будто что-то внутри меня всё ещё пыталось удержать дистанцию. Но аромат — горячий, пряный, густой подступал к ноздрям всё настойчивее, как ласковая угроза. Плотный запах мяса, свежий хлеб, чуть сладковатые специи, вино… всё это медленно обволакивало сознание. Я села. Стул подо мной скрипнул, деревянный пол жалобно отозвался, и в этот звук будто вплелось чувство, что-то запретное, но уже неотвратимое. Он смотрел на меня с любопытством. А потом, склонив голову к бокалу, тихо произнёс: — Я в первый раз решил попробовать новые специи… Надеюсь, тебе понравится. Он поднял бокал. Вино в нём было тёмным, густым, как кровь с запёкшейся кожицей. — За вступление во взрослую, прекрасную жизнь, — сказал он, и взгляд спирали, если можно назвать это взглядом замер на мне. Я кивнула. Неуверенно, машинально. Подняла бокал. Наши движения синхронизировались, будто мы выполнили старинный обряд, который повторяли много раз до этого — в других жизнях, в других мирах. Стекло коснулось губ… но я не пила. Он откинулся на спинку стула и с лёгким удовольствием отпил немного. Вино исчезло в спирали. Как? Я не знала. Оно словно просачивалось сквозь, исчезая бесследно, без единого звука. А потом — он начал есть. Я отставила бокал, не прикасаясь к вину. Просто смотрела. Он резал мясо аккуратно. Каждый жест был точным, отточенным. Его руки… грубые, загорелые, жилистые. Как у человека, который держал в руках и оружие, и камень, и тела. Но в этих жестах, в том, как он подносил вилку ко рту — была такая странная забота, что я не могла оторвать взгляда. Я не видела его рта. Я даже не знала, есть ли он вообще. Но еда исчезала. Мясо сочное, с хрустящей корочкой, дымящееся, просто… уходило в спираль, как будто всё происходящее — иллюзия. Или… нечто, вывернутое наизнанку. И всё же мне нравилось смотреть на него. Это было… неправильно. Но в этом неправильном было что-то ужасающе родное. Я не ела. Просто сидела. Наблюдала. И чувствовала, как голод становился всё отчётливее, не столько телесный, сколько почти духовный. Как будто не еда здесь была главным. А он. Он, кто-то… кто должен был быть забытым. Но не был. Я сглотнула медленно, с тяжестью, будто во рту вдруг стало слишком сухо. Несмотря на всю странность происходящего несмотря на то, что моё тело начинало отзываться на зов пищи и тепла, я не могла оторваться от ощущения: он что-то значит. Эта спираль вместо лица не пугала, наоборот, вызывала странное чувство утешения. Как будто в ней скрывалось не безумие, а порядок. Как будто его отсутствие лица делало его ещё более настоящим. Я решилась заговорить, голос дрогнул на первом слове: — Простите… но я не помню, кто вы. Может быть… вы скажете мне, где я нахожусь? Он остановился. Легко отложил вилку, аккуратно уложил нож рядом с тарелкой. Затем, чуть наклонив голову вбок, будто слушал что-то в глубине, он произнёс: — Если я правильно помню, Моника уже всё объяснила тебе. И, если верить её словам… это место для осколков, которые когда-то были целой личностью. Я не смогла сдержать лёгкой улыбки. Впервые, наконец, кто-то здесь знал. Кто-то говорил спокойно, без истерии, без иронии, без снисходительности. Моника казалась мне бездушной программой, в ней было слишком много контроля, слишком много правильности. А этот человек… даже с лицом, растворённым в геометрии, казался живым по-настоящему. — Так вы всё знаете, — радостно сказала я, наклоняясь ближе. — Тогда… вы можете мне помочь? Он не ответил сразу. Его движения были почти театральными: он положил локти на стол, переплёл пальцы и чуть склонил голову, наблюдая за мной. А потом, ровным, чуть усталым голосом произнёс: — Я знаю лишь то, что знаешь ты. Я… всего лишь проекция твоих мыслей. Моё сердце пропустило удар. — Но я не видела вас в воспоминаниях, — возразила я, стиснув край стола. — Не видела ни разу. Он тихо усмехнулся, лёгкое движение плеч, еле заметное дрожание спирали. Слегка улыбнулся, и показал на себя: — Я своего рода тоже воспоминание. Я сжала зубы, так сильно, что хрустнуло в висках, и вцепилась пальцами в собственные волосы. Боль не помогла. Отчаяние стало плотным, липким, словно воздух сгустился и стянулся вокруг горла. Никто. Никто не мог мне помочь. Ни Моника, ни эти искажённые тени воспоминаний. Даже он… Даже он, вызывающий во мне странное тепло, тоже оказался лишь отражением, эхом моих собственных мыслей. Отголоском. Иллюзией. Мужчина тяжело вздохнул. Как человек, что видел чужую боль уже слишком часто. Он медленно поднялся из-за стола, подошёл ко мне и… остановился. Не рядом — надо мной, нависая, как нечто, одновременно угрожающее и спасительное. Он наклонился. Одна его рука легла на стол, другую он положил мне на плечо. Я медленно подняла взгляд. Глаза горели, губы дрожали, внутри что-то уже почти ломалось. И всё же я спросила: — Почему я не могу вспомнить ваше лицо?.. Почему я не могу вспомнить вас, если от вас… исходит такое тепло? Мужчина на миг замолчал. Потом мягко положил ладонь мне на макушку, запуская пальцы в волосы. — Если это правда… — сказал он тихо, — ты сможешь вспомнить меня. Когда