Ecclesia: Испытание веры от неверного

«Открой мне пути Твои, Господи, научи меня Твоим путям».

Псалом 25:4

***

Летний солнечный день окутал монастырь Святого Марка своим мягким светом, проникающим сквозь витражные стёкла высоких окон. Солнечные зайчики играли на полированном полу, выложенном из светлого мрамора. Юноша прошёлся по внутреннему двору, окружённому колоннадой, едва удерживая в собственных руках огромные талмуды священных текстов. В воздухе витал едва уловимый аромат цветов, высаженных в каменных вазонах по периметру двора. Послушник наслаждался обстановкой, невзирая на огромный список поручений, которые следовало выполнить до вечерней службы. На крыльце главного входа расположилась группа монахов, которые вели оживлённую беседу, частенько бросая взгляды на окружающих и опасаясь лишних слушателей. Феликс заинтересовался предметом всеобщего обсуждения, однако стремительно прогнал излишнее любопытство, продолжая свой путь. Цветущий сад, раскинувшийся за пределами монастыря пленил взор. Вдали виднелись силуэты деревьев, склонившихся под тяжестью плодов. Юноша мысленно отметил, что завтра его и прочих послушников ждёт усердная работа по сбору урожая. В одной из боковых часовен, украшенной фресками на библейские сюжеты, мерцали свечи. Их пламя колебалось от малейшего движения воздуха, создавая причудливые тени на стенах. Здесь всегда царила атмосфера умиротворения и покоя, позволяющая душе обрести гармонию. Блондин прошёл к столу, оставляя на нём свою ношу. Шаги юноши тихим эхом разнеслись по скромному помещению. Он зябко поёжился. Прохлада часовни упорно проникала под рясу, холодя разморенную от летней жары кожу. — Наставник, я принёс всё, что вы просили, — юноша уважительно склонился перед аббатом, который неспешно подошёл к столу. — Благодарю, Феликс, — глубокий голос мужчины разнёсся по всей часовне. Он просмотрел книги, выбирая из стопки одну конкретную. Все движения настоятеля были плавными, но твёрдыми, выдавая в молодом мужчине собранность и твёрдость характера. — С твоими усилиями и волей Господней обучение этих несчастных детей пройдёт легко, — тёплая отеческая улыбка едва коснулась губ аббата. — Что Вы, я лишь выполняю Вашу волю, — беловолосый юноша склонился ниже прежнего, стараясь скрыть от наставника лёгкий румянец. — Если ты и дальше продолжишь свой усердный труд во благо нашего монастыря и своей бессмертной души, то непременно пройдёшь новициат менее, чем через год, — он слегка потрепал парня по светлым волосам. Ли Феликс стал послушником монастыря четыре месяца назад. За это время он неоднократно проявлял свою добродетель, чистоту дел и помыслов. С отличительным усердием выполнял все послушания, не страшась самой грязной работы. «Богатство от суетности истощается, а собирающий трудами умножает его», — цитировал священные тексты молодой человек, в ответ на замечания старших. Он был одним из тех самых истинно верующих молодых людей, которых сейчас и днём с огнём не сыщешь. — Как обстоят дела с твоими занятиями? Как дети? — поинтересовался аббат, продолжая просматривать священные тексты, будто выискивая что-то. — Дети упорно трудятся, чтобы узнать что-то новое и совершенствовать не только душу, но и разум. Дорогу осилит лишь идущий, — он едва заметно склонил голову, завершая свою реплику. — Рад слышать. Отец наш небесный может тобой гордиться, — наставник придвинул книгу к Феликсу, завершая тем самым прежний разговор. — Готов продолжить своё обучение? — Конечно, — быстро кивнул юноша, поспешно усаживаясь за стол. Возможность получать индивидуальные уроки от аббата монастыря вводила парня в нервное возбуждение. Изучение житие святых и псалмов из Писания с каждым днём приближало Ли к Божественной мудрости. Наставник лично следил за образованием, растолковывая неясные моменты. — В книге «Копьё милосердия», сказано следующее: «Владеющий этим Копьем и разумеющий, каким силам оно служит, держит судьбу мира в своих руках — добрых или злых», — внезапные вести заставили аббата заканчивать занятие на бегу. — Где же сейчас находится такая важная реликвия? — еле поспевая за широким шагом своего наставника, поинтересовался Феликс. — В этом и проблема, — мужчина резко остановился, отчего юноша чуть не впечатался в широкую спину. — Оно пропало.

***

— Откройте! Пустите! Откройте ворота, говорю! — растрепанный мужчина ломился на территорию монастыря, неизбежно сталкиваясь с сопротивлением кованных ворот. Чёрные, как смоль, отросшие волосы насквозь промокли, чёлка липла ко лбу, сильно мешаясь. Дождь лил, как из ведра, застилая собой линию горизонта. — Да что ж вы за нелюди такие! А ещё говорят, что монахи все добросердечные. А как же заповедь: помоги ближнему своему! — он от негодования пнул ворота, сразу же пожалев о своём действии. — Что б вас черти в аду дра… — брюнет не успел договорить фразу, как молния, разделила чёрное небо на несколько частей, освещая собой всё вокруг. Он дёрнулся, озираясь по сторонам, будто ожидал преследования. — Ладно, я понял. Не буду так говорить, — мужчина сложил руки перед грудью. Чёрные брови сдвинулись к переносице. Нужно срочно что-то придумать. Только вот что? Как попасть на святую землю? Ждать, что кто-то из монахов решит прогуляться под проливным дождём, было откровенной глупостью, но и лезть через каменные стены монастыря не казалось очень заманчивой идеей. Да и просто так попасть туда он, увы, не мог. Как только мужчина подумал об этом, то смог разглядеть едва различимый силуэт, который маячил где-то за воротами. — Эй, вы! — брюнет начал размахивать руками, чтобы наверняка привлечь внимание потенциального спасителя. — Не примите случайного путника на свою святую землю? — прокричал он в импровизированный рупор из собственных ладоней. — Я могу быть полезным! Богом клянусь! — никак не унимался. Служитель заметил нежданного гостя и изменил свою траекторию. Он стремительно приблизился к воротам, вынимая из-за пазухи связку массивных ключей. — Не поминайте всуе, — улыбаясь тихо произнёс он незнакомцу. Монах повысил голос, стараясь перекричать шум дождя. — Как вас занесло к нам, да ещё в такую непогоду? — он отворил ворота, жестом приглашая растрепанного мужчину. — Повздорил кое с кем, — нахохлившись, фыркнул незнакомец. Он окинул недоверчивым взглядом открывшийся ему путь в монастырь. — А вы не могли бы… — немного помялся черноволосый. — Неловко как-то, — почесал макушку, озираясь по сторонам. — Короче, меня мама учила, что в гости без приглашения ходить нельзя. Можете меня пригласить? Лисьи глаза служителя монастыря округлились. Монах был шокирован неординарной просьбой незнакомца. Действительно, пути Господни неисповедимы. В столь поздний час их монастырь посетил поистине удивительный человек. — П-прошу, проходите… — чуть заикнулся служитель. — Извините, а как ваше имя? — монах уже давно распростился с надеждой добраться до кельи сухим. С его рясы дождевая вода струилась потоками, как при Великом Потопе. — Сэм… А, стоп, — странный незнакомец снова заозирался. — Мы сейчас где? В Корее? — выдержав некоторую паузу после неуверерного кивка от монаха, он продолжил. — Если в Корее, то зовите меня Хван. Хван Хенджин. — Приятно познакомиться. Моё имя Ян Чонин, — служитель склонился в уважительном поклоне. Монах старался не обращать внимание на странное поведение незнакомца. Подойдя к большим дверям, ведущим в монастырское здание, которое внешне напоминало многоквартирный дом, Хван резко остановился. — Что-то не так? — добравшись до козырька над дверью, громко уточнил монах. — Нет, всё просто замечательно, — расплывшись в коварной ухмылке, успокоил его брюнет. Сделав шаг, Хенджин со всей силы приложился к дверной ручке, запуская внутрь здания вой леденящего душу ветра. Монах, что недоумённо наблюдал за чудаком со стороны, не мог себе даже и представить, какое зло он впустил в стены родного монастыря. За спиной раздался очередной громкий раскат грома, из-за которого Ян слегка дёрнулся и поспешно прошёл внутрь, запирая двери с обратной стороны. Казалось, что кто-то свыше был недоволен происходящим на священной земле, пытался предупредить их о надвигающейся беде. Однако монах не знал этого. Вернее, не мог даже помыслить, что перед ним предстал никто иной, как самый настоящий демон.

