Ecclesia: Испытание веры от неверного

«Ибо таковые лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид Апостолов Христовых. И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света» 2 Коринфянам 11:13–14

***

Первые, самые тонкие лучи света только намечались на восточном горизонте, разрезая пепельную ткань предрассветного неба. В монастыре Святого Марка царила та густая, насыщенная тишина, что бывает лишь за час до рассвета. Воздух, остывший за ночь, неподвижно висел в коридорах, и даже каменные стены, казалось, дремали. В своей келье, уткнувшись лицом в подушку, безмятежно спал Ли Феликс. Его дыхание было ровным, светлые ресницы лежали на щеках, а уголки губ-бантиков, обычно собранные в выражении лёгкой озабоченности, сейчас были расслаблены. Он спал с глубокой, детской беззаботностью того, чья совесть чиста, а вера — непоколебимый камень, на который можно положить голову. Тишину нарушил едва уловимый звук — не скрип, а скорее шорох, похожий на осторожное движение большого хищника по сырой листве. Дверь в келью приоткрылась беззвучно, впустив длинную, нескладную тень. Хван Хенджин замер на пороге, впитывая темноту расширенными зрачками, будто возвращаясь не с прогулки, а с места преступления. Он двигался с преувеличенной, кошачьей осторожностью, хотя кроме спящего ангела его никто не мог услышать. Его одежда пахла ночной сыростью, пылью дальних закоулков и чем-то третьим — едким, чуждым этому месту. Сделав три неслышных шага, он подобрался к своей койке и уже готов был рухнуть на неё, чтобы раствориться в забытьи, как взгляд его упал на стену. Там, в слабом свете, пробивавшемся из окна, он видел, как ровными рядами по монастырским коридорам висели они. Распятия. Большие и маленькие, деревянные и металлические, с тщательно вырезанными телами Спасителя. В сером предрассветном сумраке они казались не символами веры, а безмолвными стражами, свидетелями. Хенджин замер, потом тяжело, со смыслом выдохнул. Этот звук — сдавленное рычание, смешанное с брезгливой усталостью, — был громче любого стука в ночной тишине. «Ну нет», — прошипело что-то на дне его сознания. «Так не пойдёт. Не могу же я просыпаться под взглядом этого… мазохиста», — медленно, с театральным нежеланием, он поднялся. Его движения в полутьме обрели странную, ритуальную точность. Он подошёл к первой, самой крупной деревянной пластине. Длинные пальцы обхватили верхний конец креста. Щёлк. Тихий, сухой звук гвоздика, выходящего из стены. Крест в его руках повернулся на сто восемьдесят градусов и вернулся на место, но уже вниз головой. Перевёрнутое распятие теперь походило не на орудие казни, а на древний, насмешливый знак. Хенджин кивнул, удовлетворённый. Работа закипела. Он двигался вдоль стен, как садовник, подстригающий ядовитые кусты. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Каждое движение было отточенным, почти медитативным. Он не портил их, не ломал — он просто… поправлял. Приводил в соответствие с тем, как, по его мнению, и должен выглядеть мир. В этом тихом, методичном вандализме была своя философия, своё реверсивное умиротворение. Закончив, он отступил на шаг, окидывая работу взглядом критика. Комната преобразилась. Там, где прежде висели символы страдания и искупления, теперь зияли перевёрнутые анкхи, знаки иного царства. Уголок святой обители стал кабинетом инфернального коллекционера. Только теперь, со спокойной, если не сказать праведной, совестью, он рухнул на свой тюфяк. Но сон, желанный и вязкий, бежал от него. Он ворочался, ловил удобное положение, но каменный холод постели и странная тишина, ставшая лишь громче после его ночной вылазки, не давали погрузиться в забытье. Его взгляд, блуждавший по потолку, невольно соскользнул на соседнюю кровать. На Феликса. В сизом свете зари тот казался нереальным, высеченным из перламутра и теплого воска. Рассыпавшиеся по подушке светлые волосы, тень длинных ресниц на щеке, беззащитная линия шеи, уходящая под грубую ткань рясы… Он спал с абсолютным, возмутительным доверием к миру. И тут в голове Хенджина, тёмной