придёт время. Я резко вцепилась в лацканы его пиджака, почти судорожно, как тонущий хватается за корягу в мутной воде. — Прошу… — прошептала я. — Хоть одну… хоть одну подсказку. Мне… мне нужен хотя бы один человек, которому я могу доверять… Он молча смотрел на меня, лицо его скрыто всё той же спиралью, что мерцала мягко и равномерно, будто дышала. А потом он медленно склонился ко мне ближе, и прошептал: — Тебе больше идут распущенные волосы. Его пальцы легко коснулись резинки, и сняли её. Мои волосы рассыпались по плечам, по щеке, по глазам. И тогда я почувствовала его запах, древесный, сухой, чуть смолистый… и тёплый, как дом, в который возвращаются после долгой дороги. Не навязчивый, но устойчивый. В нём не было сладости, только уверенность. Безопасность. И этот запах казался мне знакомым. Не с поверхности сознания, нет. Он жил где-то глубоко, там, где всё забыто, но всё ещё живо. Он отстранился от меня, неспешно выпрямился, будто ставил, между нами, стену — не резкую, но плотную, как дождь, что всегда разделяет двоих под одним зонтом. Вернулся к своему месту. Но не успел даже коснуться стула, как я резко встала, и голос мой, поломанный, дрожащий, всё же сорвался с губ: — Вы сказали… вы сказали, что вы мой друг. Он остановился. Ни слова. Только лёгкое движение плеча, будто его что-то задело, невидимое, но болезненное. — Так прошу вас… — продолжила я, чувствуя, как всё внутри меня начинает пульсировать, словно кровь стучит не в висках, а в самой душе, — если вы мой друг… тогда помогите мне. Он медленно обернулся. И голос его прозвучал не с упрёком, не с насмешкой, а с тем странным оттенком, в котором уживались усталость и мягкость: — Ты сама выбрала доверять лишь мне… Я почувствовала, как он усмехнулся. — И скажи мне… чем же я заслужил такое доверие? Он медленно коснулся своей спиральной маски, и из её центра достал… очки. Простые, тонкая оправа, почти незаметные. Он начал массировать то место, где у людей должна быть переносица. Жест машинальный, человеческий. Очки вновь исчезли под спиралью, когда он их надел. А затем, раскинув руки, он спросил: — Ну что, ты видишь моё лицо? Я молча покачала головой. Призрачная тень отрицания. Он вздохнул. Не раздражённо, скорее с жалостью. — Что ж… — сказал он, опуская руки, — если это не сработало… значит, тебе придётся вспомнить всё самостоятельно. Я шагнула ближе. Я не хотела, чтобы он уходил. Не сейчас. Не тогда, когда я хотя бы чувствовала присутствие чего-то… настоящего. — Скажите… — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался, — скажите, как можно вас называть? Он повернул голову чуть вбок, задумчиво. — Разве не Моника даёт всем имена? — произнёс он с ленивой полуулыбкой в голосе. Я взорвалась. — Я не позволю… — начала я, хватая его за его пиджак, сжимая ткань, словно в ней был весь смысл. Но голос мой дрогнул. Я осеклась. Пальцы разжались. — Простите, — прошептала я и сделала шаг назад, опустив глаза. Он усмехнулся, приглаживая пиджак, как будто этот жест был не про одежду, а про уравновешивание напряжения в пространстве, между нами. — Ничего страшного, — сказал он спокойно. — Всё в порядке. Но… — он посмотрел на меня с какой-то глубинной печалью, — ты должна понять всё сама. Без указок. Без рук, ведущих тебя. И без костылей. Я кивнула. Но внутри меня что-то разрывалось на волокна. Я смотрела на него с тоской, и, быть может, именно эта тоска напомнила ему о чём-то. Или он просто устал, как устают те, кто слишком долго наблюдает за страданием, не имея права вмешаться. Он вздохнул медленно, устало, как если бы этот момент был прожит им уже не раз. — Ну что ж… — сказал он, отводя взгляд в сторону, — раз уж наш ужин не удался… — его голос стал глубже, — …предлагаю перейти ко второй части представления. Стол вытягивался в длину, как гротескный сон, медленно, но непреклонно. С каждой секундой он становился более пышным, почти жертвенным. На тёмной древесине появлялись новые предметы, как будто их ставили невидимые слуги: резные серебряные приборы, бокалы с гравировкой, канделябры с тонкими восковыми свечами, целые букеты цветов, алых, как кровь, и чёрных, как застывшая смола. Воздух начал насыщаться ароматами — мясо, вино, древесные специи, гвоздика, перец, жасмин. Мужчина неспешно подошёл ко мне. Я почувствовала его руку, скользнувшую на мою поясницу. Он говорил тихо. — Как твой друг, — сказал он, — я обязан помочь тебе с твоей проблемой. Я повернулась к нему, приподняв бровь, внутри снова взыграла та самая смесь опаски и странного, болезненного доверия. — Что за проблема? Он чуть улыбнулся — я почувствовала, а не увидела это. В нём было что-то театральное, но без фальши, как у опытного актёра, который не играет, а живёт в роли. — Ты уже долго хочешь есть… — произнёс он с лёгким укором, почти с заботой. — А значит, я обязан… накормить тебя. Я смутилась, впервые за долгое время по-настоящему. Невольно взгляд метнулся туда, где недавно стояла тарелка со стейком. — Я… я бы с радостью съела стейк, — пробормотала я, — особенно если это приготовили вы… Он чуть склонил