***

— Что за… — Хван резко отскочил на пару шагов и едва не влетел в стоящего позади священника. Юноша, что сидел на кровати вполоборота, словно излучал божественную ауру. На стене за ним красовался крупный по размерам крест с распятием, а сам парень, держа перед собой руки в молитвенной позе, бормотал себе под нос какие-то ругательные слова. Ругательными Хван считал любые слова, которые были связаны с восхвалением «господа нашего». Хотелось прищуриться, отвернуться, лишь бы не ослепнуть от всей этой святости, исходящей от одного только человека. Странно, почему именно из-за него демону стало не по себе. Ведь при общении с тем же священником Хван чувствовал себя более чем комфортно. Услышав шум, поднятый названными гостями, светловолосый парень окончательно развернулся в сторону открывшейся деревянной двери. Завидев незнакомца в компании своего наставника, юноша подскочил на ноги и уважительно склонился. — Чем могу быть полезен вам в столь поздний час, наставник? — выпрямившись, блондин сделал несколько шагов ближе, от чего Хвану ещё больше захотелось бежать отсюда как можно дальше. Рассмотрев светловолосого парнишку ближе, он окончательно убедился, что ужиться им в одной крошечной комнатушке никак не удастся. Несмотря на ничем не выделяющийся наряд, больше напоминающий мешок от картошки, и слегка растрёпанные из-за прерванного сна волосы, Хенджин мог с уверенностью сказать, что этот юноша настоящий красавец и вообще, очень даже в его вкусе. От парнишки всё ещё исходило небольшое сияние, но теперь Хван понимал, что это просто отблеск от разгорающихся свечей, что отражались на его веснушчатом лице. Рассматривать его можно было бы долго и каждый раз подмечать всё новые детали. «Ну прямо-таки ангел», — поймав себя на этой мысли, демон лишь слегка усмехнулся. Что ж, может, ужиться им и не удастся, но это будет хотя бы весело. И не важно, что весело тут будет только Хвану. Почувствовав на себе внимательный взгляд, блондин посмотрел в чёрные глаза Хенджина и доброжелательно улыбнулся. — Прости, что разбудили тебя, Феликс, — наконец, прервал тишину святой отец. — Этому одинокому путнику нужен кров. Ты не против компании? — молодой священник не проявлял абсолютно никаких эмоций. Ничего. Когда Хван только представился аббату, он даже подумал, что разговаривает с роботом, а не с живым человеком. Священнослужитель спокойно выслушал историю Хенджина о том, что ему жизненно необходимо найти убежище на пару дней. Удивительно, но он даже не стал расспрашивать молодого человека о причинах столь необычного выбора места для ночлега. Темноволосый высокий и статный священник казался чрезмерно уверенным, несмотря на столь юный возраст. Однако, помимо этой уверенности, Хван ощущал в нём что-то ещё. Что-то неприятное и отталкивающее. Какую-то другую внутреннюю силу, не уступающую его собственной. «Властных особ очень даже приятно в последствии нагибать и ставить на место…» — дьявольские мысли сами дорисовывали весьма подробные картины в голове. «Жаль, не в моем вкусе», — осмотрев профиль мужчины, заключил про себя Хван. Из собственных размышлений, демона вырвал восхищенный возглас со стороны блондина. — Господь с вами! Конечно же я не против! — ахнул юноша, радостно оборачиваясь к Хвану. — Я Феликс. Ли Феликс, приятно познакомиться! — блондин вновь лучезарно улыбнулся, протягивая руку. — Ну на хер, — Хенджин уже было развернулся к выходу, но его тут же подтолкнули обратно за плечи. — Нет, ну вы видите? Он что, в детстве Библию проглотил? Нормально разговаривать вообще не может? — Хван указал в сторону светловолосого парня. — А у вас нет случайно одноместных номеров? Я до безумия чувствителен к шуму, — брюнет попытался незаметно применить свою дьявольскую силу, чтобы убедить священника. Однако никакой ответной реакции не последовало. — Попрошу не забывать, в каком месте вы сейчас находитесь, — слегка прокашлявшись, упрекнул его мужчина. — А точнее, в каком вы находитесь положении, — сила не сработала. Что ж, это оказалось весьма ожидаемо для демона. — Феликс, пожалуйста, позаботься сегодня о нашем госте и объясни ему основные правила нашего монастыря, — кратко наказал священник и поспешно растворился во мраке каменных стен. Оставшись наедине с растерянным парнишкой, что теперь не решался заговорить первым, Хван тяжело вздохнул. Выбора у него особо не было, как и желания дальше скрываться от своих преследователей. В стенах монастыря он был под защитой. Иронично, конечно, но это был лучший из худших вариантов. Отследить кого-либо на территории святой земли было трудно даже для самого Хвана, не говоря уже о низкородных демонах, что гнались за ним аж до другого конца континента. Подумать только, как простая шалость помогла быстро сплотить противоборствующие стороны против одного несчастного существа. Раньше все закрывали глаза на очередные выходки Хенджина, однако в этот раз он, возможно, слегка переборщил. Самую малость. — Вижу, тебя что-то сильно тревожит, — всё же решил поинтересоваться Феликс. — Наставник не представил тебя. Можно мне немного полюбопытствовать? — сказав это, блондин выжидающе посмотрел в тëмный силуэт, застрявший на пороге. Хван долго не отвечал, дырявя взглядом невзрачную статуэтку ангела, что красовалась на прикроватной тумбе Феликса. Так и не дождавшись ответа, послушник, понурив нос, огорченно отвернулся в сторону. — Зови меня хозяин, не ошибёшься, — нахальная, самодовольная ухмылка озарила лицо брюнета. Он искренне гордился своей шуткой, однако новоиспечённый сосед по комнате остроту парня не услышал. — Что? — обернувшись, переспросил блондин. — Хван, — цокнув, ответил демон. Он закатил глаза и продолжил. — Зови меня Хван Хенджин. Услышав голос брюнета, Феликс в ту же секунду радостно улыбнулся, возвращая своему лицу ауру невинного оленëнка. — Я так рад, господи, — Феликс всеми силами пытался скрыть своё воодушевление, однако, получалось у него это из ряда вон плохо. — Надеюсь, мы с тобой подружимся! — лицо блондина вновь озарило ангельское сияние, от которого Хван брезгливо скривился. — Ага, — кивнул Хенджин, проходя вглубь небольшого помещения. В комнате стояли две доисторические пружинистые кровати, столько же тумб, древний шкаф и широкий письменный стол, который занимал почти всё свободное пространство. Не густо. Остальные религиозные «аксессуары», что были размещены по всей комнате, Хван старался просто игнорировать. Пока что. — Понимаю, у нас не самые лучшие условия для ночлега, — проследив за взглядом брюнета, Феликс смущённо почесал затылок. — Но если хочешь, я могу уступить тебе свою кровать. Она намного удобнее и мягче, чем та, — послушник кивнул в сторону точно такой же старой и, очевидно, безумно скрипучей кровати. — Я не сплю, — «Один», — мысленно добавил Хван, поглядывая на симпатичного юношу. Однако, вылетать из монастыря, едва перейдя через порог он не собирался. Приходилось терпеть. Так вроде и велел их бог? — Бессонница? — юноша уже принялся менять простыни. — Это плохо, — вздохнув, проговорил Феликс. Развернувшись лицом к Хвану, он, словно вспомнив что-то хорошее, добавил. — В такие ночи только молитвы помогают мне погрузиться в крепкий сон. Может тебе тоже стоит попробовать? — на полном серьёзе предложил Ли, даже не догадываясь о всей абсурдности сказанного. — Знаешь, — Хван присел на край кровати, подпирая рукой подбородок и коварно заглядывая в глаза блондина. — Если бы молитва действительно обладала таким чудодейственным свойством и помогала, — сделав небольшую паузу, Хенджин жадно ловил любопытство сверкнувшее в глазах Феликса. — В спорте ее бы давно уже запретили, как допинг. — … — застыв на месте с простыней в руках, Феликс долго простоял в одном положении, пытаясь правильно осмыслить услышанное. Затем несколько раз быстро моргнул и вернулся к перемещению своих скромных пожитков с одной кровати на другую. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только потрескиванием свечей. Через пару минут, Феликс всё же быстро проговорил о каких-то там правилах и распорядках, вот только брюнет уже совершенно не был заинтересован в его словах. Дальнейший разговор не складывался, и Феликс, сдавшись, просто улёгся на свою новообретённую постель. Хван всё ещё недовольно косился в сторону висевшего на стене распятия, однако, больше не хотел прерывать возникшее безмолвие. У него ещё будет шанс избавиться от всех этих надоедливых атрибутов.

