Я не хочу больше рассказывать о чем либо. Я не хочу проводить время с семьей. Я не хочу. Все как в тумане, в таком же темном как в прошлые разы. Горячие слезы скатывались по лицу и подбородку, оставляя вслед за собой лишь красные дорожки. Вытирая их руками и отмахивая в сторону, будто мне назло они потекли обильнее. Мое тело дрожит, плечи трясутся, а руки в треморе полезли в тумбочку за точилкой, и нет, я не собираюсь рисовать. Потом ничего не помню, да и помнить не хотел.
Один порез за другим. Лезвие глубоко впиваясь в кожу, протягивало по запястьям алые нитки. Моя истерика усугублялась с каждым порезом, но остановится я уже не мог. . Один, два, пять, десять, двадцать. Один за другим. Взмах за взмахом. Не могу назвать даже примерного числа того, сколько раз железо касалось кожи.
Хо́4ŷ yMēрęŧb
Очень больно, очень обидно, очень плохо. Я уткнулся носом в уже мокрую от слез подушку, сжимая ту руками по бокам чуть ли не крича от досады, молясь лишь о том, чтобы никто не зашел в комнату на услышанные звуки. Моя левая рука кровоточочила, в следствии чего я обязал себя замотать ту бинтами чтобы обезопасить себя от лишних вопросов. Во всяком случае, о претензиях и речи быть не должно, отчасти мы все часто забинтовывали себе что нибудь, если получали какие либо телесные повреждения после драк. Мне казалось что мои душевно разрывающиеся крики наполняли душу, глухо отдавая их снаружи. Мне было настолько больно что меня разрывало изнутри, я хотел исчезнуть, скрыться, и больше не попадаться никому на глаза.
После последнего так сказать «покушения» старшего брата на меня, прошло порядком около недель двух. Я бы мог сказать что за месяц ничего подобного больше не было, но в таком случае я бы солгал. Мне было легче сосчитать дни когда он не трогал меня, нежели сосчитать когда такое было.Дни без приставаний я по пальцам перечислить могу.
Обходилось только принужденными поцелуями, поглаживаниями и прикосновениями, мне даже иногда стыдно вспоминать в каких местах до меня дотрагивались. Но, я был рад тому, что пока что пришлось без того, что было на том холодном и мерзлом снегу.
Я ощущал вину, стыд, грусть. За то, что изолировался от семьи. Нет, я больше не имел желания выходить куда либо, особенно к ним. Я был настолько удостоверен, что Лео и Донни обязательно поступят со мной так же, что я потерял с ними контакт. Я не хотел, мне было трудно и больно отдаляться от самых любимых мне людей, но это для моей безопасности.Это для моего же блага, и во имя избежания подобных казусов как с Рафом.
Ко мне неоднократно приходили, умоляли, рыдали, распрашивали что случилось, что болит, что беспокоит, и мне даже казалось что за всю мою жизнь за меня так не переживали нежели как за последнюю неделю, но я был не в силах ответить, я не мог сказать им все как есть. Каждый раз после ухода Лео или Донни пытавшихся достучаться до меня, мое сердце наливалось кровью и я всегда, как будто в первый раз безостановочно всхлипывал в подушку. Я правда хотел, я правда желал рассказать, но мне кажется что уже поздно. Мне нужно было думать об этом раньше.
Я всем сердцем опасался того, что когда то правда всплывет на поверхность и всем станет ясно. Я не хотел быть позором семьи, и я не хотел что бы меня презирали братья, совсем не хотел.
Я карал себя за то, что закрылся в комнате изолировавшись от родных, за то, что я такой неблагодарный младший брат, я винил себя с каждым днем всё больше и больше, и по мере возрастания этой самой вины, увеличивалось и количество побелевших шрамов на моем запястье. Извините.
