Отвержение нравственности

      Гул в ушах не стихал с того самого момента, как я вышла из зала Пира. Он был тихим, вязким, будто звук уже давно лишился источника, но продолжал жить в моей голове, как воспоминание о боли. Вокруг полная темнота. Не тьма, что пугает своим зловещим обликом, а пустая, бесконечная, лишённая хоть малейшего намёка на свет. Мои босые ступни глухо шлёпали по зеркальной поверхности пола, и с каждым шагом мне казалось, что мир стал тяжелее, как будто воздух сам сдавливал плечи, не позволяя идти быстрее. Сухость во рту была такой, будто я неделю глотала только пыль. Горло тянуло, будто кто-то незримый тянул за невидимую ниточку изнутри. Меня слегка мутило, но тошнота оставалась лишь половиной беды — внутри зияла та странная пустота, что не имеет отношения к голоду. Это была дыра, выжженная не только в теле, но и в душе, и я знала: она не заполнится едой или водой. Я шла медленно, как во сне, пока внезапно под босыми ногами не ощутила что-то влажное. Рефлекс заставил меня остановиться. Опустив взгляд, я увидела лёгкий, как дыхание, отблеск — чёрная вода стелилась по полу, обрамляя мои ступни. Я присела на корточки, не сразу решаясь коснуться её, и замерла, глядя на собственное отражение. Лицо в этой воде было моим, но в нём было что-то чужое, и оттого смотреть на него было мучительно. Я вглядывалась долго, словно пытаясь поймать миг, когда оно моргнёт не в такт мне. Краем глаза я заметила неестественное — тёплый, почти домашний свет. Я повернула голову и увидела странный островок среди тьмы: кожаное кресло, маленький деревянный стол, на котором горела маленькая лампа с мягким жёлтым пламенем. Рядом бутылка, два тумблера с толстым дном и миска с чем-то, что в полутьме напоминало хлеб. Я поднялась и пошла к столу, но на полпути грудь и горло словно обвили невидимые пальцы. Порывисто опустив взгляд, я увидела, что на мне уже не было прежней одежды: чёрный жилет облегал грудь, белые штаны сменились строгими чёрными брюками, а горло сжимал узел чёрного галстука, туго натянутый поверх белой рубашки. — Да вы издеваетесь… — выдохнула я раздражённо, не чувствуя даже сил удивляться этому очередному клоунскому маскараду. Я опустилась в кресло, медленно, как будто любое движение требовало отдельного разрешения от тела. Расстегнула верхнюю пуговицу, ослабила галстук, чтобы хоть немного вдохнуть глубже. Мой взгляд скользнул к бутылке. На этикетке было написано «Lagavulin». Виски. И, судя по весу бутылки, почти полный. В миске рядом лежали грубые, тёмные ломти чёрного хлеба, запах которого странно резал воздух, хотя и не казался свежим. Я взяла бутылку в руки, ощущая под пальцами прохладное стекло, и сидела так, долго. В памяти всплывали образы Пира: лица, запахи, звуки. И тот ужас, липкий, безысходный — оттого, что я не только не убежала, но и… позволила себе на мгновение почувствовать удовольствие. Отвращение к себе оказалось даже сильнее, чем тошнота. Я скривилась, как будто уже попробовала что-то горькое, и, не раздумывая, открыла бутылку. Медленно налила шот в стакан, глядя, как густая янтарная жидкость колышется в тусклом свете лампы. Сделала глоток. Сначала вкус ударил резко, словно внутрь меня бросили раскалённый уголь, и он прожёг путь вниз. Но за этим ударом пришли странно ласковые волны — копчёные, густые, с привкусом старого дерева и солёного ветра, словно где-то далеко, за границей этой темноты, бушевало море. Горло обожгло, но тело вдруг потяжелело приятным грузом, будто кто-то накинул на плечи старый, тёплый плед. Я уже собиралась сделать ещё один глоток, когда вдруг заметила, как второй тумблер сдвинулся с места. Не резко, не театрально, а так, будто чья-то рука давно лежала рядом и лишь сейчас решила проявить себя. Я