***

Всю свою жизнь Феликс поднимался с первыми лучами солнца, с детства приученный матерью к ранним молитвам. Службы здесь начинались очень рано, а перед тем, как приступить к служению Богу, он предпочитал привести в порядок себя и своё жилище. На этот раз ранний подъём дался ему с колоссальным трудом. Всю ночь парень крутился на непривычной для себя кровати. Долгое время сон гнали непонятные шорохи, источником которых был новый сосед. Ли прекрасно помнил его слова про плохой сон и мог лишь помолится за его покой. «Интересно, что произошло у этого человека, раз он оказался у наших стен прямо посреди ночи под проливным дождём», — думал Ли, всё время, пока боролся с внезапной бессонницей. Феликс был тем самым человеком, который без труда мог бы подружиться даже с самыми трудными детьми, которые посещали их церковь со своими родителями. Ли умел располагать к себе людей благодаря искренности и чистоте своих побуждений. Он легко находил общие темы для разговоров или же мог просто сочувственно выслушать собеседника, подбодрить его добрым словом или успокаивающим объятием. Поэтому послушник сильно тревожился тем, что беседа с его временным соседом не сложилась при первой встрече. Поднимаясь с постели, он дал себе установку на день: «Сегодня мы обязательно поладим», — беловолосый опустил ноги на холодный каменный пол. Взгляд случайно упёрся в мирно спящего соседа напротив. — Бессонница значит, — тихо хмыкнул про себя юноша. В поле его зрения случайно попало распятие, которое висело на стене ещё задолго до его прихода в монастырь. — Это что такое… — шёпот сам сорвался с губ Ли, казалось, что душа парня улетела к Богу и вернулась обратно в его грешное тело. Распятие было перевёрнуто. Образы перевёрнутого креста в современных фильмах и книгах трактовали как знак служения дьяволу, культивируя в простых людях страх и отвращение к этому. «Так, возьми себя в руки. Крест есть крест», — мысленно успокаивал себя парень. «Он висит здесь очень давно, верхний гвоздик мог просто упасть», — юноша осмотрел пол под крестом, но упавший гвоздь так и не обнаружил. Ещё он не смог найти статуэтку в виде Ангела, которую подарила ему мать на десятый день рождения. — Какого Дьявола ты здесь шумишь?! — недовольное бурчание раздалось из вороха одеял. — Спать мешаешь. Угомонись уже, — брюнет спрятал голову под подушкой, стремительно избегая ярких лучей солнечного света. — Доброе утро, — Феликс ярко улыбнулся, чем вызвал очередной недовольный стон. — Нам пора одеваться и идти на молитву, — игнорируя поведение и слова Хенджина, Ли придерживался своего плана и старался быть дружелюбным. — Какая к Чёрту молитва в такой час… — тёмная макушка всё-таки вынырнула из-под подушки. Хван уселся на кровать в позу лотоса. — Кстати, какой сейчас час? — Половина шестого, нам следует поспешить, — блондин принялся убирать свою новую постель и переодеваться. — Половина шестого?! — от возмущения Хван чуть не слетел с кровати. Немного успокоившись, он вновь скрылся под одеялом, удобно устраиваясь в своём убежище. — Ну я же предупреждал вчера. Здесь свои порядки и если ты хочешь стать послушником — обязан им следовать, — Феликс начал свою занудную проповедь. Точно. Вчера Хван действительно много чего наговорил, лишь бы его не выперли за ворота этой «святой» земли. В том числе и то, что когда-то он мечтал стать послушником и служить богу. «В принципе, лжи, как таковой, не было» — краешком губ ухмыльнулся брюнет. — Я согласен ходить на вечернюю молитву, на худой конец перед обедом, но никак не на утреннюю. Вообще, почему она так рано? Девять часов утра тоже хорошее время, чем оно вам не по нраву? — Молиться следует с первыми лучами солнца. Начинать день с богомыслия и не прекращать его ни на минуту. — Дьявол, да у вашего Бога нет будильника, ему плевать во сколько вы начнёте о нём думать! — Хенджин в порыве гнева отбросил одеяло в сторону. — Ты мне весь сон перебил! А мне, на минуточку снилась… — он взглянул на юношу, что с завидным спокойствием выслушивал крамольные речи своего соседа. Глаза Хвана заблестели, он явно что-то задумал. — Так что тебе снилось? — наивно поинтересовался блондин, заканчивая поправлять свою рясу. — Мой тысяча сто пятьдесят пятый день рождения. Мы хорошо его отметили. Вы потом прозвали места нашей гулянки Содомом и Гоморрой, — мечтательная улыбка расцвела на лице Хвана. — …Гоморрой, — повторил Феликс, его брови поползли к волосам. Он замер и несколько секунд просто переваривал услышанное. Затем медленно, будто разговаривая с опасным сумасшедшим, произнёс: — Ты имеешь в виду… — Ну да, те самые! — Хенджин оживился, видя, что его удочка наконец-то зацепила рыбу. — Мы тогда здорово погуляли. Жаль, ваш Папочка на Небесах тогда сильно разозлился и устроил фейерверк. Не одобряет он наши вечеринки. — Это… кощунство, — выдохнул Феликс, на его лице впервые появилось не просто недоумение, а настоящий укор. Он быстро перекрестился. — Произносить такое вслух — тяжкий грех. Тебе немедленно нужно на исповедь. — Ага, щас побежал, — Хенджин фыркнул и повалился на подушку. — Рассказать старому монаху, как я на днях потоптал парочку невинных душ? Или о том, как подговорил жену одного противного мужика зайти пару раз на огонёк к соседу. Ох, и скандал был… — Хватит! — голос Феликса впервые зазвучал твёрдо. Он полностью надел рясу и смотрел на Хенджина с непривычной суровостью. — Я не знаю, зачем ты всё это выдумываешь, но такие шутки неуместны. Ты оскверняешь это место. И свою собственную душу. Исповедь поможет тебе очиститься. — блондин присел на край собственной кровати. «Выдумываю? О, ангелочек, если бы ты только знал», — мысленно усмехнулся Хван. Но вслух сказал иначе, с наигранной усталостью: — Чур, я буду каяться шепотом. А то мой грешник-лист такой длинный, что до обеда не управимся. — он попытался подняться с кровати, но запутался в грубой материи одеяла и чуть не рухнул прямо на пол. Лишь чудо помогло брюнету удержать шаткое равновесие. — Это возмездие за всю ересь, что ты произнёс, — блондин поднялся с кровати и направился в сторону двери. Задержавшись в проёме он обернулся, одаривая нового соседа странным взглядом. Карие глаза были обеспокоены, полны сочувствия. — Бог слышит нас. Не только речи, но и помыслы. Если ты не научишься контролировать себя, то аббат выставит тебя за ворота. — парень поспешно отвёл взгляд, когда понял, что всё это время рассматривал странного брюнета. Внезапное смущение не позволило продолжить мысль. Он вперил глаза в пол, намереваясь больше не смотреть на Хенджина. Но он ещё не знал, что не смотреть на него было просто не возможно. Пока Феликс подбирал слова, чтобы в очередной раз мягко напомнить о необходимости придерживаться правил, Хван наконец выкарабкался из одеяльных пут и встал посреди комнаты. Он потянулся, заставив суставы громко хрустеть, и окинул взглядом своё временное жилище. Его взгляд снова зацепился за перевёрнутые кресты, и уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке. — Ладно, ангелок, веди на эту свою исповедь, — с театральным вздохом