Слезы безвыходности

Тревожные мысли угнетали меня изнутри с каждым днем все чаще и чаще, и по мере возрастания часов, возрастало и их количество, и честно, я был не в силах с ними справляться. Я всю жизнь, все прожитые мною годы думал, что никогда нельзя сдаваться, но и найти смысл двигаться дальше я так и не нашел… Мои комнатные стены казалось, уже отпечатали на себе все мои отражения и силуэты, так часто они меня видели. Если раньше я находился здесь только во время сна или отдыха, ну, или на худой конец уборки, которая сейчас была бы очень даже кстати, то сейчас причины на то, чтобы находится тут абсолютно таки нет. Я просто лежал на кровати, конечно если услышать такое без какого либо подтекста то и правда ничего такого, кажется, но в моем случае я лежал исключительно потому, что мне было необходимо впитывать куда то свои негативные эмоции. Но честно, мне казалось что они наоборот — впитывались в меня, наполняли меня горечью и печалью, которую я в свою очередь уже вряд ли смогу кому либо передать. Все эти изгибы полов, стен, штукатурки, валяющиеся игрушки и впрочем ничем не приметный хлам отпечатался в моей памяти на долгий период. Неожиданно мои раздумья прервал скрип двери, и в мою спальную осторожно вошел Лео не проронив ни единого звука, и кажется, если бы не жалобный стон дверных петель, я бы даже и не заметил его присутствия. В ту же секунду было решено сделать вид, что я спал. Во всяком случае лучше сейчас избегать разговоров с братьями или с кем либо, пусть они лучше считают меня лентяем, неблагодарным выродком и эгоистом, нежели чем узнали бы что мне плохо. Может в глубине души я лишь и жаждал этого, но разум взял собой вверх. Я был почти что уверен что они не сочтут это за правду, скажут что им тоже тяжело, скажут что я просто устал. А правда ли это? Правда ли что так отреагируют? Я не знаю, именно поэтому я и остерегаюсь каких либо связей с ними. Лео ничего не спрашивал, ничего не говорил, а просто сел на край кровати рядом со мной. Я чувствовал как его ярко голубые глаза прожигают меня взглядом. Я был почти уверен что это был взгляд осуждения и злости, и в тот момент я ощутил стыд и вину, которая заставила меня ненароком поднять голову. Я молниеносно отругал себя, но ложиться в постель обратно было уже поздно. Старший брат устало вздохнул не прекращая взирать на мою физиономию, что конкретно меня напрягло. Недолгое молчание прервало: —"Майки». — Я вздрогнул, как будто это имя являлось каким то триггером, хоть и было моим. Я словно в трансе обернулся, и мне предоставилась картина, где брат с легкой улыбкой говорит как любит меня, говорит как они все меня любят. Мои губы расплылись в легкой улыбке полной горечи, а потом… Потом я открыл глаза. Я не увидел перед собой ничего кроме как грязной простыни и серого потолка, такого мне знакомого. В сердце кольнуло, а тело непроизвольно вскочило. Сидячи на кровати мои руки потянулись к лицу, я неслышно вздохнул протирая слипшиеся ото сна глаза. В этот момент я увидел брата. Я на секунду обрадовался что тот не ушел, все еще хочет поговорить со мной и обнять, но с такой же скоростью она бесследно исчезла. Брат даже не замечая меня, убирался. На моем лице застыла гримаса удивления, но в то же время и самой настоящей безэмоциональности. Я сгорбившись перед одеялом в позе лотоса, безшумно наблюдал как лидер тщательно собирает с пола весь лишний мусор, изредка вздыхая так, как он обычно это делал. Я очень расстроился. Мысль о том, что меня считают настолько ленивым и бесполезным меня взбудоражила. Но больше всего меня осенило тогда, когда подумалось что брат не хочет со мной разговаривать. Да, я и не особо хотел этого ранее, тогда, когда это делали, но когда этого не́ делают, хочется плакать. Мне оставалось лишь так же неслышно лечь в постель, засыпая под звуки уборки спиной к брату. По моей щеке пробежалась холодная слеза увлажняя подушку подо мною. В моей голове были смешаны: печаль, горечь, обида, радость, стыд и вина. Но то, что охватывало сейчас всем мною, это чувство ненужности. Я знаю что сам его и заработал, но сейчас сожалеть и особенно пытаться вернуть — уже очень поздно. Вдруг моего плеча коснулась чья то крепкая и теплая рука, что показалась мне даже приятной. Я вновь вздрогнул. «Просыпаться» уже не так уж и хотелось, но желание ласки брата подавляло. Я обернулся медлительно приподнимаясь на левом логте. Встречаться лицом к лицу с кем угодно сейчас, было для меня многократной пыткой. Взгляд старшего был уже не таким доброжелательным и теплым, хотя если рассуждать логически, он и не был таковым, это был сон, так ведь?. Мутные глаза стоящей передо мною персоны были наполнены печалью и безразличностью. Напоминает меня. Пропустив тот момент когда брат склонился надо мною, я ощутил как по моему телу разливается тепло и спокойствие в тот же миг, как получил нежный поцелуй в макушку, а на последок тихие, и осторожные слова, такие как: —Люблю тебя.» — Я не могу сказать что это — все что было мне таким нужным сейчас, но видимо так оно и было. Слезы не дожидаясь пока тот покинет мою комнату сверкнули в уголках моих глаз, а когда дверь и вовсе закрылась, напоследок одаряя мои уши раздражительным скрипом, слезы хлынули по моему лицу перекрывая кислород. Я очень запутался в своих желаниях. Я желал любви и заботы, в конечном итоге чего ощущаю стыд при малейшей ее проявлении в мою сторону. В груди