голову. На мгновение замолчал, а потом спросил: — Уверена? Я кивнула, резко, будто удар сердца отозвался в шее. Он медленно скользнул рукой с моей поясницы на плечо. Пальцы его были тёплые, уверенные. Он мягко повернул меня к себе. — Я про другую еду, — произнёс он почти шёпотом, но его голос наполнил собой всё пространство, как запах гари на чистом белье. Он наклонился ближе. Я чувствовала его дыхание, оно было горячим, слишком человеческим. Он поднёс губы к самому моему уху и прошептал: — Только прошу… не пугайся слишком сильно. Я вспыхнула, словно кто-то ударил меня током. Щёки заалели, уши горели. Я резко отвела взгляд — к столу, к беспорядку свечей и вина, лишь бы не смотреть на него. Я чувствовала, как кровь в висках начала пульсировать быстрее, как горло сжалось от напряжения, и даже мысли стали спутанными, трепетными, словно крылья ночных мотыльков, бьющихся о стекло. Что он имел в виду? Что за еда? И почему, чёрт возьми, это звучало так, будто я сама уже давно знала ответ, но просто отказывалась его принять? Я отвела взгляд к столу, только чтобы сбежать от его дыхания, от его слов, от чего-то слишком близкого и невозможного. Но то, что я увидела, оказалось в тысячу раз страшнее. Стол, который прежде казался просто странным, превратился в откровение. В нечто, что больше напоминало обряд, чем пир. Обряд, где блюда были живыми, где сервировка кричала молча, и каждая деталь была признанием вины.       Прямо передо мной женщина. Обнажённая, как и все на этом столе. В возрасте, но в этом возрасте было что-то торжественное, почти священное, как у давно забытой богини плодородия. Её тело, крупное и мягкое, было абсолютно неподвижным, будто она подчинилась чему-то большему. Она сидела на широкой золотой тарелке в позе сэйдза, её ладони вонзались в копну густых рыжих волос, струившихся по плечам и спине, и казалось, будто сама она держит себя за голову, пытаясь не развалиться на части. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, и внутрь рта стекал мёд — вязкий, тёплый, золотой. Он лился с сосков, с плеч, с живота, растекался по телу, оставляя на коже тяжёлые блестящие дорожки. Словно это была жертва не богам, а человеческому вкусу. Вокруг её ног фрукты. Яблоки, инжир, клубника, виноград. Всё это было засыпано сахаром и утоплено во взбитых сливках, превращаясь в нечто, более уместное в похотливом сне, чем на траурной церемонии. Рядом с тарелкой стояла бутылка — «Château d'Yquem 1986». Я знала это вино и даже вкус, но не помню кто мне открыл его. Сладкое, насыщенное, как плоть, полное медовых и персиковых нот. Идеальное сопровождение к блюду, которое никогда не должно было быть приготовлено.              Слева от неё мужчина. На серебряном блюде. Он тоже сидел на коленях, но его тело было согнуто так сильно, что лицо касалось тарелки. Лицо, безжизненное, с высунутым языком и мёртвыми стеклянными глазами, которые смотрели прямо на меня. Его волосы были чёрными, с яркой полоской седины, как зарубка времени, проведённая ножом по голове. Кожа его была разрезана кубиками, словно его готовили, как свинью для праздничного жаркого. Мясо вспухло, кровоточило. Его правая рука, перекинутая через голову, обнажала безымянный палец с серебряным обручальным кольцом. Свадебная память, оставленная на теле, которое уже никто не любил. Вокруг были разложены листья салата, как будто они могли как-то смягчить ужас, превратить это тело в «блюдо дня». Но ничего не смягчало. Это был кошмар.              Дальше, чуть позади него девочка, едва подросток. Карэ, каштановые волосы, на глазах белая повязка, замотанная плотно, как у слепца. Она сидела на простой деревянной доске, ноги вытянуты, руки подняты вверх и подвязаны к железному шипастому шесту, который упирался в её спину. Руки и ноги были иссечены поперечными порезами, до самой кости, но кость не была повреждена, всё сделано с изысканностью хирурга и жестокостью мучителя. Из разрезов медленно сочилась кровь, а сквозь её волосы пробивалась виноградная лоза. Она была настоящая, листья чуть шевелились. Живое украшение мёртвого тела.              А справа от медовой женщины лежала ещё одна фигура. Девушка. Спина её загорелая, как будто солнце пыталось согреть её до последнего. Волосы чёрные, собранные в пучок — туго, строго, как будто она готовилась не к трапезе, а к бою. Она лежала на животе, связанная. Руки были завязаны за спиной, и одновременно соединены с согнутыми ногами. Боль должна была быть невыносимой, но тело не выдавало страдания. Только покорность. Бутылка у её ног была простая, матовая, винтажная. Мужчина подошёл к ней.        