Не прощай меня

Придя в себя, Татсуми сначала почувствовал тупую боль в голове, звон в ушах и неприятно затёкшие руки. Теряясь в пространстве, он попытался перевернуться, но ничего не вышло, а болезненный взрыв в плече вышиб дух. — Ну что, очухался? — раздался над ухом язвительный смешок. Сердце с размаху ударило в рёбра и заколотилось внутри, окатывая жаром воспоминаний. Они ждали его в тёмной подворотне у магазинчика, что возле дома. Татсуми, разумеется, не шарился по подворотням в поздний час, но собирался зайти в магазинчик, чтобы купить готовый ужин. На выступившего из темноты мужчину, попросившего закурить, он не обратил должного внимания, но на минуту замешкался и это решило исход. Не то чтобы у Татсуми были шансы дать отпор или даже сбежать — когда тот мужчина схватил его за локоть и Татсуми увидел силуэты остальных, проступающие из густой темноты, как проступают очертания предметов, когда глаза привыкают к ночной тьме, он понял, что пропал. Он сопротивлялся. Глупо, теперь в висках стучало после тяжёлого удара по голове, от которого он отключился. Татсуми дёрнулся изо всех сил, и на этот раз перевернуться получилось, удалось даже сесть на потрёпанном продавленном диване, где его бросили. Боль ударила под дых — руки были жёстко связаны в запястьях за спиной грубой верёвкой, а плечо он, кажется, повредил, вырываясь ещё тогда, у магазина. Татсуми вжался в спинку дивана, пытаясь не совершать больше опрометчивых движений, пошевелил затёкшими руками, проверяя узлы на прочность — бесполезно. — Что вам нужно? — голос дрожал, но Татсуми изо всех сил пытался держать себя в руках и звучать уверенно. Он обвёл взглядом большое помещение, лихорадочно ощупывая подслеповатыми глазами без очков чужие угрожающие лица, ища лазейки и выходы. Это был какой-то склад или промышленное здание — потолки высоко, окна примерно там же, у дальней стены металлическая лестница, ведущая к двери не то на балкон, не то на крышу, гулкое эхо, а вместо перегородок стеллажи, за которыми ничего не было видно. Вход Татсуми не нашёл или не заметил, выхватил взглядом только стол у стены под окнами, где стояла неказистая кофеварка, электрический чайник и валялась беспорядочная куча цветастых коробок и пакетиков. Рядом было несколько стульев, ещё один диван, такое же кресло и низкий столик, на котором играли в карты. Походило на зону отдыха рабочих-грузчиков или нарко-барыг, а может членов подпольного боксёрского клуба. Гадать, кто они были на самом деле, и не приходилось. Татсуми не увидел среди них Сендзаки, но одно из лиц показалось смутно знакомым. Кажется, этот тип сидел за рулём машины, когда Сендзаки приехал в первый раз. — Глава велел донести послание твоему начальнику, — снисходительно оскалился нависающий сверху угрожающей глыбой мужик. — А ты, стало быть, почтовый голубь. Мужчина схватил Татсуми за волосы, задирая его голову, и тот начал брыкаться, пытаясь вырваться или пнуть обидчика. Разумнее, наверное, было не сопротивляться, но разум стремительно покидал голову, оставляя после себя только панику и единственную мысль «бежать». Хотя бежать, конечно, не получится, даже садануть козла коленом не вышло, тот только разозлился сильнее и ударил Татсуми по лицу. Голова дёрнулась, во рту разлился мерзкий вкус крови из разбитой губы, от которого тут же затошнило. — Не дёргайся, — велел мужик, — хуже будет. Он толкнул Татсуми назад на спинку дивана и рванул рубашку за ворот — пиджака на нём уже не было — пуговицы с глухим стуком запрыгали по полу. Мужик присвистнул. — Ууу, вы только