засел темный осколок протыкающий меня прямо в сердце. Слезы выбивали из меня весь воздух, и я бессмысленно глотал его в порывах истерики ртом. Единая мысль о том, что меня все еще любят и переживают обо мне, выбила меня из колеи. Мне было гораздо легче жить с мыслью что я позорище, что меня считают бесполезным отродьем ничем не помогающий семье, нежели чем теперь узнать о том, что я ничем не помогающий любимый младший брат. Виноватость кольнула изнутри неприятным чувством. На смену слезам пришло осознание. Я хотел, очень хотел выплакать все что у меня было, и слезы впрямь закончились, но это чувство никуда не делось. Я был не в силах мыслить разумно, именно поэтому я вынужден это сделать. (TW BLOOD, SELF HARMING)! Руки в треморе полезли под мокрую от соленых слез подушку, вынимая острое лезвие. Я в удручении пал на холодный и темный пол. Я был уже готов принять на себя этот удар, в любом случае это решение принимаю исключительно я. Раз за разом я ощущал мимолетное и приятное ощущение в перемешку с болью. Я не могу описать насколько незабываемо это чувство, насколько мне оно является и являлось родным. Не успев и зажить старые шрамы, на их замену пришлись новые: чистые и яркие. После каждого из порезов я чувствовал легкое покалывание на ране, а после будто под гипнозом наблюдал за тем, как из каждой из них хлещет алая и сладкая кровь. Я был как хищный зверь, одичавшее животное желающее лишь одного — крови и зрелища, но в моем случае жертва и хищник был только я, будто воплощая в одном себе сразу две роли. Я даже не заметил как глаза вновь намокли, и мою зависимость поглотила очередная истерика. Я не сдерживался и дал волю чувствам ни капельки не беспокоясь о том, что кто то меня услышит. По моим жилам прошлась энергия и возбуждение, а правая рука активно приходилась по левой не оставляя и единого живого на ней места. Вокруг меня не было ничего кроме тишины и темного пространства, и ничего более я иметь не желал. (TW A LOT OF BLOOD)! Один. Два. Ровно столько надрезов я насчитал. Два. Три. Ровно столько вен я мог развидеть под своей толстой кожей. Один. Ровно столько вен я порезал. Мои руки тряслись, а мозг не осознавал происходящего. Единственное о чем он думал, это умиротворение и жажда утишения. Острый канцелярский нож надрезал центральную вену оставляя за собой мощные брызги крови и лужицы на бетоне и моих ногах. В след за ней пошла и вторая. Лезвие ловко вынимало их из руки остраняя от костяшек и мышц, которые я не мог увидеть от обильного количества алой жидкости. В голове помутнело. Я задыхался в слезах и кажется, улавливание воздуха ртом уже не имело никакого смысла. Больше не имело. Я хочу чтобы меня обняли, прижали к себе и сказали что все будет хорошо, сказали что я сильный и никакой старший брат не сможет меня сломить (если вы понимаете о ком я). Я хочу увидеть Донни, Лео, на худой конец давно умершего отца и моих друзей. Кожеголового, которого я любил не меньше своей семьи, Мондо, который был мне самым лучшим товарищем на всем белом свете, Кейси и Эйприл, которые всегда были рядом с нами и покупали мне что то вкусное когда мне было плохо. Мутно. Очень мутно. Перед глазами потемнело, я понял что слишком поздно. Слишком поздно что то изменить, я не хотел этого, вовсе не хотел. Честно, у меня и в мыслях не было чего то о самоубийстве, ведь ранее я и что то связаное со смертью отрекал, считая что я и никто другой не заслуживает такого и жить это абсолютно прекрасно. Я с радостью бы считать так и сейчас. Воздух словно заканчивался не давая возможности двигаться. Меня парализовало, руки будто не слушались, а тело онемело. Я закрыл глаза словно ожидая что меня кто то спасет, прямо как в сказке про принца и принцессу которую Раф читал мне в детстве. Я больше не винил его. Я по своей свободной воле прощаю его, ну а теперь моя очередь просить прощения. Простите. Мое тело словно утонуло в омуте, я уже ничего не видел. В голове гудело, а острая и невыносимая боль разрывала меня изнутри не позволяя больше дышать. Я плакал, плакал от горечи и сострадания. Сострадания не к себе, а к моей семье которая вскоре найдет меня вот в таком состоянии. Мне очень жаль. Я задыхался от нехватки воздуха бессмысленно хватаясь за все, что было под рукой словно я вот вот упаду. Упаду в неизвестность и пропаду безвести, усну вечным сном и никогда и никого больше не увижу. Я плакал. Слезы тихо скатывались по моему лицу оставляя за собой мокрые дорожки, а потом скатывались по моему подбородку прямо на колени. Я плакал от истощения. У меня больше нет никаких шансов кроме как дожидаться собственного скончания. Я не хочу умирать, мне очень больно, и я не хочу умереть тут и сейчас, не хочу чтобы меня увидел и таким, не хочу чтобы нашли окровавленое лезвие под моей рукой, не хочу, не хочу, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ. Мне стоило написать предсмертную записку ранее. Подумать о своих друзьях. Я не успел. Не продумал. Я и не собирался вовсе, но таково было мое решение, поспешное и не обдуманное, но уже поздно возвращаться. Лучше уж я умру нежели стану позором в глазах братьев. В ушах стало звенеть, пред глазами помутнело, я судорогался от жуткой боли разливающейся по всему моему неподвижному телу. Я плакал от безвыходности. Вскоре перед глазами и вовсе почернело, я больше не чувствовал свое тело, но в груди отчего то до сих пор приятно болело. Я уснул.