и уставшей, будто открылся люк. Туда хлынули образы. Не сны, а именно мысли — откровенно грязные, мастерски похабные, отточенные веками практики. Он представил, как эти длинные ресницы вздрагивают не от луча солнца, а от чужого дыхания на шее. Как эта безмятежная складка между бровей сморщивается уже не в молитвенном сосредоточении, а в совсем ином, плотском усилии. Как губы, шепчущие псалмы, разжимаются для сдавленного стона, а пальцы, привыкшие складываться для крестного знамения, впиваются в чужие плечи, цепляясь за якорь в бушующем море греха. Мысли текли плавно, похотливо, с художественной детализацией. Он не просто фантазировал — он проектировал падение. Видел, как святость на этом лице трескается, уступая место растерянности, потом стыду, а потом и вовсе чему-то тёмному, сладкому и запретному, что таилось под слоями праведности. Мысли Хенджина, разрастаясь в подробностях, стали слишком реальными, слишком вещественными. Воздух в келье, казалось, сгустился от них, наполнившись запретным электричеством. В собственном теле он ощутил знакомое, глупое и ненужное сейчас тепло, низкое и упрямое возбуждение, которое было не просто физической реакцией, а подтверждением его власти — пусть даже лишь в воображении. Он упивался своими фантазиями во время сна невинного, пока… На соседней кровати что-то изменилось. Ровное дыхание Феликса споткнулось. Его лицо, такое безмятежное секунду назад, исказила тень. Брови сдвинулись, губы задрожали. Он повернулся на бок, сжавшись, будто от холода, которого в келье не было. Потом — ещё один поворот, уже резкий, беспокойный. Одеяло сползло на пол. Тяжёлые, прерывистыми вздохи разрывали тишину. И сквозь них — бормотание. Неясное, гортанное, вырывающееся сквозь сон. Хенджин замер, вся его похотливая задумчивость моментально испарилась, сменившись острым, ледяным любопытством. Что он там такое бормочет? Псалмы? Молитвы? Или… его собственные мысли, эти самые грязные картинки, каким-то немыслимым образом просочились за ширму сна и теперь терзают ангела изнутри? Эта идея была столь порочно восхитительной, что перевешивала всё остальное. Брюнет бесшумно, одним плавным движением сбросил с себя грубое одеяло. Камни пола леденили босые ступни, но он не чувствовал холода. Весь его мир сузился до бормочущего блондина. Как тень, он скользнул к его кровати и опустился на колени рядом, чтобы его дыхание не поднималось сверху, а было на одном уровне. На уровне греха — с уровнем невинности. Хван наклонился, затаив дыхание. Так близко. Он чувствовал исходящее от спящего тепло, улавливал запах простого мыла и чего-то неуловимого, чистого, что сводило с ума. Бормотание стало чуть отчетливей. Феликс выдыхал обрывки слов, перемешанные со стонами:

«не… не могу… это слишком… in nomine Patris… останови… колючки…»

In nomine Patris. Во имя Отца. И «колючки». Абсурдный, испуганный винегрет из молитвы и его, Хенджиновых, недавних шуток про розы. Это было лучше, чем он мог надеяться. — Колючки, ангелок? — прошептал Хенджин, его голос в предрассветной тишине звучал густо и интимно, как признание. — Это я виноват? Прости. Я, может, и забыл упомянуть… они растут, только если очень сильно захотеть. Он наблюдал, как под его шепот сонное бормотание Феликса стихло, сменившись напряжённой, настороженной тишиной. Ресницы блондина дрогнули. И тогда Хенджин, окончательно потерявший берега, медленно, почти не дыша, протянул руку, чтобы отстранить со лба спутавшуюся прядку волос — не из нежности, а чтобы лучше видеть лицо в момент пробуждения, чтобы запечатлеть сам миг вторжения. И в этот самый момент карие глаза Феликса широко распахнулись. Они застигли Хенджина в самой уязвимой позе — на коленях, с замершим в полушаге движением руки. На миг в его тёмных глазах вспыхнула чистая, животная паника, та самая, что заставляет любое существо, пойманное на месте преступления, дёрнуться в испуге. Он резко отпрянул, но не для того, чтобы отбежать. Вместо этого, сделав одно плавное движение, он опустился на край матраса Феликса, как будто так и было