Он молча склонился, поднял бутылку в руки, словно рассматривал её как старую икону. Его лицо, искажённое спиралью, всё равно оставалось каким-то спокойным, даже уравновешенным. — Balsamo Nero, 1973, — произнёс он спокойно, и потом повернул голову ко мне. — У кого-то хороший вкус. А я стояла, не зная, что страшнее, сцена передо мной или то, как естественно она казалась. Как будто я знала этих людей. Как будто я уже видела их однажды. Я не могла отвести взгляд. Я не могла выдохнуть. Стол дышал смертью, но… не мерзкой, вонючей, отвратительной. Нет. Это был аромат, аромат трапезы, что могла бы вызвать восторг у гурмана. И именно это было самым страшным. Я поняла, что… это пахнет вкусно. Воздух вокруг был пропитан сладким запахом разлагающейся плоти, примешанным к аромату трав и специй, это был смертоносный коктейль, который мог свести с ума. Каждый взгляд на эту сцену заставлял внутри что-то содрогаться и болеть, словно холодный нож проходил по жилам. В этой ночной кошмарной симфонии человеческое тело превратилось в отвратительный деликатес. Где грани между жизнью и смертью, плотью и приправами стерлись в ужасающей гармонии. Мои лёгкие жаждали воздуха, а сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу, настолько это было ужасно и одновременно завораживающе. Мне становилось всё хуже, паника росла. Ноги предательски подогнулись, и я рухнула на холодный пол. Я пыталась отползти назад, как загнанное животное, дышала тяжело и сбивчиво. Страх душил меня, и я была без сил. Внезапно я ощутила, как ткань на мне меняется — словно ожила, будто кто-то перевоплотил мою одежду. Я опустила взгляд вниз и не поверила своим глазам: белая рубашка с аккуратной чёрной бабочкой, строгие чёрные брюки на высокой посадке, и на моих босых ногах теперь были идеальные чёрные туфли, классические, безупречные. Обратила внимание на мужчину. Его серый костюм сменился на тёмно-синий с тонкими полосками, белая рубашка была безупречно чистой, чёрный галстук подчёркивал строгость, жилет с серебряными пуговицами и белый платок в кармане делали его образ торжественным и праздничным. Выглядел так, будто только что вышел с важного приёма — элегантный, величественный. Он поставил бутылку с алкоголем обратно на стол и полностью развернулся ко мне, будто чего-то выжидая. Мне показалось, что с его появлением тревога немного отступила. Но мой взгляд снова упал на эти жуткие «блюда» на столе, и тошнота хлынула с новой силой, заставляя меня сглотнуть, чтобы не потерять сознание. Контраст между его спокойствием и моим внутренним ужасом сковывал меня, не давая ни минуты покоя. Я осталась сидеть на полу. Поза, в которой я застыла, не имела ничего общего с достоинством — колени согнуты, руки вцепились в себя, как в спасение. Мне было холодно, словно одежда, появившаяся из воздуха, не могла согреть. Или, скорее, потому что холод исходил изнутри. Мужчина подошёл ко мне, тяжело вздохнув, как будто всё это — невообразимый стол, трупы, страх, были всего лишь досадной мелочью. Его фигура заслонила свет свечей. Он склонил голову, как будто собирался мне что-то сказать, но вместо этого просто обхватил меня руками и приподнял. Я вцепилась в него, как в единственное, что не рушится. Лоб почти упёрся в центр его спирального лица. Оно притягивало меня, затягивало, я словно чувствовала, что если буду достаточно долго смотреть в эту бездну, то пойму, кто он. Но всё, что я ощущала, это мягкое, неясное тепло, как во сне, где забытые чувства пробиваются сквозь страх. Он, как ни в чём небывало, хлопнул меня по предплечью и спокойно произнёс: — Может, отпустишь меня на минуту? Я резко отшатнулась, как по команде. Он опустился на колени передо мной. И начал… завязывать мне шнурки. Я смотрела на него, как на безумца. Как можно вот так спокойно, неторопливо касаться моих туфель, когда в трёх шагах от нас лежат трупы? Я скосила взгляд на стол и в тот же миг закрыла глаза ладонью. Меня будто ударило током, слишком резко, слишком реально. Тепло в груди превратилось в нечто кислое, липкое, тошнотворное. Он закончил со шнурками, поднялся, и я снова прижалась к нему. Не по воле — по необходимости. Мой лоб лёг на его плечо, я была сломлена этим кошмаром. Он засмеялся. Тихо, но весело. Погладил меня по спине, будто утешал ребёнка, который испугался грозы. — Ну я же говорил тебе не пугаться так сильно. Я не ответила. Он взял меня за щёку, пальцы были тёплыми, с сухой кожей. Осторожно, но настойчиво, он повернул моё лицо к себе. — Что это за люди? — шепчу я. Он убрал руку с моего лица и начал поправлять бабочку у моего горла. Потом он поправил мои волосы, расправил плечи, выпрямил мой воротник, как будто готовил к съёмке, к балу или к похоронам. Он наклонился ближе, его лицо стало ближе, чем было допустимо. Я чувствовала, как пахнет его дыхание, тёплое, древесное, с лёгкой горечью. — Это то, что ты хотела попробовать, — сказал он. И я… я не знала, что ответить. Только слёзы. Они начали течь сами собой, будто открыли кран где-то глубоко внутри. Я мотала головой, не так, как отрицают, а как будто хотела сбросить с себя эту реальность, вытряхнуть её наружу. Он молча достал платок, тот самый, белый, из кармана пиджака, и начал вытирать мои слёзы. Аккуратно. Терпеливо. — Воспринимай это как метафору, — сказал он, словно это объясняло всё. — И помни: это всё ненастоящее. Он похлопал меня по плечу. — Будь молодцом. И в этот момент я поняла: я не знала, с кем стою в этом зале, среди тел, свечей и запаха крови. Но он знал меня. Намного лучше, чем хотелось бы. И