замерла, опустила свой стакан на стол и подняла взгляд. Передо мной, там, где раньше была лишь темнота, стояло зеркало. Настолько чистое, что его можно было принять за ещё одну грань пустоты. Но в глубине отражения — я. Та же рубашка, тот же жилет, тот же усталый прищур. Только там, по ту сторону, я держала второй стакан, медленно прокручивала его между пальцев и смотрела прямо на меня. И ухмылялась. Отражение протянуло руку, пальцы чуть дрогнули в тёплом свете лампы. — Позволишь мне тоже угоститься? — спросила она, и голос мой, и не мой одновременно, отозвался в черепе глухим эхом. Я, не успев придумать разумную причину отказать самой себе, передала бутылку. Она приняла её так, будто знала вес и температуру стекла ещё до того, как коснулась. Налила себе чуть меньше шота — осторожно, но без почтения, и выпила залпом. Она закашлялась, прижимая стакан к губам, словно тот мог скрыть её слабость. — Крепче, чем я думал, — произнесла она, всё ещё изучая этикетку. Я усмехнулась, откинувшись в кресле. — Просто ты не умеешь пить. Отражение улыбнулось — не злобно, не дружелюбно, а так, как улыбаются люди, уже знающие ответы на вопросы, которые ты даже не собирался задавать. Оно вернуло бутылку на стол, взяло кусок чёрного хлеба и, неторопливо откусив, устроилось в кресле напротив. — Разве ты не хочешь спросить, кто я? Что это за место? Я поставила свой стакан и, не отрывая взгляда от её глаз — моих глаз, произнесла: — Ты очередная уловка моего больного мозга. А это место называется кома. Она тихо рассмеялась, будто я только что озвучила наивную детскую догадку. — Ты думаешь, всё так просто? Я допила шот, ощущая, как алкоголь медленно разливается тёплой ртутью по венам, и налила себе ещё. — Да. Если собрать воедино все факты. Она снова отпила, теперь уже без кашля, и с кривой усмешкой спросила: — И какие же? Я наклонилась вперёд, села на край кресла, покрутила стакан в руках, слушая, как жидкость мягко перекатывается внутри. — Я упала с большой высоты. Этим объясняется мой страх перед этим. У меня травма головы и, скорее всего, позвоночника… и ещё много чего. Прыгнула сама — иначе помнила бы, кто меня мог толкнуть. И этим же объясняется амнезия: из-за травмы психика стёрла всё подчистую. Откинувшись на спинку, я позволила тяжести тела утонуть в кресле. — Мне остаётся дождаться либо смерти, либо пробуждения. Я обвела рукой воздух вокруг нас: лампу, стол, хлеб, бутылку, зеркало. — А вот всё это — просто бред. И мне суждено переживать его снова и снова. Сделала глоток, на этот раз не спеша, смакуя резкий вкус. — Персональный ад. Отражение медленно подняло стакан, сделало короткий, почти ленивый глоток и, скользнув по мне взглядом, произнесло: — А разве ад когда-то был общим? Я встретила её взгляд скептически, чуть прищурившись, будто от слишком яркого света. — Что ты от меня хочешь? Она поставила стакан обратно на стол с тихим звуком стекла о дерево, перешла на край своего кресла, сплела пальцы в замок и наклонилась вперёд. Её поза была настойчивой, но не угрожающей — как у человека, который собирается сказать что-то слишком личное. — Я хочу познакомиться с тобой. Хочу поделиться информацией. Думаю, мы могли бы… Я подняла руку, заставив её оборвать фразу на полуслове. Допила остатки виски, почувствовав, как тепло в животе расползается чуть выше, в грудь, и поставила пустой стакан на стол. Я тоже подвинулась вперёд, зеркально повторяя её движение. — Повторю: что тебе от меня нужно? Мне плевать на твою информацию. Если раньше меня это волновало, то сейчас… Я подняла глаза к пустоте над нами. И всплыло — то самое, от чего хотелось отвернуться: Пир. Запахи, звуки, плоть, лица. Я усмехнулась, но это была усмешка человека, который смеётся от безысходности, и