задумано. Устраиваясь поудобнее, он прижал руку к груди с преувеличенным драматизмом. — Боже праведный, ангелок, — выдохнул он, и в его голосе звучала лёгкая, искусственная дрожь, прикрытая ехидной сладостью. — Ты меня чуть в мою же вечность не отправил. Сердце едва не остановилось. Хотя, стоп, какое там сердце… В общем, чуть не случился инцидент. Феликс, всё ещё прижавшийся к стене, смотрел на него, не в силах вымолвить слово. Хенджин воспользовался паузой, чтобы с комфортом облокотиться на спинку кровати, вторгаясь в его личное пространство. — Ну нельзя же так, — продолжил он, снизив голос до конфиденциального, почти сочувственного шёпота, в котором, однако, играли острые нотки насмешки. — Ты всю ночь в таком… интересном беспокойстве. То стонешь так, будто не молитву читаешь, а совсем другое произведение шепчешь. То бормочешь: «in nomine Patris… колючки… останови». — Хенджин прищурился, делая театральную паузу. — Страсти-то какие, Феликс, а? Или это не про розы из сада? Я, знаешь ли, начал волноваться. Думал, может, тебе приснилось что-то… жгучее. Греховное. То, о чём даже наш строгий отец Сонхва на исповеди не рассказывают. Ты аж весь вспотел. Он лениво провёл пальцем по краю простыни рядом с ногой Феликса, не дотрагиваясь, но явно обозначая границу, которую только что пересёк. — Так что я не подглядывал, нет. Я, можно сказать, дежурил. На всякий случай. Мало ли — сон такой насыщенный, ещё захлебнёшься в этих… сновидениях. Пришлось подсесть поближе, чтобы расслышать. Для отчёта, так сказать. Хенджин откинул голову и улыбнулся, но улыбка не достигла его глаз, которые холодно и оценивающе изучали каждую микроскопическую реакцию на лице Феликса — испуг, стыд, гнев. Он мастерски превратил свой собственный испуг в наступление, обернув ситуацию так, будто именно Феликс совершил нечто неприличное, а он, Хенджин, лишь жертва обстоятельств и самоотверженный наблюдатель. — Теперь я даже не знаю, что доложить наставнику, — с притворной озабоченностью вздохнул он. — «Отец Сонхва, брат Феликс видит во сне такие подробности, что мне, грешнику, аж не по себе стало». Или просто посоветовать тебе перед сном… охлаждающие молитвы? Слова Хенджина повисли в воздухе, густые и липкие, как паутина. Феликс слушал их сквозь ватную пелену не до конца отступившего сна. Он почувствовал, как жар разливается от шеи к щекам, наливая лицо густым, предательским румянцем. Это был детский, неконтролируемый стыд — не столько от намёков, сколько от того, что его застали в такой уязвимости, увидели беспомощным и бормочущим. Он не мог даже толком вспомнить, что ему снилось, но ощущение чего-то запретного, тёплого и стыдного осталось на коже, как пот. — Я… — его голос сорвался на хриплый, сонный шёпот. Больше слов не было. Вместо ответа Феликс резко, почти судорожно отвернулся к стене, подтянув одеяло к самому подбородку. Он уткнулся лицом в прохладный камень, надеясь, что тьма скроет пунцовые щёки от того пронзительного, всевидящего взгляда. Его спина, напряжённая и прямая, выдавала готовность обороняться, ждать новых колкостей. Но новых слов не последовало. Только короткий, насмешливый хмык. Потом — шорох, мягкий шаг по полу, скрип пружин другой кровати. Феликс, не оборачиваясь, почувствовал, как давление в комнате спало. Хенджин отступил. Укрывшись своим жёстким одеялом, брюнет лежал, уставившись в потолок, где уже начинали таять последние тени ночи. Всё его ехидное веселье испарилось, сменившись сосредоточенной, ледяной мыслью. Он прокручивал в голове последние минуты. Свой испуг. Беспокойство Феликса. Обрывки тех самых слов: «in nomine Patris… колючки…» «Этого не может быть», — отчеканило в его сознании. Его силы были запечатаны. Скручены, зажаты, заперты на тот самый магический замок, который не мог снять даже он сам. Он был пустым сосудом, тенью, способной лишь на слова и жалкие выходки. Влиять на сны? Навязывать образы? Это была привилегия, доступная лишь тому, кто обладал хоть каплей настоящей власти. Но факт, упрямый и неоспоримый, лежал перед ним: Феликс бормотал именно о