зацените, парни, — глумливо протянул он, распахивая рубашку у Татсуми на груди. — Кажется, наш дружок не такой невинный, каким хочет показаться, — он поддел пальцем колечко в соске. — Нравится такое, грязный ты извращенец? Татсуми не ответил, только метнул острый взгляд. Кто-то из наблюдателей загоготал и подошёл ближе. — Может, проделаем в нем ещё дырок? — предложил другой. — Есть у него одна дырка, которая меня заинтересовала, — хохотнул тот, что ударил первым. Татсуми похолодел. Они говорили, что он должен донести послание, значит, скорее всего, убивать не станут. Но послание должно быть красочным. Прежде Татсуми никогда не дрался, даже в школе, и боль он помнил лишь ту, о которой просил сам. Было страшно, но он понимал, что всё сможет вытерпеть. До этой минуты. Обезумевшее сердце завелось так, что кроме него он уже ничего не слышал, тошнотворный ком застрял в горле, и Татсуми сжал зубы, чтобы не закричать от отчаяния, когда тот мужик рванул молнию и стал стягивать с него брюки. Татсуми дёргался и уворачивался, извиваясь, как жалкий червяк, вновь и вновь выкручивая за спиной связанные руки, раздирая запястья, борясь с ослепляющей болью в травмированном плече, и ничуть в этом не преуспевал. За эти старания ему отвесили ещё одну звонкую оплеуху, и когда он на мгновение потерялся в кружащемся пространстве, нападавший грубо схватил его за волосы. — Угомонись, — велел он, — а то придётся тебя кастрировать. Татсуми весь сжался, замирая. Но дело было не в угрозе, заставившей его присмиреть, — его накрыло тяжёлым отчаянием, силы внезапно испарились, выжимая его до капли и выбрасывая ветошью под ноги мерзким ублюдкам, что, посмеиваясь, отпускали грязные шуточки. Воли хватало лишь на то, чтобы не застонать от боли и ужаса и не начать умолять. Умолять бесполезно, ублюдкам будет только веселее. Мужик по-свойски облапал его, хватая за член, стискивая задницу, и похабно лизнул сосок. Татсуми чуть не вывернуло от отвращения, но тут дверь где-то позади хлопнула с такой силой, что подпрыгнул даже урод, что над ним издевался. — О, Сендзаки-сан, — обрадовался тот. — Вы как раз вовремя! Услышав знакомое имя, Татсуми вдруг обрёл силы, будто в помещение впустили воздух и заставили его наконец дышать. Он рванулся, отталкивая мучителя плечом, но тот даже не обратил внимания, больше заинтересованный новым гостем. — Я смотрю, ты не шибко-то ждал меня, Мотоми, — недовольно ответил Сендзаки. Он возник в поле зрения, подходя ближе, и двигался так, словно чувствовал здесь себя хозяином положения. Остальные немного присмирели и вежливо притихли, настороженно ожидая его реакции. По их поведению Татсуми никак не мог определить: подчинялись они Сендзаки или были с ним в банде на равных. Во всяком случае, не всем из них его присутствие здесь нравилось, как будто они ждали подвоха. Татсуми нервно метался взглядом между ними, пытаясь сообразить: справится ли Сендзаки со всеми, если придётся драться? Сендзаки молча подошёл к нему и, взяв за подбородок, развернул лицом к себе, коснулся большим пальцем разбитой губы, болезненно надавив. Татсуми, не двигаясь, смотрел в его холодные, потемневшие глаза. Сендзаки недовольно цыкнул, отпуская, и потянулся, чтобы снять верёвки. Никто не пытался его остановить. — Кто разрешал вам его бить? В его голос не просачивалась ни одна эмоция, и это пугало. — Уж больно дёрганый попался, мы его просто чуть утихомирили, — махнул рукой Мотоми. По его тону стало понятно, что он всё же боится Сендзаки и его гнева, хотя оба они — и Сендзаки, и гнев — ему неприятны. Руки