потерла переносицу, как будто могла стереть воспоминания жестом. — Я не могу. Мне нужно успокоиться и… перевести дух. И так всё ясно как день. Я отвела взгляд в сторону, к тёмным краям комнаты, и продолжила: — Моника была права в своём недоумении и недовольстве… Я нутром чувствую, что моё истинное «я» — ужасно и греховно. Отражение откинулось на спинку кресла. Его улыбка исчезла, и на смену ей пришла серьёзность — та, что появляется, когда собеседник готовит удар словами. — Разве это плохо? Я уставилась на неё, не понимая. — Не поняла… Она продолжила, медленно, будто проверяя каждое слово на вес. — Быть обычной. Все люди ужасны, и у всех есть грехи. Я почувствовала, как в груди что-то сжалось. — Да, я… Я согласна, это логично, и так оно и есть на самом деле. Но… Воспоминания снова нахлынули. Те двери, за которыми не ждало ничего нормального. Пространства, где воздух был неправдоподобно тяжёлым. Воспоминания, где даже свет казался враждебным. — То, что мне открывается… Каждая чёртова дверь, каждое пространство, каждое воспоминание — они ненормальные! Это не может мерещиться обычному человеку! Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то опасно снисходительное. — О, Вера… А ты знаешь свою норму? — Да, конечно, — я быстро кивнула и указала на себя. — Это ведь есть внутри у каждого человека. Но уже в следующую секунду я схватила себя за волосы, как будто пыталась удержать расползающиеся мысли. — Но я не понимаю… Что здесь происходит, если это кажется мне ненормальным? Разве это правильно — то, что происходит у меня в голове? Она наклонилась вперёд, словно собираясь сказать что-то, что нельзя доверить слишком далёкому расстоянию. — Ты думаешь, что это всё — кома… — произнесла она тихо, растягивая слова. Потом откинулась на спинку кресла, бросив взгляд куда-то в сторону, будто уже мысленно поставив точку в разговоре. — Я тоже так думаю. И это, по-видимому, единственный вывод, который у нас совпал. — О чём ты? — спросила я, не скрывая настороженности. Она поднялась, двигаясь медленно, как кошка, которая решила сменить место. — Так тебе всё же нужна информация, не так ли? Я вжала ладони в подлокотники кресла, чувствуя, как в пальцах нарастает напряжение. — Нужна. Но почему я должна верить тебе? Отражение на секунду замерло, будто взвешивало ответ, а потом снова село в кресло. Она потянулась к бутылке, не спеша наливая виски в оба стакана. Янтарная жидкость мерцала в свете лампы, и этот мерцающий цвет будто говорил за неё. — Ты не обязана, — сказала она наконец. — Но знаешь… твоё недоверие уже сводит меня с ума. Она протянула мне стакан. Я взяла его неохотно, чувствуя в пальцах холод стекла, как будто он был вытянут прямо из морозильника. Она устроилась поудобнее, провела рукой по воздуху, будто отбрасывая невидимую паутину. — Если ты думаешь, что это твоя голова, так начни доверять хоть кому-то. — Тебе, например? — я приподняла бровь и сделала небольшой глоток. Она коротко, резко рассмеялась. — Но ты же доверилась тому мужчине, даже не видя его лица и не помня, кто он. Я поморщилась, и на секунду в груди что-то болезненно дёрнулось. — Да, но это было чувство… Чувство, что он важен для меня. Я опустила взгляд в свой стакан, в мутную глубину виски, и тяжело вздохнула. — Я не знаю, что делать. Что думать. Кому доверять. Сжав висок, я тихо добавила: — А ещё этот кошмар… — Ты про тот Пир? — уточнила она, глядя на меня с каким-то ленивым интересом. — Да, — выдохнула я. Она усмехнулась, уголки губ чуть дрогнули. — Было весело. Я сжала стакан так, что костяшки пальцев побелели. — Весело? — повторила я, не веря, что слышу это. — А что? — в её голосе не было ни капли раскаяния. Я нервно рассмеялась, но смех прозвучал глухо, как удар по пустому