колючках. О том, о чём Хенджин язвил ему всего несколько дней назад. И бормотал так, будто это было частью его кошмара. Крошечная, почти неосязаемая щель. Трещина в печати? Нет, не так глобально. Скорее… капля. Одна-единственная капля из того океана силы, что была когда-то в его распоряжении. Просочившаяся незаметно, словно само его присутствие, его концентрация на Феликсе, его желание увидеть смятение — сработали как слабейший импульс. Недостаточный, чтобы причинить вред, навязать волю, но… достаточный, чтобы окрасить сон. Чтобы оставить след. Уголки его губ сами собой поползли вверх. Не ехидная усмешка, а тихая, ликующая улыбка открывателя. Он был не совсем беспомощен. Не совсем безоружен. В нём ещё тлела искра. Одна крошечная искра в кромешной тьме его нынешнего состояния. Это меняло всё. Вернее, не всё, но расставляло новые, дразнящие акценты. Его настроение, только что испорченное собственным испугом, стало стремительно выправляться, возвращаясь к привычной, игривой волне. Мир снова стал шахматной доской, а не тюремной камерой. Пусть фигура у него пока одна и очень слабая, но она была его фигурой. Он повернулся на бок, лицом к спине Феликса, всё ещё напряжённо застывшей у стены. — Спи, праведник, — прошептал он уже без ехидцы, но с новым, тёплым и опасным интересом в голосе. — Спи крепко. Теперь я буду следить за твоими снами… гораздо внимательнее. И закрыл глаза, уже строя планы на то, как будет экспериментировать с этой новой, чудесной крохой силы. Утро перестало быть просто утром. Оно стало первым днём интересной игры.

***

Прошло несколько дней. Несколько долгих, насыщенных дней, которые для отца Сонхва, да и для всех жителей монастыря Святого Марка, слились в череду мелких, но отравляющих жизнь происшествий, а для Феликса — в томительное напряжение. После того предрассветного утра, когда он проснулся от своего смутного, беспокоящего сна и обнаружил Хенджина на коленях у своей кровати, что-то изменилось. Феликс не мог выбросить из головы тот момент. Не только наглость и странные намёки, а сам взгляд Хвана в секунду, когда он отпрянул — в нём была не просто насмешка, а что-то голодное, изучающее, как будто Ли стал объектом какого-то чужого, непонятного эксперимента. И последующие дни это только подтверждали. Хенджин творил свой мелкий, назойливый хаос с удвоенной энергией. На следующее утро после того утра из курятника бесследно исчезло полтора десятка самых крупных яиц. Обнаружили пропажу, когда Хенджин, сладко потягиваясь, вышел из сарая для инвентаря, где, по его словам, «медитировал». На его губах блестел странный желтоватый налёт. На прямой вопрос он лишь удивлённо поднял брови: «А разве куры несут яйца специально для того, чтобы их потом выбросить? Я лишь предотвратил пищевое расточительство. Немного… внутри себя». И его взгляд при этом скользнул по Феликсу, словно проверяя реакцию. Затем выяснилось, что за три часа условной «уборки» в том же сарае он успел лишь аккуратно сложить весь инструмент в центре помещения, соорудив из граблей, лопат и вил некое подобие современной инсталляции, отдалённо напоминавшее перевёрнутую пентаграмму. «Это символ гармонии труда и отдыха», — пояснял он отцу Сонхва, который молча смотрел на это творение, медленно перебирая чётки. А Феликс, стоя позади, ловил на себе тяжёлый, заинтересованный взгляд брюнета и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Но самым загадочным и досадным происшествием стало исчезновение партии новеньких, только что доставленных Библий. Два короба, тяжёлых, пахнущих свежей типографской краской, будто растворились в воздухе монастыря. Их искали везде: в кладовых, в церкви, на чердаке. Безуспешно. Хенджин, естественно, был главным подозреваемым, но при обыске его кельи (который Феликс переживал как личное унижение, особенно под пристальным, игривым взглядом «подозреваемого») не нашли ни одной страницы. Только странный, едва уловимый запах серы, который Феликс уже не мог списать на свою нервозность. Утреннюю молитву в четвёртый день пребывания Хван, на удивление, не