сдался он. — Но имей в виду: если этот самый отец… Как его?.. Начнет читать мне мораль про семь смертных грехов, я могу не выдержать. Серьезно? Я такое в своей молодости вытворял, что в ваших книжках не найдётся даже описания подобным прегрешениям. — Его преподобие отец Сонхва, — автоматически поправил Ли, всё ещё избегая смотреть на стену. Он нервно облизнул губы. — Хенджин… а ты случайно не знаешь, что случилось с… распятием? И с моим ангелом? — Распятие? — Хван поднял брови с преувеличенным невинным удивлением. — Стоит как стояло. Ну, может, немного… обновилось. А статуэтка? Не видел. Может, ты её сам куда-то убрал, пока полусонный возился? — его тон был гладким, как масло. Феликс сжал губы. Он ничего не убирал. Но и обвинять с первого дня нового человека, который и так, видимо, пережил нечто ужасное (почему еще он оказался тут ночью под дождем?), было неправильно. Возможно, это действительно был знак. Испытание его веры. — Забудь, — тихо сказал он. — Одевайся. Я подожду в коридоре. Пока Феликс ждал за дверью, из комнаты доносились недовольное ворчание и шуршание ткани. Наконец Хенджин вышел, одетый в выданную ему простую серую рясу. Она сидела на нём странно — то ли великовата, то ли он намеренно её надел как-то не так, подчеркнуто небрежно. На ногах болтались простые сандалии. — Ну что, — брюнет широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами. — Непростительно одет? Феликс решил оставить его вопрос без ответа, лишь тихо вздохнул и кивнул в сторону длинного каменного коридора. — Пойдем. Постарайся… будь смиреннее. — О, я само смирение, — пообещал Хенджин, но в его глазах прыгали озорные огоньки. Они шли молча, лишь эхо их шагов нарушало тишину утреннего монастыря. Феликс молился про себя, прося сил и мудрости для предстоящего разговора. Хенджин же с интересом разглядывал фрески, скульптуры и тяжелые дубовые двери, ведущие в разные залы. — Красиво, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти профессиональная оценка. — Мне нравится искусство. На самом деле мне нравится практически всё, что было создано человеком. Будь то музыка, архитектура, живопись… или новый рецепт дрянного напитка в баре. Когда вы начинаете творить что-то — это и есть великолепие во всех его проявлениях. Феликс удивленно посмотрел на него. Это была первая фраза, лишенная язвительности или насмешки. — Но разве это не отвлекает от мыслей о Боге? — осторожно спросил он. — Отвлекает? Напротив, — Хенджин остановился перед витражом, изображавшим архангела Михаила. Цветные блики играли на его скулах. — Это же часть его замысла, нет? Или вы думаете, что он создал людей только для того, чтобы они молились? Скучно. Ему же должно быть скучно. — Бог не испытывает скуки! — возмутился Феликс, но тут же поймал себя на том, что повысил голос, и смущенно опустил глаза. — Ну конечно, конечно, — усмехнулся Хенджин, снова тронувшись в путь. Он нарочито замедлил шаг, идя почти вплотную к Феликсу, и повернул голову, изучая его профиль. — Слушай, а тебе сколько вообще лет? Ты выглядишь так, будто вчера из семинарии, а уже тут всех праведностью учишь. Феликс слегка покраснел от такого прямого вопроса, но ответил вежливо: — Мне двадцать два. Я стал послушником четыре месяца назад. А учить никого не… — Двадцать два! — Хенджин свистнул, и звук неприлично громко отозвался под сводами. — В твои годы я… Э-э-э… Уже вовсю работал. — усмехнувшись, Хван вновь вперил свои тёмные омуты в веснушчатое лицо, забавно налившее румянцем. — Так как ты, мальчик, оказался в такой… Аскетической обстановке? Небось, сердце разбил тебе какой-нибудь верующий красавец, и ты решил посвятить жизнь служению? — Что? Нет! — Феликс даже приостановился, шокированный таким поворотом. — Я пришел сюда по зову сердца. Чтобы служить Господу и людям. — По зову сердца, — с плохо скрываемой насмешкой повторил Хенджин. — Ну-ну. А родители не против? Мама, наверное, плакала, — прокашлявшись, Хван внезапно сменил тон, подражаю женскому голосу. — «Ой, мой мальчик, зачем тебе эти холодные стены, давай лучше женись, нарожай мне внучков». Феликс потупил взгляд, не разделяя задорного настроения своего компаньона. Тень промелькнула по его лицу. Эта тема явно была болезненной. — Пути Господни неисповедимы, — лишь кратко ответил он, избегая прямого ответа. — Ага, мне тоже так часто говорят, — буркнул Хенджин. Они прошли мимо небольшой ниши, где стояла старая, местами облупившаяся статуя Девы Марии. Хван резко остановился, сделав преувеличенно удивленное лицо. — Ого. А это что у вас? Женская фигура. В мужском монастыре. — Он обернулся к Феликсу с притворным ужасом. — Ваши монахи в обморок не падают при виде фигуры женщины? Пусть и из гипса? Или это у вас такой специальный тренинг — сила воли через искушение? Круглогодичный недрочабрь устраиваете? — Хван! — вырвалось у Феликса, и он тут же прикрыл рот рукой, шокированный собственной резкостью и тем похабным намёком, который он с ужасом уловил. Его уши и щёки пылали. — Это… это Богоматерь! Это святое! Как ты можешь так… так кощунствовать! Хенджин замер, глядя на его реакцию. В глазах демона вспыхнуло то самое дьявольское веселье, которого Феликс так боялся. Он сделал шаг ближе, понизив голос до конфиденциального шёпота. — Ой, прости, ангелок. Совсем забыл, где нахожусь. Нервничаю, понимаешь? Скоро исповедь, а я как на иголках. Всё думаю, вдруг отец Сонхва разглядит во мне такого грешника, что сразу в курятник сошлёт на вечную уборку. Ты уж прости мои глупые шутки, а? — он даже надул губы, изображая раскаяние, но взгляд оставался насмешливым. Феликс, всё ещё взволнованный, отвернулся и быстрее зашагал по коридору. — Просто… пожалуйста, сдерживайся. Ради своего же блага. — Сдерживаюсь, сдерживаюсь, — легко согласился Хенджин, догоняя его. Он на мгновение замолчал, будто обдумывая что-то, а затем снова заговорил, но уже без ехидцы, с деланным простодушием: — Так ты, получается, сам новичок здесь. И тебя уже к кому-то приставляют? Меня, например. Это что, повышение? — Это… послушание. Мне поручили помочь тебе освоиться, — с некоторым облегчением ответил Феликс, радуясь смене тона. — Освоиться, — протянул брюнет. — Ну, я постараюсь. Только, чур, если начну опять ляпы говорить, ты меня сразу по голове этой своей книжкой, — он кивнул на небольшой молитвенник в руках Феликса. — Я не буду никого бить, — Ли не мог сдержать слабую улыбку. — Жаль. А то мне может ещё свечку подержать? Когда будете меня отчитывать? Для антуража. Феликс только покачал головой, уже привыкая к этому странному потоку сознания. Они подошли к скромной дубовой двери. — Здесь, — Феликс понизил голос, снова становясь серьёзным. — Я буду ждать снаружи. И… постарайся. Правда. Хван положил руку на массивную железную скобу и на мгновение встретился взглядом с Феликсом. В его темных глазах плескалась какая-то странная смесь — насмешка, вызов и что-то почти невидимое, похожее на усталость. — Не жди чудес, ангелок, — сказал он тихо и вошел внутрь, оставив Феликса в коридоре с томительным чувством тревоги и смутного предчувствия.