ящику. — Для тебя это смешно? Мой мозг выдал мне сцену, где люди — это еда. И мне должно быть смешно? Она посмотрела на меня уже серьёзно, с какой-то холодной ясностью. — Не это смешно. Забавно то, как ты не понимаешь обыкновенных вещей. Я снова рассмеялась, но в этот раз смех был коротким, нервным, как защита. Залпом допила виски. Горечь обожгла язык и гортань, но я лишь поморщилась и поставила стакан на стол, как будто избавлялась от лишнего веса. — Ты пытаешься отречься от этого, но ради чего? — её голос стал резче, в нём появились жёсткие, металлические ноты. — Это твои самые сокровенные желания, остатки разума, которые пытаются достучаться до тебя. Она чуть подалась вперёд, в её глазах вспыхнуло раздражение. — Поглощение тех, кого ты любишь, — единственная и высшая форма владения, которая вечна. Всё остальное можно украсть, разрушить, забыть. Но то, что ты проглотила, останется твоим, пока ты жива. А может… и дольше. Я покачала головой, нервная улыбка сама собой расползалась по лицу, пальцы всё сильнее сжимали стакан, и в какой-то момент я поняла, что готова сорваться на крик. — Зачем ты говоришь это мне? Она придвинулась ближе, положила ладонь на моё плечо. В её прикосновении не было тепла — лишь навязчивая близость. — Потому что это правда. Я хочу, чтобы мы вместе разобрались во всём этом. Я резко сбросила её руку, поставила стакан на стол и наклонилась так, что наши лица разделяли считанные сантиметры. — Кто ты, блядь, такой? Отражение закрыло лицо руками, коротко вздохнуло и откинулось в кресле, разведя руки в сторону. — Я — это ты. Как и большинство существ здесь. Она указала пальцем на меня, улыбнувшись уголком губ. — Но именно ты здесь — Бог. Я уставилась на неё, недоверие сквозило в каждом движении. — Что ты несёшь? Она поднялась и начала медленно ходить вокруг, словно зверь, вычерчивающий круги вокруг добычи. — Не узнаешь? — она остановилась, развернулась лицом ко мне и раскинула руки. — Это твои владения. Я скрестила руки на груди. — И что с того? Я же сказала — вы лишь бред моего больного разума. Она закатила глаза, щёлкнула пальцами. — Формально — да. Но есть одна загвоздка. Склонившись вперёд, она опёрлась ладонями на колени. — Ты ничего не помнишь. Так же, как и я. Я взяла бутылку, налила себе ещё шот, наблюдая, как янтарная жидкость подрагивает в свете лампы. — И что с того? — А то, что у нас здесь конкуренция. Я замерла с бутылкой в руке, тревожно глядя на своё отражение. — В каком смысле? Она снова уселась в кресло, на этот раз активно жестикулируя, будто боялась, что я упущу суть. — Не спорю, всё это — проделки твоего сознания. Но этим сознанием владеешь не только ты. Я поставила стакан на стол, медленно наклонила голову, в голосе исчезло раздражение, осталась только серьёзность. — Ты имеешь в виду раздвоение личности? Она усмехнулась, словно я только что назвала сложную формулу детской загадкой. — Можно и так сказать. На деле всё сложнее. — Значит… Моника, Авель… — начала я. — И я. Со своим сознанием, — перебила она. — В разной дозировке. Она развела руки, как будто предлагала мне самой сделать вывод. — Как видишь, у меня есть информация. И уверяю, ты можешь мне доверять. Она наклонилась ближе, взгляд стал мягче, но в этой мягкости чувствовалась ловушка. — Не буду же я обманывать своего сожителя. Я чуть склонила голову, не понимая. — Мы с тобой связаны. Это я был тем голосом у тебя в голове. Я молча сидела, перебирая её слова в памяти, словно стараясь примерить их к себе. Потом глубоко вздохнула. — Хорошо. Ты прав. Мне нужно доверять хоть кому-то. Тем более, если твои мысли звучат… правдоподобно. Отражение хлопнуло в ладони так, что тьма вокруг будто дрогнула, и на его лице расползлась довольная, почти детская