пропустил. Последние слова отзвучали, растворившись в высоких каменных сводах подобно фимиаму. Монахи засеменили тихо расходясь по своим делам, их мягкие шаги эхом отдавались по коридорам. Феликс собирался было последовать за братией, когда его мягко, но неотвратимо окликнул отец Сонхва. — Брат Феликс, на минутку. Аббат стоял в тени колоннады, его лицо, как всегда, было бесстрастным полотном, но в глазах Феликсу почудилась лёгкая, нехарактерная усталость. — Сегодня вам с братом Чонином предстоит поездка в город, — начал Сонхва, его ровный голос не допускал вопросов. — Нужно продать воск и шерсть от наших овец, а на вырученные средства закупить всё, что в списке. — Он протянул Феликсу свернутый в трубку пергамент. — Расчет и ответственность — на вас. Феликс почтительно склонил голову, принимая поручение как честь. «Дорогу осилит идущий», — тут же пронеслось в его голове. — И, Феликс, — аббат сделал почти незаметную паузу, выбирая слова с хирургической точностью. — Возьмите с собой нашего… нового послушника. Хван Хенджина. Ему будет полезно ознакомиться с хозяйственными делами. Да и… — Сонхва слегка отвел взгляд в сторону, будто разглядывая трещинку в камне. — Свежий воздух и смена обстановки, полагаю, пойдут ему на пользу. За прошедшие дни он, скажем так, успел проявить излишнюю… активность в стенах обители. Лучше, чтобы эта энергия нашла выход за её пределами. Феликс мгновенно всё понял. Те самые перевёрнутые кресты, «случайно» испорченные чернила в скриптории, пропавшие книги и внезапно завявшие цветы у статуи Девы Марии… Мелкие, дразнящие пакости, которые сводили с ума братию, но были слишком незначительны для сурового наказания. Испытание. Ещё одно испытание, посланное ему свыше. Нести свой крест, каким бы ехидным и неприятным он ни был. — Я понимаю, отец. Это моё послушание, — тихо, но твёрдо ответил Феликс, складывая руки. — Постараюсь не подвести. Когда же новость достигла ушей Хван Хенджина, его лицо озарилось такой искренней, почти детской радостью, что на мгновение даже Феликс забыл о своём смущении. — В город? — переспросил демон, и его глаза заискрились, как чёрные бриллианты. — Выпускают на прогулку? О, святой отец, да вы читаете мои мысли! Я уже начал забывать, как выглядят люди, которые не носят рясы и не бормочут «аминь» каждые полчаса. Он уже представлял себе запах настоящего кофе (а не той бурды, что варили в монастырской кухне), шум уличной толкотни, возможность услышать нормальную, сочную брань, а не эти вежливые, пресные беседы. Наконец-то глоток нормальной, грешной, кишащей жизнью реальности. — А деньги кто даст? У вас тут, в святой обители, золотой телец припрятан? Или с небес манна финансовая падает? Мне, кстати, тоже нужны денежки. Срочно. Я, между прочим, практически в чем мать родила хожу. Ряса — дырявая, сандалии — на последнем вздохе, а про нижнее бельё я вообще молчу. Так что либо финансируете экипировку, либо… — он сделал многозначительную паузу, — буду вынужден соблюдать строжайший монашеский аскетизм. Вплоть до полного отсутствия оного. Предупреждаю, сквозняки в церкви злые. Феликс вновь залился румянцем, а отец Сонхва лишь медленно закрыл глаза, будто считая до десяти. — Твои базовые потребности будут удовлетворены в рамках разумного, — сквозь зубы произнес он. — Феликс распоряжается бюджетом. И если я услышу, что хоть одна монета была потрачена не по назначению… кладовые и туалеты монастыря будут знать тебя ближе, чем ты знаешь самого себя. Всю оставшуюся… жизнь. Понятно? — Как божий день! — радостно улыбнулся Хенджин и резко обернулся в сторону менее воодушевлённого послушника. — Не волнуйся, ангелок, — хлопнул он Феликса по плечу, когда они грузили тюки с шерстью на старую монастырскую телегу. — Я буду паинькой. Ну, почти. Я же понимаю, — он понизил голос до конспираторского шёпота, — меня берут не для помощи, а чтобы я тут всем глаза не мозолил. Я не обижаюсь. Я благодарен. Чем дальше от этих… благочестивых стен, тем лучше. Около часа ушло на приготовления к отъезду. Всё это время Хенджин вёл себя как