***

Кабинет отца Сонхва был аскетичен, но в нём чувствовалась рука нового хозяина: строгий порядок на письменном столе из темного дерева, современная лампа рядом со стопками старинных фолиантов, лаконичный деревянный крест на стене без излишеств. За столом сидел мужчина, чей облик заставил Хенджина на мгновение замереть. Ему было около тридцати, не больше, но в этой молодости была не юношеская мягкость, а отточенная, почти суровая завершенность. У него была странная, притягательная красота, лишенная всякой слащавости: четкие линии скул, выразительный, длинный нос, придававший лицу аристократическую резкость, и глаза — темные, бездонные, не по годам спокойные и невероятно внимательные. В них читался не молитвенный экстаз, а холодная, сосредоточенная энергия наблюдателя. Он был молод для сана аббата, но в его безупречной, почти военной выправке и этом собранном взгляде чувствовалась несомненная власть человека, недавно принявшего на себя бремя руководства и не намеренного его упускать. — Входи. Садись, — его голос был ровным, глубоким, без тени искусственной отеческой теплоты. Хенджин неуклюже опустился на жесткий стул напротив, нарочито скривившись, но его собственный взгляд стал оценивающим, сканирующим. «Молодой аббат. Опытный охотник», — поправил себя демон, отмечая отсутствие страха в этих тёмных глазах, только готовность к действию. — Здравствуйте, ваше преподобие. Меня Феликс прислал. Каяться, или что там положено. — Исповедь — это возможность, а не обязанность, — Сонхва сложил руки на столе. Его пальцы были длинными, ухоженными, но на костяшках правой виднелся старый, чуть поблёкший шрам — словно от ожога верёвкой или след от распятия, которое слишком долго и слишком сильно сжимали. Он не сводил с гостя взгляда, изучая не лицо, а микродвижения: реакцию зрачков на крест на стене, напряжение в плечах, малейшие гримасы. — Но прежде чем говорить о грехах, расскажи, что привело тебя под нашу сень в такую ночь? Вчерашний рассказ был… скуп на детали. — А что тут рассказывать? — Хенджин громко вздохнул, глядя в потолок. Будто его заставляют объяснять совершенно очевидные вещи. — Шёл, увидел монастырь, подумал — святое место, помогут. И вы помогли. Спасибо, кстати. Избегает взгляда на символ. Но не из-за боли, а словно из нарочитого пренебрежения. Не реакция одержимого. Слишком контролируемо. — «Повздорил кое с кем» — это не объяснение, это намёк, — аббат не повысил голос, но каждый звук был отточен, как лезвие. — С кем можно повздорить так, чтобы бежать сломя голову в первое попавшееся духовное убежище? И почему именно сюда? Проверка на логику, на наличие бредовой системы. Одержимые часто путаются в подобных деталях. — Может, у ваших ворот самая удобная скамейка была? — Хенджин пожал плечами. — Или аура у места хорошая. Защитная. Чувствуется, что… тёпленькое местечко. Для тех, кого преследуют. Последнюю фразу он произнёс с лёгкой, почти неловкой улыбкой, будто поймал себя на слове. Сонхва отметил отсутствие изменений в голосе — ни хрипа, ни наложения чужих тембров, что было бы верным признаком. — Тёпленькое? Странный эпитет для каменных стен. Если тебя преследуют люди — мы можем обратиться в полицию. Если что-то иное… — он сделал едва заметную паузу, и его правая рука медленно, будто невзначай, опустилась ниже стола, к массивной дубовой тумбе, где в специальном отделении лежали флакон со святой водой и маленькое, старое напрестольное Евангелие в серебряном окладе. — …то здесь тебе помогут иначе. Прямой вызов. Проверка на инстинктивную, животную реакцию. Хенджин почувствовал движение, угадал намерение. Внутри всё похолодело от яростного веселья. Он проверяет. Как мило. — Иное? — невинно захлопав ресницами, Хван склонил голову набок. — Вроде кредиторов? Нет, не кредиторы. Просто… неприятные личности. Думаю, они сюда не сунутся. Боятся, наверное, ваших молитв, — он фальшиво захихикал, но дыхание осталось ровным. — Наши молитвы — не оружие, а щит, — спокойно парировал Сонхва. — Но они действительно могут создавать некомфортную среду для некоторых видов… Неприятностей. Ты, например, чувствуешь себя некомфортно сейчас? Вопрос прозвучал мягко, но в нём была стальная нить. Рука аббата уже лежала на крышке тумбы. Прямая атака. Сейчас. «Блять», — мысленно выругался Хван, внимательнее рассматривая мужчину перед собой. Он и в первую встречу показался демону каким-то «не таким», но чтобы настолько. «Угораздило же попасть в храм к экзорцисту», — покачав головой, брюнет вернулся в реальность, продолжая отыгрывать свою роль «невинной овечки». — Я? Нет, что вы, — Хенджин широко улыбнулся, демонстрируя все зубы. Он даже расслабленно развалился на стуле, положив ногу на ногу. — Немного скованно, конечно, первый раз на исповеди. Стресс. От вас, знаете ли, исходит такая… аура компетентности. Давит на грешника. Нет отторжения. Нет страха перед возможным контактом со святыней. Только циничная игра. Не одержимость. Что-то другое. Хуже? — Стресс может многое объяснить. Но не всё, — медленно сказал Сонхва, убирая руку со тумбы. Его движения были экономичными и точными. Первый раунд проверок закончен. Результаты — отрицательные, но не успокаивающие. — Ты говоришь, как человек, уставший от очень долгого пути. — О, — Хенджин усмехнулся, встречая его взгляд, — Вы даже не представляете, насколько он долгий. Ладно, — махнул он рукой, будто сдаваясь. — Вы хотите стандартное «грешен, батюшка»? Ну, грешен. Всегда врал. Ленился. Завидовал. Ну, там, плохо думал о людях… хотя о некоторых — вполне заслуженно. — Это общие слова. Исповедь требует искренности, а не шаблонов, — парировал аббат, не моргнув глазом. — Понял, хотите конкретики? — Хенджин прищурился. Он не отступил. Интересно, насколько далеко можно зайти? — Ну хорошо. Когда я был маленьким, я молился о велосипеде. Не купили. Потому я понял, что Бог работает по-другому: я украл велосипед и стал молиться о прощении. Уголок рта отца Сонхва дрогнул почти неуловимо. Не улыбка, а профессиональное разочарование. Классическая провокация, направленная на то, чтобы вызвать гнев, вывести из равновесия. Слишком примитивно для того, чтобы он начал подозревать. — Воровство — грех. Признание — начало пути. Хотя в твоём тоне я слышу скорее насмешку над самим понятием пути, чем раскаяние. — Да? А если я не особо раскаиваюсь? Велосипед был классный, — Хенджин откинулся на спинку стула, изучая молодое лицо напротив. Он решил сменить тактику. — Слушайте, а давайте о чём-нибудь светском… Хван вновь окинул помещение цепким взглядом, словно выискивал что-то. И, судя по его удовлетворённой улыбке, он нашёл то, что искал. Священник внутренне напрягся, заранее ожидая очередной выходки их «гостя». И не зря. — Вот, например, жертвоприношения — лучшая иллюстрация того, что в подарке главное внимание. Вряд ли богу нужен мёртвый козёл, но всё равно приятно. Как вам, как новому управленцу, такая трактовка традиций? — Я не управленец. Я хранитель, — спокойно поправил Сонхва, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, но чёткая сталь. — Ты избегаешь сути за стеной цинизма. Зачем? Что ты скрываешь на самом деле? Хенджин замер. Насмешливая маска на мгновение сползла, обнажив что-то бесконечно холодное и древнее, что резко контрастировало с молодостью его визави. Но лишь на миг. — Скрываю? О, отец, мне нечего скрывать! — он приложил руку к сердцу. — Просто я считаю, что грех предаваться унынию! Давайте лучше про чревоугодие! Я обожаю печенье. Можно, я потом за печеньем зайду? Словесный водопад. Уход от темы через гиперболизированную искренность. Не признак одержимости — признак высокого интеллекта и отличного контроля. Опасно. Отец Сонхва слегка нахмурился. Все тесты пройдены. Никаких объективных признаков. Только шестое чувство, натренированное сотнями часов у постелей страждущих, кричало ему, что перед ним — не человек. Но чувство — не доказательство. — Ты будешь оставаться с нами, Хван Хенджин? — вопрос прозвучал как формальность, за которой скрывалось решение. — На пару деньков, если позволите. Пока не… восстановлюсь. — Тогда учти, — Сонхва сложил руки. — Я отвечаю за безопасность этого места. Ты — неизвестная переменная. И я не люблю неизвестных переменных. — Так выгоните меня, — бросил Хенджин с вызовом, но внутренне приготовился к отступлению. — Нет, — тихо ответил аббат. — Если то, от чего ты бежишь, опасно, то выпустить его — безответственно. Ты останешься. Под присмотром. С братом Феликсом. И я буду наблюдать. Внимательно. Любая реальная угроза — и я лично передам тебя в руки тех, кто специализируется на… нестандартных случаях. В Риме. Понятно? Это была не угроза расправой, а холодное обещание сдать его в Конгрегацию Доктрины Веры, в чьих подвалах знали, как разговаривать и с одержимыми, и с тем, кто притворяется людьми. Хенджин медленно кивнул, на мгновение потеряв дар речи. Игра действительно начиналась на высочайшем уровне. — Понятно. А исповедь? — Ты готов сказать мне что-то настоящее? — Извините, отец. Грешен. Врал, ленился, завидовал. Можно идти? Уголок губ Сонхва дрогнул. Он видел, что дно не достигнуто. — Можешь. И передай Феликсу, чтобы шёл готовиться к занятию с детьми. Ты пойдёшь с ним. Хенджин быстро поднялся и у самой двери обернулся, снова надев маску наглеца. — А что, если я им про Содом и Гоморру расскажу? В качестве урока истории? — Тогда твоим послушанием станет мытьё всех туалетов в монастыре. Вручную. Без перчаток, — невозмутимо ответил Сонхва, уже делая пометку в блокноте: «Объект «Х». Признаков одержимости нет. Поведение — провокационно-избегающее. Интеллект высокий. Контроль тотальный. Степень угрозы: не определена. Наблюдать. Привлечь Феликса для мягкого контроля.» Хван фыркнул и вышел. В коридоре его ждал обеспокоенный Феликс. — Ну что? — Всё отлично! — Хенджин хлопнул его по плечу, заставляя вздрогнуть, но теперь его улыбка была чуть напряжённой. — Твой аббат… проницательный тип. Пойдём, ангелок. Только давай без Библии на первое время. Феликс только вздохнул. А в кабинете отец Сонхва подошёл к окну. Он смотрел, как двое шли через двор. Его лицо было серьёзно. Он не знал, что такое Хван Хенджин. Но он был уверен, что это — не человек. И что его появление слишком близко по времени к пропаже Копья. Совпадение? Он перестал верить в совпадения много лет назад, после первого настоящего изгнания. План был прост: держать эту тёмную переменную близко. Наблюдать. Искать слабины. И быть готовым ко всему. Жаль, что сделать это не так просто, как сказать.