улыбка, от которой мне стало не по себе. — Отлично. Я знал, что ты согласишься. Я ответила ему слабой, почти неуверенной улыбкой, хотя внутри всё уже тянулось к холодному, недоверчивому молчанию. — Тогда, может, скажешь своё имя? — Самаэль, — произнёс он, словно вкус этого имени был ему приятен. Я протянула руку. — Вера. Он пожал её крепко, но слишком долго, словно проверяя, как много силы во мне осталось. — Знаю, — коротко ответил он, и это знание прозвучало так, будто мы встречались раньше. Он поднялся, и я последовала за ним. — Прогуляемся? Я кивнула. — Виски был хорош. Самаэль усмехнулся, в его усмешке была странная, усталая насмешка. — Согласен. Стоит попробовать его ещё раз… в реальности. Мы шли по тьме, и под ногами плескалась чёрная, тягучая вода — её уровень едва доставал до щиколоток, но казалось, будто она тянет нас вниз, к самому дну. — Я прибыл сюда вместе с тобой, — сказал Самаэль, — и сразу знал своё имя. Но… не мог достучаться до тебя. — Значит, в этом мире дефицит тел? — хмыкнула я, пряча тревогу за фразой. Он рассмеялся. — Видимо. Я видел Монику. Жуткая… но благодаря ей я начал понимать здешнюю логику. Мы застряли здесь. Я остановилась. — Моника помогала тебе? — Нет. Само её существование помогло. У неё большая сила… она управляет тенями. — Те самые существа в слизи? — перебила я. Самаэль замер и кивнул. — Да. Я пока не знаю, кто они, но уверен: это источник энергии. Он посмотрел на меня пристально, так, что я почувствовала, будто он оценивает мою реакцию. — Ты думаешь, что Небытие — это кома, фантазия… может, для тебя так проще. Но на самом деле это пространство долгов. — Долгов? — Представь чердак, — начал он. — Только вместо старых вещей здесь — твои воспоминания, страхи, желания, всё, что ты прятала. Раньше ты приходила сюда добровольно — играть, творить, прятаться. А теперь… теперь ты здесь живёшь. — Живу? — Да. Дышишь этим воздухом, подчиняешься законам этого места. Здесь всё настолько реально, насколько может быть реальным любой мир, где можно умереть. Здесь есть гравитация, голод, боль… и те, кто не любит тебя. — Но я ведь… создала всё это? — Создатель, но не хозяйка. Понимаешь? Дом построить — одно. Удержать власть, когда в нём поселились гости — совсем другое. И многие из них уверены, что дом принадлежит им. — Моника. Авель… — И десятки безымянных. Они роются в твоём чердаке, переставляют мебель, жгут вещи в камине. А ты всё ещё удивляешься, почему здесь так чуждо. — То есть я в ловушке? — Не только. Ты в клетке, которую сама построила, но потеряла ключи. Я могу помочь их найти. Но сначала ты должна признать: это место не сон. Здесь всё имеет вес. И всё, что ты проглотишь, останется с тобой навсегда. — Но я управляю этим миром? — Ровно настолько, насколько позволяет твоя память. Ты сама отдала власть, когда забыла, кто ты. — И что, мне просто… вспомнить? Он наклонился ко мне, его голос стал тише, но тяжелее. — Не просто. Тебе нужны ключи. — Ключи? — Символы власти. Семь частей тебя, которые ты прятала и стыдилась. Без них ты не откроешь путь к центру Небытия — туда, где решается, кто будет править. — И если я не приму их? — Тогда мир проглотит тебя. Моника или кто-то другой наденет твою корону. Здесь всё просто: у кого ключи — тот пишет правила. — Где их искать? — Не где, а в себе. Мир будет подбрасывать испытания, и если примешь в себе то, что отвергала, получишь ключ. Откажешься — он достанется другому. — А если у меня будут все? Самаэль улыбнулся хищно. — Тогда весь этот склад долгов станет твоим оружием. Где-то далеко щёлкнуло, как будто кто-то коснулся натянутой струны. Самаэль поднял палец. — Вот первый зов. Пора. В следующее мгновение он исчез, оставив меня одну среди тёмной воды и бесконечной, плотной тьмы.