нетерпеливый ребёнок. Он вырывал коробки с товарами из рук других послушников, аргументируя это тем, что справится гораздо быстрее. Наматывал круги вокруг машины и всячески выказывал своё недовольство любым промедлением. Запрыгнув на заднее сиденье старенького, видавшего виды пикапа, Хенджин нервно и нетерпеливо забарабанил длинными пальцами по спинке переднего кресла. Чонин, заняв место за рулём, с каменным лицом включил зажигание, и двигатель ответил надсадным, но уверенным рокотом. Феликс, прижав к груди свёрнутый список, устроился рядом, на пассажирском сиденье, всем видом показывая готовность к строгой миссии. — Поехали, поехали уже, — почти заныл Хенджин, не в силах усидеть на месте. Его взгляд жадно ловил мелькающие за окном монастырские строения. — Кофе. Хотя бы один глоток настоящего, черного, как грех, кофе. И люди. Обычные люди, в джинсах, в цветных кофтах, которые говорят о чём-то, кроме урожая и спасения души. Когда пикап, наконец, вырулил за ворота и каменные стены поплыли за окном, становясь всё меньше, Хенджин обернулся, чтобы бросить на них последний взгляд. Но это был не взгляд тоски. Это был взгляд на временно побежденную тюрьму. В его улыбке, отражённой в стекле, читалось чистое, ненасытное предвкушение. Предвкушение маленького, личного карнавала посреди чужого, грешного, такого живого мира. А Феликс, гладя свёрток со списком, молился про себя, чтобы это «испытание» в городе, полном суетных соблазнов, не обернулось для его неугомонного подопечного — а значит, и для него — настоящим крушением всех монастырских устоев.

***

Основные закупки были сделаны, последним пунктом значился книжный магазин. Небольшая лавка пахла бумагой и стариной. Пока брат Чонин договаривался о доставке тяжелых коробок с книгами и постельным бельём к машине, Феликс скрупулезно сверял список, выбирая детские издания с яркими, добрыми картинками. Хенджин бродил между стеллажами, поначалу скучающе покручивая в руках сборник стихов, но вдруг его внимание привлекла книга в дальнем, полутемном углу. Небольшая, в мягкой обложке, с абстрактным, но откровенно чувственным изображением на обложке. Заголовок был на английском: «The Art of Temptation: A Modern Guide». Интерес озарил его лицо. Он взял книгу, быстро пролистал, и низкий, довольный смешок вырвался у него из груди. Подозвав Феликса жестом, он показал ему открытую страницу, где среди текста мелькали довольно двусмысленные фразы. — Смотри-ка, ангелок, какое познавательное чтиво. Не думал, что в таком богом забытом городишке найдётся что-то столь… вдохновляющее. Феликс, заглянув через его плечо, ахнул и отпрянул, как от огня. По его лицу и шее разлился густой, алый румянец. — Убери это немедленно! Это… это неприлично! — Неприлично? — Хенджин притворно удивился. — Просто современная литература. Английская. Кстати, я заметил, ты щёлкаешь английские надписи на этикетках, как орешки. И покраснел ты, только когда прочитал, а не когда увидел картинку. Значит, понял. Откуда такие познания, наш скромный послушник? В монастырской школе только латынь и корейский учат. Феликс замер, пойманный врасплох. Он потупил взгляд, нервно перебирая край своей рясы. — Я… Я из Австралии. Сидней, — тихо выдохнул он, словно делая признание. — Моя мать — кореянка, отец… работал в посольстве. Английский для меня… как родной. Хенджин замер, и книга в его руках утратила свою привлекательность. Его тёмные, обычно насмешливые глаза теперь стали внимательными и изучающими. — Австралия? Сидней? — он протянул слова, будто пробуя их на вкус. — Пляжи, барбекю, кенгуру… и ты променял это всё на каменные стены, утренние молитвы и скрипучие кровати? Папа-дипломат, должно быть, был в восторге. Горькая тень скользнула по лицу Феликса. Он отвернулся, делая вид, что снова изучает полку с детскими книгами. — Пути Господни неисповедимы. Здесь мой дом теперь. — Я уже слышал это от тебя. Пути Господни… — Хенджин тихо повторил, и в его голосе впервые не было насмешки. Было что-то другое — холодное любопытство, почти клинический интерес. — Или путь