***

Ли Феликс. Веснушчатый мальчишка, рождённый в семье ревностной католички и бесчестного политика, представляющего интересы Республики Кореи в посольстве Австралии. С детства в его голову вдалбливали любовь к Богу, приправленную цинизмом и серой моралью. Второе и третье, к сожалению для отца, практически не усвоилось. Мать души не чаяла в своём беловолосом чуде, так напоминающем ей ангела. Она, как и любая домохозяйка, страдала от хронической скуки, но упорно заполняла свободное от домашних дел время чтением священных писаний и прогулками к местному храму. Феликс всегда был её верным спутником, впитывая материнские взгляды на жизнь. Время шло, мальчишка упорно взрослел. Отец, во время своих редких выходных смотрел на своего единственного сына, не веря собственным глазам. — Ты превратила его в чёрт пойми что! — кричал на весь дом мужчина, возвышаясь над хрупкой женщиной, что с вызовом смотрела ему в глаза. — Он не только твой сын! Он носит фамилию Ли! Я собирался сделать его своим преемником! А ты… — от ярости на висках у главы семейства начали выступать вены. — А я воспитала его достойным человеком. Все его помыслы чисты и не запятнаны твоей моралью, — плечи женщины были широко разведены, а подбородок гордо поднят. — Он лучше, чем ты, лучше, чем я. Бог будет оберегать его всю жизнь, потому что он прилежный раб его. — Он слишком наивен, а люди не так добры, как ты себе придумала. Чокнутая фанатичка! — последняя капля терпения, что оставалась у мистера Ли, иссякла. — Я не поддерживаю его решение. Если он действительно это сделает, то пусть считает, что отец отдал душу вашему Богу, — мужчина развернулся и решительно направился в сторону выхода. — Что ты несёшь?! — она поспешила следом, хватая мужа за рукав серого пиджака. — Пусть считает, что у него нет отца. Будто я умер. Потому что мне не нужен такой сын, как он, — слова мужчины больно ранили сердце женщины. Рука, удерживающая мужа, разжалась и безвольной плетью повисла в воздухе. Мистер Ли скрылся за входной дверью, ставя жирную точку в давно назревавшем конфликте. Феликс знал, что подслушивать плохо. Он обязательно попросит у Бога прощение за это в молитве перед сном. Теперь он понял, почему этого делать не стоит. Парень всё это время скрывался в тени лестницы, жадно ловя каждое слово. Он знал, что отец не одобрит, знал его отношение к «слишком» ярой вере своего сына. Но Ликс никогда не думал, что отец решит от него отречься из-за этого. Всю ночь юноша провел в слезах, ища утешение в святом писании и молитвах, которые помогали отвлечься от всё ещё звучавших в ушах речах отца. Молитвы не принесли утешения в ту ночь. Слова отца звенели в ушах громче любых псалмов: «Пусть считает, что у него нет отца. Будто я умер». Каждый раз, когда Феликс закрывал глаза, он видел спину отца, исчезающую за дверью. Навсегда. Он молился не о примирении, а о силе. О силе сделать шаг, который окончательно закроет за ним дверь старой жизни. Утром, с красными от бессонницы глазами, он объявил матери о своём решении уйти в монастырь не где-нибудь, а в Корее, на исторической родине матери. Подальше от Сиднея, от посольских приёмов, от тени отца. Мать не плакала. Она взяла его лицо в свои ладони, её глаза блестели странной смесью скорби и триумфа. — Ты делаешь правильный выбор, сынок. Ты выбираешь вечную жизнь, а не эту тленную мишуру. Он никогда не понимал этого. Бог даст тебе новую семью. Семью во Христе. Она помогла ему собрать чемодан. Один-единственный. И благословила маленькой иконкой Божьей Матери, которую он сжимал в кармане всю долгую дорогу в Инчхон, а затем и в этот тихий монастырь в горах. С тех пор прошло четыре месяца. Четыре месяца попыток заглушить внутреннюю боль бесконечным трудом, службами, заботой о других. И вот теперь, в это утро, после встречи с Хван Хенджином и его кощунственных шуток, старая рана вновь саднила. Слова отца всплывали в памяти с новой силой: «Он слишком наивен, а люди не так добры». Этот странный, циничный, невыносимый Хенджин был живым воплощением той «недоброты» мира, о которой говорил отец. И что же? Феликс должен был проявить к нему христианскую любовь. Это было его послушание. Его испытание.