вдруг, сквозь вязкую тишину и мерзкое спокойствие, как гвоздь, пробивающий сон, я услышала голос. Он не звал. Он насмехался. — А я не достоин твоих объятий? Я обернулась, медленно, будто знала заранее, кого увижу. И всё же сердце стукнуло сильнее — будто крикнуло за меня. Авель. Он стоял в нескольких шагах от нас, как будто давно ждал, когда сцена примет его. Костюм на нём был чёрный до полной, удушающей черноты, не ткань, а беззвёздная ночь. Его кожа была пепельной, будто обугленной, как будто его вырезали из золы. А из его рук, прямо вверх, как струны или нити в театре марионеток, тянулись золотые линии — живые, напряжённые, как если бы не он ими владел, а они им. Но лицо... Лицо всё ещё было моим. Но выражение... выражение было чужим, не тем, что я видела раньше. Нахальным. Беззастенчивым. Он носил моё лицо, как воры носят трофей: гордо, вызывающе, и с невыносимой лёгкостью. Он подошёл ближе, медленно приглаживая свои белоснежные волосы, как артист, уверенный в собственной харизме. Я чувствовала, как моё тело начинает холодеть. Он наклонился ко мне так, что, между нами, не осталось воздуха, и с усмешкой прошептал: — Это была моя идея устроить такое пиршество. Я вздрогнула. Он наклонился ещё ближе, его взгляд колючий, почти ласковый в своей злобе, скользнул по моему лицу. — Я думал тебе понравится. Прежде чем я успела отпрянуть, мужчина, мой… мой друг обнял меня за плечи. Его руки были крепкими. — Ну как видишь — нет, — сказал он спокойно, но с той твёрдостью, что говорит: хватит. Авель посмотрел на него. Сначала с удивлением, потом с яростью, которую он тут же прикрыл притворной ленцой. — Ой, да заткнись, папаша. Тебе слово не давали. — Его голос брызгал ядом и иронией, как если бы он наслаждался каждым словом. — Лучше бы был благодарен за то, что я позволил тебе увидеться с этой плаксой. Я сильнее прижалась к нему. Моя грудь стучала в его бок, не от страха, нет, а от странного, дрожащего ощущения несправедливости. Авель усмехнулся и отошёл от нас, направляясь к столу. — Позволил? — выдохнула я, вглядываясь в спираль. — Значит… вы не просто моё воспоминание? Он взглянул на меня с лёгкой неловкостью, голос стал мягче и спокойнее: — Да, я создан по образу Авеля, но мои возможности гораздо скромнее. Фактически, у меня нет особых способностей, кроме как менять внешний вид, — сказал он и, будто в подтверждение, пальцами чуть потянул край пиджака. Я резко схватила его за плечи. Ужас, растерянность, надежда, всё смешалось во мне. — Тогда скажите... — мой голос дрогнул. — Вы можете снять эту… эту маску? Эту спираль? Он замер, потом медленно покачал головой. — Нет. Не могу. Блок к воспоминанию стоит у тебя. Я опустила руки. Он не лгал — это чувствовалось не по словам, а по тому, как он смотрел. Как будто бы с сожалением, с уважением, с... теплом. Настоящим. Он слегка склонил голову. — Но знаешь... я рад, что ты можешь испытывать такие эмоции. Это значит, что ты всё ещё существуешь. Это… радует меня. Я сжала губы. Только сейчас поняла, как я прижалась к нему, как обнажилась. Я показала слишком много. Почти раскрыла себя. Почти забыла, что мне нельзя доверять кому-либо... Я отступила от него, разомкнув руки. Щёки вспыхнули — я чувствовала, как кровь хлынула вверх, к лицу, оставив тело тяжёлым и уязвимым. Я залилась краской, как ребёнок, пойманный за чем-то слишком личным. Я попыталась переключиться. — Почему он назвал вас… «папашей»? — спросила я, глядя куда-то в сторону, будто хотела отвести разговор с себя, спрятаться за чужими словами. Мужчина рассмеялся. Смех был искренним, лёгким, почти уютным. — Это просто его способ поддеть меня. Чтобы ты ни на секунду не сомневалась — я точно не твой отец. Я улыбнулась. Это был тот редкий момент, когда сердце отпустило хоть на миг. Он увидел это, и вдруг обеими руками взял моё лицо. Ладони его были тёплыми. Он смотрел прямо в меня, и я знала: его спираль не прячет холод. Только — невозможную глубину. — Сделай всё, что скажет Авель. Что бы это ни было. Это важно. Я подняла свою руку и положила её поверх его. Наши пальцы совпали, как пазлы, и я прошептала: — Вряд ли он сможет что-то сделать мне. А если он вздумает сделать что-то вам… — я прищурилась, в голосе появилась сталь, — …поверьте, он за это поплатится. Мужчина улыбнулся. И в этой улыбке было что-то большее, чем одобрение. Что-то вроде гордости. Я опустила его руки, медленно, но решительно, как будто тем самым прощалась с чем-то слишком личным, оставляя это на потом. Преодолевая содрогание, что ползло по позвоночнику при каждом взгляде на изуродованные тела на столе, я заставила себя двинуться вперёд. К Авелю. Он, разумеется, улыбался. Конечно. Его улыбка была натянутой, будто клоунской маской, но теперь в ней было что-то особенно мерзкое. — Ну что, голубки, — протянул он с насмешкой, — когда свадьба? Я в два шага оказалась перед ним, схватила за ворот его пиджака и рывком притянула к себе. — Что значит ты «позволил» моему другу увидеться со мной? — процедила я сквозь зубы. Авель вскинул руки в притворном умиротворении: — Эй-эй, спокойнее. Я же ничего ему не сделал. Жив-здоров. Даже лучше, при параде. Но я уже перешла грань. Я сжала его подбородок, крепко, до хруста. Он дернулся, удивлённо раскрыв глаза и машинально ухватившись за моё запястье. — Только попробуй, — прошипела я, вглядываясь в собственное лицо с выражением, которого оно раньше не знало. — Только попробуй заставить меня сделать что-то. Или его. Я тебя… Мои слова прервало лёгкое, почти ласковое прикосновение к плечу. Я вздрогнула. Это была его рука. Он стоял за моей спиной, ничего не говоря, но в этом жесте была просьба: достаточно. Я отпустила Авеля. Он тут же отступил, потирая подбородок, усмехаясь: — Ну и хватка у тебя. Почти поверил, что ты меня по-настоящему ненавидишь. — Сними с моего друга маску, урод, — бросила я, не скрывая презрения. Он изогнул брови в притворном удивлении. — Это я урод? — артистично приложил руку к груди. — Мило. Очень мило. Я не отводила взгляда. Его лицо было слишком гротескным в этой ухмылке. Он выдохнул, чуть пригладив свои белые волосы: — Я не могу снять то, чего нет. Только ты можешь вспомнить его лицо. Это твоя печать. Я скрипнула зубами и отвернулась. Эта игра раздражала. Все они только отражения. Никто не может ничего, кроме как говорить загадками. — Давай, — бросила я, скрестив руки. — Сворачивай всё это представление. Выпускай меня. И его тоже. Авель хмыкнул: — Да с радостью, честно. Но ты же не против, если я покажу блюдо, ради которого мы, так сказать, и принарядились? Я была уже готова врезать ему. Врезать по самодовольному, лживому лицу, которое было моим. Было бы, наверное, даже отрадно, разрушить это отражение, которое так беззастенчиво извратило мою суть. Но мысль об этом действии — как я поднимаю руку и бью себя была почти невыносимо странной. Я сжала кулаки. — Показывай. Только быстро. Авель неторопливо шёл вдоль стола, словно гордо представлял своё искусство. Я шла за ним, с каждым шагом вынуждая себя не смотреть по сторонам, не замечать, как блестят на свету засахаренные плоды, как алые пятна проступают сквозь кожу, как запах мёда вплетается в кровь. Он остановился у одного из тел. Я знала, кого он выбрал. Мои колени предательски задрожали, и я заставила себя посмотреть. Это была она. Рина. Я сглотнула — медленно, болезненно, будто в горло мне загнали стекло. Её тело, как и остальные, было абсолютно обнажено, но не было ни меда, ни верёвок, ни дешёвого гламура. Только тишина. И покой. Как в музее смерти. Её лицо не было уставшим, как тогда, когда я впервые увидела её в этом месте. Нет. Сейчас оно было… умиротворённым. Красивым. Почти нереальным. Я провела пальцами по её коже. Она была холодной. Но вдруг… Рина открыла глаза. И спокойно, с той женственной грацией, что всегда была ей чужда при жизни, откинула волосы назад. Они были длинные, густые, как чёрная вода, стекавшая по плечам. Ни звука. Ни вопроса. Только этот взгляд — ярко-зелёные глаза, полные чего-то странного. И она улыбнулась мне. Я застыла. Пульс гремел в ушах. На её теле появился разрез. Аккуратный, идеальный, как будто проведённый хирургом, в тишине операционной: от груди и до паха. Кожа не вскрылась с хрустом — она просто разошлась, как лепестки. Она откинулась назад, скрестив ноги. Открылась. Внутри — ни крови, ни мяса, ни ужаса. Только хризантемы. Белые, плотные, горькие цветы, что заполняли всё её внутреннее пространство. Между органами. Вдоль рёбер. В её пустом, цветущем нутре. Я не могла отвести взгляда. Она продолжала смотреть на меня. Улыбка не исчезала. Я всё ещё стояла, тяжело дыша, вцепившись пальцами в край стола по обеим сторонам от её бёдер. Не могла отвести взгляд от её ног — чистых, ровных, будто вырезанных с особой тщательностью. Кожа на них была чуть влажная, как после долгого сна. Почему я не бегу? Почему просто стою здесь и гляжу, как будто это… допустимо? Ко мне кто-то подошёл сзади. Я вздрогнула от прикосновения — тёплые ладони легли на мои плечи. Это был он. Его голос был мягким, почти заботливым: — Садись, так будет удобнее есть. Рина, как послушная кошка, подобрала под себя ноги, открыв пространство на теле — словно говорила: смотри, вот, я здесь, для тебя. Мужчина подвинул мне стул, и я, будто в трансе, села. Всё, что происходило, казалось не сном и не явью. Я не чувствовала под собой веса тела, не чувствовала рук, только тихую вибрацию внутри, как будто моё сознание перестраивалось под правила нового мира, где нормой становилось поедание того, кого ты любишь. Я взяла вилку и нож. Пальцы дрожали, но не от страха — от странного напряжения, будто всё моё нутро рвалось навстречу ей. Я смотрела на её раскрытые органы, на нежный блеск внутренностей, утыканных хризантемами, и не могла понять, почему мне так хочется попробовать её. Прикоснуться губами, языком — почувствовать вкус того, что ещё недавно дышало. Рина склонилась ко мне и начала медленно, будто с лаской, гладить меня по волосам. Её рука была тёплой. Голос звучал не словами, а прикосновением: ешь меня. Я продолжала смотреть на неё, парализованная внутренним конфликтом, не делая ни малейшего