наконец оказались свободными, и Татсуми поморщился, потирая онемевшие и разодранные в кровь запястья. Бежать он, конечно, не рванул, настороженно наблюдая за неприятным разговором. С души будто камень свалился, Татсуми был готов броситься Сендзаки на шею, но тот никак не показывал, что они близко знакомы или что ситуация его злила, а потому Татсуми благоразумно затих, ожидая развязки. — Ну теперь-то не будет сопротивляться, — неправильно расценив его покорность, ухмыльнулся Мотоми. — Будешь хорошим мальчиком, да? Может, тебе даже понравится. Его товарищи заржали, но Сендзаки, не обращая на них никакого внимания, вернулся к Татсуми и, прихватив его за локоть, потянул ближе. — Нам же нужно снять всё на видео, да, Сендзаки-сан? — деловито трещал Мотоми за его спиной, скрывая за суетой недовольство от того, как пренебрежительно отнеслись к его рвению. — Или пары фоток хватит? Татсуми испуганно взглянул на Сендзаки, осознание происходящего поползло по телу, будто корка льда, затягивающая живой пруд. — Сендзаки, — умоляюще пробормотал он. — Не бойся, Татсуми, всё хорошо. Этот бескомпромиссный тон полоснул под рёбрами. Татсуми взвился, пытаясь вырваться из его рук. — Нет, Сендзаки, пожалуйста! Я не хочу… при них не хочу. Пожалуйста! Татсуми не впервой было подчиняться разрушающему напору — жестокость, бесстыдство и сломанные границы, он принимал от Сендзаки всё и даже не скрывал собственную низость. Но не сейчас. Татсуми отталкивал — пытался ударить, расцарапать лицо, он сбил с Сендзаки тёмные очки, колотил его по плечам, саданул коленом, когда тот стянул с него брюки, но всё безрезультатно. Сендзаки позволял ему драться и брыкаться, пропускал все удары, но держал крепко, не собираясь отпускать, грубо перевернул к себе спиной, ставя на колени, и надавил между лопаток, вынуждая улечься животом на спинку дивана. Татсуми услышал бряцание ремня и звук расстегнувшейся молнии, а затем шуршание надорванной упаковки презерватива. Он опять рванулся, но сдвинуться больше не мог, придавленный весом Сендзаки. Болтовня и приглушённые смешки наблюдателей, жужжащие фоновым гнусом, сводили с ума. — Забудь о них, Татсуми, — услышал он голос у самого уха. — Ты только мой и я никому больше не позволю прикоснуться к тебе. — Сендзаки, не надо, — прошептал Татсуми. — Я сделаю всё, что скажешь. — Закрой глаза. Татсуми всхлипнул, подчиняясь. Он почувствовал, как крепкий член Сендзаки вжался между ягодиц, и по спине пробежала дрожь. Татсуми представил, как он выглядел сейчас: почти голый, в одной разодранной рубашке, беспомощный и жалкий, прижатый к дивану сильным телом Сендзаки. Чужие взгляды, в некоторых — похоть и зависть. Эти мысли опаляли жаром. И ужасом. Горячая слеза прорезала щёку. Татсуми кусал губы, чтобы не закричать, но всё равно не сдержался, когда Сендзаки одним коротким толчком вошёл в него. Презерватив помог мало — от горячей острой боли зазвенело в голове, и тело сжалось, дёрнулось, пытаясь уйти от контакта, но его не пускали. Сендзаки дал ему всего мгновение, чтобы привыкнуть и вдохнуть, а потом двинулся вновь. Татсуми казалось, что он не выдержит, он вцепился побелевшими пальцами в обивку дивана и попытался не думать, не слышать. Зажмуренные глаза помогали, но недостаточно. Внезапно Сендзаки прижался губами к его уху, накрывая второе ладонью. — Ты прекрасен, когда страдаешь, Татсуми, — выдохнул он как будто прямо в голову, в самый мозг. — Почувствуй меня. Позволь мне наполнить тебя всего. Его горячий шёпот и глушащая все прочие звуки ладонь словно отрезали