***

— Так ты, значит, и правда собирался стать послушником? — спросил Феликс, недоверчиво оглядывая Хенджина, который волочил за собой грабли, как будто это была адская кувалда. Их первым послушанием после завтрака и утренней молитвы, на которой, к слову, Хенджин нагло уснул, прислонившись к колонне, и даже не пытался скрыть этого, стала уборка старой листвы в монастырском саду перед предстоящим занятием с детьми. — В какой-то прошлой жизни, — мрачно отозвался Хенджин, ткнув граблями в невинный куст. Длинные пальцы, непривычно изящные для грубой работы, судорожно сжали черенок. — А сейчас я раб на галерах. Твоих галерах, капитан. Ты уверен, что тут нельзя ничего поджечь для ускорения процесса? Чисто в хозяйственных целях. — Абсолютно уверен, — Феликс терпеливо сгрёб кучу листьев в большую плетёную корзину, стараясь не думать о том, как краснел от стыда, когда наставник бросал укоризненные взгляды на его спящего подопечного. — И перестань так говорить. Труд облагораживает. — Облагораживает, говоришь? — Хенджин прислонился к граблям, всем своим видом — от струящейся линии плеч под грубой тканью до высокомерного изгиба бровей — выражая глубочайший скепсис. Его взгляд, тёмный и пристальный, изучающе скользнул по Феликсу. — Ну да, ты — живое тому доказательство. Прямо сияешь благородством. А знаешь, что ещё облагораживает? Хороший коньяк. Или, на худой конец, кофе. У вас тут есть что-нибудь облагораживающее из этого списка? А то я чувствую, как моя сущность требует компенсации за столь раннее и бесполезное, с моей точки зрения, пробуждение. Феликс проигнорировал вопрос, но почувствовал, как по коже пробежали мурашки. В интонации Хенджина, в этой показной небрежности сквозила какая-то странная, глубокая серьёзность. Не зловещая, а скорее усталая и по-детски обидчивая, как у того, кто давно смирился с тем, что его никто не понимает. Послушник мысленно вернулся к его шуткам о прошлом, к этим вспышкам цинизма, за которыми, как ему теперь казалось, пряталась необработанная вовремя рана. «Он ведёт себя как человек, который хочет, чтобы его прогнали. Как будто проверяет границы, проверяет меня… Или просто кричит о помощи так, как умеет», — вдруг подумалось Феликсу. Эта мысль вызвала в нём уже знакомую волну сострадания, смешанного с долгом. Пугающие шутки, странные намёки — всё это становилось в его глазах симптомами, признаками душевной раны, которую нужно исцелить терпением и участием, а не страхом и отторжением. Вера Феликса в победу добра над злом была абсолютной, а потому любые тёмные намёки он инстинктивно сводил к земному, человеческому страданию, которое можно и должно облегчить. — Ты всё время шутишь, — заметил Феликс, продолжая работу. — Это твой способ защититься? Хван замер на секунду. Его взгляд стал настороженным, но лишь на мгновение. Резкая линия скулы напряглась. — О, смотри-ка, наш ангелочек ещё и психолог. Нет, малыш, это не защита. Это нападение. Мир настолько абсурден, что над ним можно только смеяться. Или плакать. А я не люблю плакать. — Мир — творение Божье, — автоматически возразил Феликс. — В нём есть смысл и порядок. — Порядок? — Хенджин фыркнул и широким жестом обвёл монастырские стены, сад, себя и Феликса. Движение вышло странно пластичным, как у танцора, загнанного в лохмотья.— Ты называешь это порядком? Новый послушник метёт листву на святой земле под присмотром другого послушника, который верит, что всё это не просто чья-то дурная шутка? Да тут любой здравомыслящий человек давно бы уже умер со смеху. Или со скуки. Кстати, когда это ваше «интересное» занятие с детворой? Хоть какая-то отмазка от этого героического труда. — После полудня. Отец Сонхва велел привести в порядок этот уголок сада сначала. Дети потом придут сюда же, изучать растения. Так что постарайся не выдёргивать с корнем то, что должно расти. — О, великолепно, — с деланным энтузиазмом воскликнул Хенджин. — Значит, я не просто раб, я — ландшафтный дизайнер при храме. Чувствую, как растёт моя духовность. Прямо из-под граблей. — Я прошу тебя, — голос Феликса дрогнул, и он сам удивился этой слабости. Он отложил грабли и повернулся к Хенджину. — Хотя бы здесь, на этой земле, и перед детьми… постарайся быть… Спокойнее. Не пугай их. Хенджин притих. Он долго смотрел на Феликса, на его искренне озабоченное, уставшее лицо, на россыпь веснушек, проступивших на вспотевшей от утреннего труда коже. Солнечный свет пробивался сквозь листву, отбрасывая золотистые блики на его светлые, взъерошенные от влаги волосы и делая карие глаза почти прозрачными, как тёплый мёд. В этот момент, отбросив всю свою показную ехидну, Хван просто разглядывал его. И черт побери, но Ли Феликс с его наивной серьезностью, этими веснушками и глазами-одуванчиками был… Его типом. Именно тем самым, опасным и абсолютно недоступным типом, который всегда заканчивался проблемами. Такая чистота, такая вера — это был вызов. Самый соблазнительный из возможных. И самый раздражающий. — Пугать детей? Я? — Он наконец оторвался от этого созерцания, подняв брови с преувеличенным непониманием, но в его глазах, теперь уже открыто, мелькнула та самая искорка тёмного любопытства и азарта. — Да я с детства… обожал детей. Такие искренние, такие впечатлительные. На них всё как на чистый лист ложится. Любые идеи. Последняя фраза прозвучала странно двусмысленно. Феликс почувствовал холодок. Почему-то при общении с этим парнем его постоянно одолевает какое-то странное чувство. Свербящая внутри тревога и… Любопытство? — Я серьёзно, Хенджин. — Ладно, ладно, — вздохнул тот, поднимая руки в шутливой капитуляции, но его взгляд всё ещё скользил по лицу Феликса, будто отмечая каждую новую деталь. — Буду тише воды, ниже травы. Пока мы тут. Буду показывать им… какие эти листики зелёные. И какие эти грабли тяжёлые. Хван снова принялся вяло сгребать листья, но теперь в его движениях чувствовалась какая-то новая, хищная энергия. Словно игра только что стала в разы интереснее. — А ты с ними что делаешь? Псалмы зазубриваете? Грехи зародышевые вычитываете? — Мы изучаем мир, созданный Богом, — с достоинством ответил Феликс, начиная заполнять вторую корзину и стараясь не встречаться с этим пристальным, оценивающим взглядом. — Растения, животных, основы доброты и взаимопомощи. Стараюсь… показать им, что есть красота и порядок, даже если вокруг не всё просто. — Красота и порядок, — повторил Хенджин, и в его голосе теперь слышалась не усталая задумчивость, а низкое, заинтересованное звучание. Его глаза снова на мгновение задержались на Феликсе. — Ну что ж, ангелок. Попробуем твой метод. Только, чур, если какой-нибудь сорванец спросит, откуда взялись колючки у розы, я не буду рассказывать правду про одного моего знакомого, который очень обиделся на неосторожное обращение. Феликс не стал спрашивать, что это за «правда». Он лишь покачал головой, чувствуя, как под этим взглядом по спине бегут мурашки. Эта утренняя уборка была не просто прелюдией. Она стала первым этапом какой-то новой, непонятной и тревожной игры, правила которой знал только один из них. И Феликс с ужасом понимал, что он — не игрок, а ставка.