движения. Мужчина вновь положил свои тёплые, почти нежные руки поверх моих. Пальцы его скользнули по моим запястьям, словно стараясь на ощупь разгадать суть моего дрожащего тела. Без всякого нажима, и всё же не оставляя выбора. Он мягко, терпеливо, почти с лаской, снял с моих ладоней вилку и нож. Я не сопротивлялась. Моё тело уже не принадлежало мне. — Что ты хочешь попробовать? — спросил он тихо, словно всё происходящее было обычным званым ужином, будто мы не были погребены под сводами мраморного ада. Будто на тарелках не лежало то, от чего должна была содрогнуться вся природа. Но не содрогалась. Меня начало трясти. Не от холода. От осознания. От внезапной ясности, пришедшей как пощёчина — и не в лицо, а в саму душу. Где я? Где я, и кем я стала, если сижу за этим столом, если слушаю его голос, если даже не сбежала, не закричала, не умерла от ужаса? Я была здесь. И я сидела за столом среди мёртвых людей. Знала ли я их? — Я... — произнесла я, едва слышно, как будто голос пробирался сквозь застывший в горле лёд. — Я хочу попробовать сердце... Мужчина, стоявший за моей спиной, склонился ближе, почти коснувшись моей головы. Я ощутила лёгкое движение воздуха возле виска, будто ангел смерти вздохнул слишком близко. Он кивнул. Потом опустился рядом, его колено коснулось моего, и я вздрогнула. Рина — всё ещё улыбающаяся, всё ещё прекрасная в своей безумной невинности. Без единого слова, без дрожи или страха, раскрыла грудную клетку. Она просунула руку внутрь и вытащила своё сердце. И положила его на тарелку рядом с мужчиной, и в этот момент в комнате стало так тихо, как бывает в морге среди остывающих тел. Он отрезал от сердца крошечный, почти ласковый кусочек. Поднёс его к моему лицу. Я почувствовала запах — не гниль, не кровь. Это был аромат, который мог бы принадлежать чему-то божественному: что-то между ладаном и горячим металлом. И я... отвернулась. Отчаянно, как будто само движение спасёт меня от безумия, в которое я уже погружалась с каждым ударом своего сердца. Вдруг пальцы мужчины впились в мой подбородок, грубые, властные, будто железо, закалённое в печах адской воли. Он развернул моё лицо к себе, раскрыл мои губы — не из жестокости, а из необходимости. Он положил кусочек в мой рот, словно преподносил святыню. А потом, его ладонь, тёплая и тяжёлая, закрыла мои губы. Я не могла ни говорить, ни выплюнуть. Он держал меня, как держат нечто ценное, пока это не исчезнет. Я проглотила. Сердце стало частью меня. Или, быть может, я частью него. И тогда Рина, как будто время снова сдвинулось, начала гладить меня по волосам. Её прикосновения были слишком нежными для того, что происходило. Она притягивала мою голову к другим органам, будто желая поделиться тем, что когда-то было живым. Он отрезал второй кусок. Положил его в рот себе. Жевал медленно, с наслаждением. И, не отрывая от меня взгляда, сказал: — Любовь, — голос его был спокоен, глубок, как омут, — это ложь. Мы произносим «люблю», когда на самом деле хотим поглотить, присвоить, лишить свободы. Мы говорим «тоскую», когда не в силах сдерживать жажду плоти, желание разрывать и целовать одновременно. Мы спрашиваем «тебе больно?» — лишь потому, что наслаждаемся чужой агонией. Нет ничего святого. Нет ничего вечного. Есть ты. Есть вкус. И всё, что между ними — это всего лишь маска, которую мы надеваем, когда стыдимся своей истины. Он наклонился ближе, и его движения были полны покоя. Ужасающего покоя человека, который давно перестал бояться. — А ты, Вера... — прошептал он. — Ты всё ещё веришь в любовь? Я отвернулась. Не от куска сердца, не от того, что стало частью моего тела, а от Рины. От её ликования, от этой жуткой, безмятежной улыбки, которая уродовала лицо, некогда, возможно, прекрасное. Она была довольна. Она хотела, чтобы я это увидела. Хотела, чтобы я почувствовала. Не просто вкус плоти, а её одобрение. Я не могла смотреть на неё. Моя шея, будто подчинённая боли, повернулась в другую сторону, к нему. — Я.. — мои губы дрожали, голос срывался, дыхание было сбитым. — Я лишь... хотела утолить голод. Я просто... просто хотела поесть. Настоящей еды. Обычной еды. Он посмотрел на меня. Долго. — Голод, — произнёс он с тихой тяжестью, — бывает разным. Я не выдержала. В груди сорвался крик, и он вышел не звуком, а речью, лихорадочной, истеричной, беспомощной. — Но я не просила ничего метафорического, понимаете?! Ничего символичного, ничего... из ваших больных аллегорий! Я хотела жаренное животное мясо, овощей. Хотела почувствовать тепло в желудке, а не проклятие в горле! Но мой голос звучал фальшиво. Как спектакль. Потому что внутри я чувствовала другое. — Почему ты делаешь вид, что тебе это не нравится? — прошептал голос в моей голове. Я вцепилась в ткань своих брюк, сжала её в кулак, будто могла этим движением вернуть себе контроль над собственным телом. Ткань натянулась, как нерв. Я сжимала её, будто хотела доказать себе, что это всего лишь кошмар, который скоро закончиться. Он отрезал от печени медленно, с невыносимой точностью кусочек плоти. Тёмно-красный, плотный, живой даже в