Татсуми от внешнего мира. Он ощутил, как его тело подбросило, закачало, закружило в водовороте бушующих эмоций. Темнота закрытых век и оглушительная близость голоса Сендзаки вылепляли иную реальность, где Татсуми чувствовал слишком остро — свой страх, своё тело, знакомые руки, физическую боль. Всё то, к чему он привык. То, что всегда лишало его опостылевшей реальности. Утягивало на дно. Следующее движение Сендзаки вновь опалило болью, но прогрызая свой путь вдоль позвоночника, боль потянула за собой расслабление. Опустошение. — Ты особенный, Татсуми, — продолжал шептать Сендзаки, не останавливаясь больше. — Твоё тело особенное. Забудь обо всём, отдайся мне. Он жадно лизнул его ухо, а потом укусил. — Ты принадлежишь только мне, и это, — Сендзаки сжал его сосок, выкручивая колечко пирсинга, продолжая безжалостно пронзать его тело, — это доказательство. — Сендзаки, — измученно промычал Татсуми в ответ. Полностью теряя связь с реальностью, Татсуми почувствовал, как тело, вопреки всякому желанию, реагирует на привычную, волнующую стимуляцию, вызывая возбуждение. Хотелось вырваться, сбежать от этого ощущения. Татсуми потерялся в крутящемся пространстве, хватаясь за спинку дивана, чтобы не упасть или не отключиться. Сендзаки продолжал трахать его, продолжал шептать безумные слова, зажимая ладонью второе ухо, не позволяя слышать ничего, кроме своего голоса, а Татсуми лишь беспомощно бормотал в ответ его имя. Всё кончилось быстро. В какой-то момент Сендзаки резко вышел из него, сдёрнул презерватив, и Татсуми почувствовал, как на спину и задницу брызнули горячие капли, а после его отпустили, и он сполз размякшей бумажной куклой, заваливаясь на диван и подтягивая к себе коленки. Как в тумане он возвращался в огромный мрачный склад, наполнившийся чужими недружелюбными голосами. Наблюдал, как Сендзаки, застегнув брюки и поправив одежду, поднял с пола свои солнцезащитные очки и отошёл к своим людям. Они что-то показывали ему на телефоне, переговаривались, кивали. Потом Мотоми подошёл к кому-то из подручных и сунул ему телефон. — Отправь фотки Мито, — велел он. — И напиши, что если он не будет послушным, то же самое случится с его прелестной дочуркой. Татсуми чувствовал только тошноту и опустошение. Будто эмоции выключили, оставив лишь физические ощущения, надоедливыми вспышками боли вспыхивающие то тут, то там. Он не без усилия сел поровнее, запахнул на себе рубашку, как мог, и пощупал лицо, убеждаясь, что слёз не было. Внутри, с самого дна поднималось что-то злое и тёмное. — Сендзаки, — позвал он. Сендзаки подошёл и наклонился, заглядывая в глаза с ненормальной теплотой. — Вон тот, — произнёс Татсуми невинным голосом, указывая пальцем на удивлённого Мотоми, — лапал меня. Сендзаки растянул губы в безумной улыбке и, нежно коснувшись его щеки, двинулся в сторону охреневшего подчинённого. — Я… он это… — лепетал Мотоми, не понимая, что происходит. Сендзаки, ни слова не говоря, впечатался кулаком в его морду, а когда тот рухнул на пол, набросился, продолжая наносить удар за ударом. Вокруг поднялись крики, кто-то пытался образумить Сендзаки, но по-настоящему вмешаться и оттащить его от обмякшего тела Мотоми не решился никто. Все просто вылупились на кровавую лужу, стремительно захватывающую грязный пол, пачкающую джинсы Сендзаки и чужие ботинки, и отшатывались от неё, бормоча проклятия. Не важно, чей приказ Сендзаки выполнял минуту назад и ради чего сделал это с Татсуми, сейчас Татсуми хотел крови, и ничто не могло остановить Сендзаки от того, чтобы исполнить это желание.