***

Дети пришли после полудня — шумная, разноцветная стайка из десяти человек, от шести до двенадцати лет. Они высыпали в ухоженный сад под присмотром взволнованного Феликса и… Внезапно притихшего, наблюдающего из-под полусонных век Хенджина. Брюнет отложил грабли и теперь сидел на краю каменной клумбы, подперев подбородок рукой, с видом учёного, наблюдающего за интересным, но не особо разумным видом млекопитающих. — Брат Феликс! А кто это? — сразу же спросила девочка лет восьми, тыча пальцем в загадочного нового «монаха». — Это… брат Хенджин, — с лёгкой запинкой представил Феликс, посылая Хвану взгляд, полный мольбы. — Он… поможет нам сегодня. — Привет, детвора, — Хенджин лениво помахал им рукой. Его глаза внезапно заискрились. — Я тут главный по… цветочкам. И листочкам. Занятие началось. Феликс, стараясь не обращать внимания на пронзительный, изучающий взгляд своего подопечного, водил детей от растения к растению, рассказывая о творении Божьем, о пользе трав, о том, как всё в природе гармонично и имеет своё предназначение. Дети слушали с разной степенью интереса. Хенджин молча следовал за группой, и это молчание было настолько неестественным, что Феликса от него бросало в жар. И вот они подошли к кусту садовых лилий. Крупные белые цветки горделиво возвышались на своих стеблях. — А это лилии, — начал Феликс, чувствуя себя на более безопасной почве. — Символ чистоты и… — …непорочного зачатия, если верить традиции, — плавно встроился бархатный голос Хенджина. Все обернулись. Брюнет стоял, скрестив руки на груди, с учтивой, почти профессорской улыбкой. — Хотя, если разобраться в ботанике, тут как раз всё очень даже «порочно» в самом растительном смысле. Весь этот процесс — одно сплошное сладострастие под солнцем. Дети замерли, заинтригованные новой трактовкой. — Брат Хенджин, — тихо, но твёрдо предупредил Феликс. — Что? Я лишь углубляю познания, — невинно возразил Хенджин. Он сделал шаг вперёд и присел на корточки перед детьми, опустившись на их уровень. Его тёмные глаза обвели маленькие лица. — А хотите, расскажу, как на самом деле устроены эти ваши цветочки? Не по скучным книжкам. — Хенджин! — в голосе Феликса прозвучала уже откровенная паника. Но было поздно. Дети, почуяв нечто запретное и увлекательное, закивали. Один мальчик лет десяти выступил вперёд. — А как? — О, это целая драма. Хенджин снизил голос до конфиденциального шёпота, и дети инстинктивно придвинулись ближе. Он аккуратно указал на тычинки и пестик в центре цветка. — Видите эти длинные штучки с пыльцой? Это тычинки. Мужички, так сказать. А эта дама в центре — пестик. И они, скажем так… очень любят друг друга. Просто обожают. Весь сезон они томятся в ожидании, а потом прилетает пчёлка или ветерок, и происходит… встреча. Страстная и очень, очень пыльная. Он сделал паузу, чтобы дети успели осмыслить, а потом добавил с лёгким намёком на конспирацию: — И знаете что? Иногда пчёлка летит не к одному цветку. Она, такая, собирает со всех понемножку. Получается этакая… Растительная вечеринка. Греховное разнообразие, если вдуматься. Несколько старших детей захихикали, до конца не понимая, но чувствуя подвох. Феликс стоял бледный как полотно. — Всё дело в любви. Вернее, в очень тесном знакомстве, — продолжил Хенджин, уже явно получая удовольствие. Он ткнул пальцем в божью коровку на листе. — Видите этих жучков? Они не просто ползают. Они — свахи. Или, если хотите, курьеры плотских утех растительного мира. Берут пыльцу тут, несут её туда… И бац! Через некоторое время вместо цветка — плод. Грехопадение в действии, если вдуматься. Ваш запретный плод в Раю явно был не яблоком, а именно клубничкой. Куда логичнее. Несколько детей захихикали. Феликс был бледен как смерть. Он пытался оттянуть Хенджина за рясу, но тот оказался на удивление проворным. — А вон те скромные цветочки, — Хван указал на невзрачные соцветия какого-то огородного растения, — вообще предпочитают групповые отношения. Ветер разносит их «любовные послания» сразу на все стороны. Никакой верности, чистая страсть и анонимность. Настоящая натуральная социальная сеть для растений. Ваш Бог, я смотрю, большой сторонник… Э-э-э… свободных отношений в природе. Это была уже откровенная, неприкрытая мерзость, облечённая в псевдонаучные термины. В саду повисла шокированная тишина, прерываемая лишь сдавленными смешками самых старших мальчишек, которые что-то уловили в этом похабном подтексте. И тут из-за поворота садовой дорожки появилась высокая, строгая фигура. Отец Сонхва. Он шёл сюда, чтобы проверить, как идёт занятие. Выражение его лица было спокойным, деловым. До того момента, пока его слух не уловил обрывки фразы: «…групповые отношения… свободных отношений в природе…». Аббат замер. Его взгляд скользнул по растерянным и хихикающим детям, по Феликсу, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю, и, наконец, остановился на Хенджине. Тот, поймав его взгляд, лишь ярче улыбнулся и заключил, обращаясь к детям: — Так что запомните, ангелочки. Природа — это не про скучные молитвы. Это про страсть, оплодотворение и сочные плоды греха. Всё как в жизни, только без лицемерия. А теперь, если вы извините… — Хван Хенджин! Голос Пак Сонхва, обычно ровный и глубокий, как озеро, прорезал воздух резким, металлическим ударом. Он прозвучал негромко, но с такой концентрированной, ледяной яростью, что даже дети вздрогнули и отпрянули. Сам аббат, произнеся это, слегка сжал губы — моментальная, почти незаметная реакция на собственную потерю самообладания. Но по-другому он просто не мог в данной ситуации. Виновник его бурной реакции же, напротив, был слишком доволен собой. Увидев, как в глазах аббата вспыхнули не просто гнев, а холодные, праведные молнии, Хенджин медленно, с преувеличенной невинностью поднялся. — Да, ваше преподобие? Мы тут как раз про божественный замысел в растительном мире… — Твое послушание, — Сонхва говорил сквозь зубы, делая неестественную паузу между словами, чтобы вернуть контроль над интонацией, — начинается. Сейчас. В кладовой за трапезной. Все мешки с мукой и крупой — перебрать, пересыпать, проверить на жучков. До утра. Без отдыха. И если я услышу хоть один звук, хоть одно слово, не относящееся к этой работе… — он не договорил, но по его лицу было ясно, что следующее наказание будет куда изобретательнее. Хенджин приложил руку к сердцу в глубоком почтении, но в глазах его плясали победные огоньки. — Как прикажете. Мука — прах земной. Крупа — смирение. Жучки… ну, жучки — это как мелкие грешки, всегда найдутся. Поэтично. — И, не дожидаясь новой вспышки, он развернулся и засеменил прочь, но не к главному зданию, а вглубь сада. Через секунду его силуэт скрылся за высокими кустами сирени. Феликс, дрожа, начал что-то бормотать детям о том, что брат Хенджин пошутил очень неудачно, и не надо ничего запоминать. Дети перешептывались, некоторые хихикали. Сонхва же стоял, смотря в ту сторону, где исчез Хван. Грудь его едва заметно вздымалась. Он мысленно уже составлял список наказаний длиной в целый пергамент. Сомнения всё ещё шевелились на дне сознания — демон? Душевнобольной? Но масштаб и изощрённость провокации перевешивали. Это был не сломленный страдалец. Это был расчётливый разрушитель. И он только что продемонстрировал это с пугающей отчётливостью. «Не так уж и скучно», — промелькнула в голове аббата чужая, наглая мысль, будто подслушанная у того, кто только что сбежал. Он с силой сжал пальцы, почувствовав, как гладкие чётки врезаются в кожу. — Отец настоятель! — раздавшийся голос заставил его резко обернуться. По садовой дорожке к нему почти бежал молодой послушник, в руках которого был сложенный втрое лист плотной бумаги с оттиском сургучной печати. — Простите, что прерываю… — протараторил Ян. — Срочное письмо. Из Рима. Сонхва автоматически взял конверт. Пальцы ощутили непривычную тяжесть дорогой бумаги. Печать — узнаваемая. Официальная корреспонденция из Ватикана. Он мысленно пробежался по календарю — ни отчетов, ни визитов. Странно. Отломив печать, он быстро пробежал глазами по латинскому тексту, отточенному канцелярским языком. И на миг всё остальное — и хихикающие дети, и бледный Феликс — перестало существовать. Его брови резко сдвинулись. В глазах, обычно непроницаемых, вспыхнула острая, чистая ярость.

Инспектор. Официальный визит. Через неделю.

Не страх, а глухое, обжигающее раздражение сжало его горло. Его ум, отточенный в боях с реальными демонами, мгновенно выстроил безупречную логическую цепь. Внезапная проверка. Формально — «плановый аудит состояния дел в монастыре и сохранности вверенных священных артефактов».

Вверенных. Артефактов.

Его взгляд, острый как лезвие, метнулся в сторону главного здания, к запертым дверям пустующей ризницы. Пустующей. Ковчег для Копья Милосердия, которое должно было стать главной святыней его аббатства и высшим знаком доверия к его способностям, так и не прибыло. Его похитили на границе Италии, за сотни миль отсюда. Его, Пак Сонхва, даже не удостоили чести потерять. Ему доверили величайшую реликвию, но не смогли довезти до порога. И теперь, вместо того чтобы дать ему возможность найти Копьё, они присылают бумажную волокиту в лице инспектора.

Слишком уж вовремя. Слишком уж глупо.

Он медленно сложил письмо, его лицо вновь стало каменной маской, но внутри клокотала ярость профессионала, которому мешают работать. Это была не проверка, а абсурд. Его навыки нужны были для поиска, для действия, а не для отчётов перед чиновником, пока настоящее Копьё бог знает где. Возраст? Конечно, его молодость всегда была камнем преткновения. Может, они думают, что он не справится с давлением? Или просто хотят лично убедиться в крахе, который устроили сами, не обеспечив безопасность перевозки? Письмо из Ватикана и появление Хвана Хенджина. Пропавшее Копьё и визит ревизора. Слишком много совпадений. Это не могло быть случайностью. Инспектор ехал констатировать провал, который Сонхва даже не совершал. И, возможно, этот наглый пришелец Хенджин, с его дьявольской эрудицией, был единственной реальной зацепкой в этом бардаке. Он посмотрел на Феликса, всё ещё пытающегося успокоить детей, затем в сторону, куда скрылся Хенджин, и наконец на тяжёлый конверт в своей руке. Раньше он имел дело с тайной. Теперь — с глупостью и потерей времени. Ставкой была уже не только судьба реликвии, но и его авторитет как человека действия в системе, которая предпочитала бесконечные проверки. — Понял, — отрезал он послушнику, и в его голосе прозвучала сталь нетерпения. — Подготовь для гостя келью в восточном крыле. Ту, что подальше от общих помещений. И никому ни слова. Когда послушник скрылся, Сонхва ещё раз посмотрел на конверт. Уголки его грозно поджались. Инспектор из Ватикана. Прекрасно. Пусть приезжает и видит, как его лучший экзорцист и новый аббат вынужден отвлекаться на бумаги, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом — охотой. Работа, как он и подумал, только начиналась. Но теперь она была отягощена бессмысленной помехой. И времени, чтобы обойти эту помеху и докопаться до сути, у него оставалось катастрофически мало.