смерти. Он поднёс его к моему лицу, и я не отвернулась. Я не могла. Мои губы дрожали. Но я открыла рот. Я проглотила. И не почувствовала вкуса. Я подняла глаза. Внутри что-то начало смещаться. Как континенты во время землетрясения. Я чувствовала, что начинаю исчезать. Растворяться в этом ритуале, в этом безумии, в этой правде, которую я не просила. — Зачем вы это делаете? — спросила я, тихо, почти шепотом, будто боялась, что, если произнесу громче, он скажет правду. Он посмотрел на меня, положив нож на край тарелки. — Я всего лишь исполняю желание своего друга. — И кто ваш друг?.. — прошептала я, хотя уже знала. Я почувствовала, как он улыбнулся. — Ты. И в тот миг всё исчезло. Он, его голос, блюда, запах крови и ладана, всё обратилось в пустоту. Остался только стол — длинный, бесконечный, покрытый тяжёлой чёрной скатертью, в которой отражался мрак. Он простирался в обе стороны, теряясь в никуда, как если бы время больше не нуждалось в границах. Я медленно опустила руку ко лбу. Кожа была влажной, пульсирующей. Сердце билось слишком громко, или слишком тихо, чтобы его было слышно. Мой мозг ныл. Я не понимала, что только что произошло. Что за голос звучал в моей голове? Почему я проглотила этот проклятый кусок? Почему не убежала? Почему это было так... естественно? Но ответов не было. Только глухая, свинцовая пустота. И вдруг я услышала мелодичный звук — хрустальный, словно зазвенело стекло на грани трещины. Он раздался за моей спиной, нежно, как дыхание ушедшей мечты. Я обернулась. Лифт. Старый, деревянный, потёртый временем, но по-своему прекрасный — словно часть антикварного мира, где даже страдания умели быть эстетичными. Он стоял, распахнутый, будто ждал. Я посмотрела вниз. Мои руки были чистыми. Крови не было. Моя одежда снова обычная: белая рубашка, белые штаны, босые ноги. Мои ноги снова ощущали пол — деревянные доски, слегка шершавые, тёплые. Мир снова стал "моим", хотя я уже не была в нём своей. Я подошла к лифту. И увидела Авеля. Стоял внутри, как нечто неизбежное. Как надпись на надгробии, которую нельзя стереть. Моё лицо само по себе исказилось в презрении. Даже в усталости мне хватило сил на отвращение. — Я найду другой выход, — бросила я, сквозь сжатые зубы. Но это был не вызов. Это была усталость. Уверенность без доказательств. Авель рассмеялся. Его смех был мелодичным, почти добродушным, но в нём звучало то, что рвёт на части: понимание, превосходство, обречённость. — Это единственный путь отсюда, — сказал он просто. И его слова упали, как камни в колодец. Я зашла внутрь. Не потому, что согласилась. А потому что знала, выбора нет. Он нажал кнопку. Лифт начал подниматься. Скрежет тросов звучал, как чьи-то последние слова, оставшиеся непроизнесёнными. — И что это было? — спросила я, не глядя на него. — Зачем был этот пир? — Я хотел посмотреть, как ты изменилась, — ответил он. Его голос не требовал ни веры, ни сомнений. Только принятия. Я выпрямилась. — Ну и? — спросила я. — Какие результаты твоего наблюдения? Он посмотрел на меня так, как смотрят на статую, треснувшую посередине — с долей сожаления, но без настоящей скорби. — Ты стала обычной, — сказал он. — В тебе больше нет той философии, которая когда-то горела. Остался лишь огрызок — голое желание что-то доказать. Всё остальное стёрлось. Он сделал паузу, и его глаза наполнились презрением — густым, вязким, как кровь, застывшая на ножах. — Ты превратилась в того, кого презирала все эти годы. Того, кого клеймила. Того, на кого плевала в мыслях, мечтая о высоте. И сейчас превратилась в пустышку. Лифт дёрнулся. Звук стал тише, почти исчез, и внезапно остановка. Без предупреждающего сигнала. Просто глухая тишина и невыразимое давление в груди, будто реальность на мгновение перестала дышать. Я не обернулась. Сделала шаг вперёд и вышла. Пол под ногами сменился, но я даже не обратила внимания на его фактуру. Мир за пределами лифта был пустым. Глядя вперёд, в никуда, я произнесла: — Значит, моя цель — стать той, кем я была? Голос Авеля раздался позади, спокойный, уставший, как будто ему надоело произносить истины, в которые никто не верит. — Да. Но постарайся при этом не исчезнуть окончательно. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. — А тот мужчина? — спросила я, и голос мой дрогнул. Хмыканье. Тихое, почти дружеское. Но я знала, оно ничего не обещало. — Ты должна сама вспомнить, кто он. Это важно. И не волнуйся, — он сделал паузу, в которой прозвучало всё, что он не хотел объяснять, — он ещё появится. Я резко обернулась. Но Авеля уже не было, как и лифта. Я стояла в бесконечном тёмном пространстве. Ни горизонта, ни звёзд, ни следов. Только пустота — не как отсутствие, а как присутствие чего-то необъятного, чего-то, что невозможно уместить в человеческое понимание. Темнота не пугала. Она казалась... знакомой. Как старая комната детства, в которую давно никто не заходил, но запах прошлого всё ещё витает в воздухе. Я сделала шаг вперёд. И не было даже звука. Куда я иду? Не знаю. Может... я всё ещё иду туда, где меня ждёт тот, чьё имя я боюсь вспомнить.