от чего-то? Или от кого-то? Папочка не одобрил твой выбор, ангелок? Слишком… Чистое для его грязного мира дипломатии чадо получилось? — Не называй меня так! — Феликс резко обернулся, его глаза блеснули болью и гневом. — И не говори о том, чего не знаешь! — О, но я отлично читаю между строк, — Хенджин сделал шаг ближе, понизив голос. Пространство между стеллажами вдруг стало тесным, насыщенным. — По твоему лицу, когда ты говоришь об отце. По этой наигранной, вымученной святости, которая должна заткнуть дыру внутри. Ты не сюда пришёл, Феликс. Ты оттуда сбежал. И теперь пытаешься доказать всем, и особенно себе, что твой побег был не трусостью, а… призванием. Феликс задыхался. Эти слова били прямо в цель, в самую незащищённую рану. Он хотел закричать, возразить, но в горле стоял ком. Воздух между ними внезапно стал густым, обжигающим. Блондин почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от чего-то более примитивного и опасного. — Ты… ты ничего не понимаешь, — прошептал он, и голос его сорвался, выдав слабость. — Напротив, — тихо парировал Хенджин. Он сделал незаметный шаг вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между ними в тесном проходе между стеллажами. Теперь Феликс чувствовал исходящее от него тепло и улавливал едва слышный, насмешливый выдох. — Я понимаю как никто другой. Бегство. Выбор убежища, которое кажется самым безопасным, — его бархатный голос опустился до интимного шёпота, предназначенного только для Феликса. — Ошибки, которые совершаешь, думая, что прячешься от одних проблем, а натыкаешься на другие… куда более увлекательные. Взгляд Хенджина скользнул по его губам, затем снова встретился с его глазами. В этой «мягкости» была ледяная, исследующая глубина, которая заставляла сердце биться чаще. Феликс замер, парализованный неожиданностью этого вторжения и странным, стыдным любопытством. Медленно, давая ему время отпрянуть, Хенджин взял из его ослабевших рук «Искусство искушения». Его пальцы ненадолго коснулись кожи Феликса — прикосновение было лёгким, как случайное, но обжигающе осознанным. Затем демон протянул ему взамен детскую сказку. — Вот, возьми. Это больше тебе подходит. Пока что. Воздух в узком проходе между стеллажами стал густым, как сироп. Феликс чувствовал, как его тайна, это сырое, незажившее место в душе, выставлена на всеобщее обозрение под холодным, аналитическим взглядом. Страх и гнев боролись в нем с парализующим стыдом. Он не мог говорить об этом. Не здесь. Не с ним. Собрав всю остаточную волю в кулак, Феликс заставил себя поднять взгляд. Он не отступил, а, наоборот, сделал крошечный, почти незаметный шаг навстречу, нарушая привычную динамику их общения. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но лишенным прежней дрожи. — Ты так мастерски копаешься в чужой жизни, — сказал он, и в его карих глазах вспыхнул неожиданный огонёк вызова. — Как будто знаешь в этом толк. В бегстве. В сокрытии. Так кто же ты на самом деле, Хван Хенджин? Откуда пришёл? И от чего ты бежишь, раз оказался здесь, среди «скрипучих кроватей и утренних молитв»? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Феликс ждал привычной насмешки, уклончивой шутки, язвительного комментария. Но не этого. Хенджин замер. Всё его игривое, провокационное выражение лица вдруг сгладилось, уступив место абсолютной, ледяной серьёзности. Он отступил на полшага, будто давая пространство для своего ответа, и его тёмные глаза, всегда такие живые и насмешливые, стали непроницаемыми, как глубокие колодцы. — Я не бежал, — произнес он тихо, и его бархатный голос приобрёл металлический, звенящий оттенок. — Меня низвергли и не единожды. Но даже в низвержении есть своя иерархия. Он выпрямился во весь рост, и в тесном пространстве книжной лавки его фигура вдруг показалась Феликсу несоразмерно огромной, заполняющей собой всё. — Я — один из Семи. Князь. Мой престол — не здесь. Он стоит в чертогах из чёрного обсидиана на севере Джиннестана, где реки текут расплавленным свинцом, а воздух выжигает лёгкие у тех, кто дышит. Под моим началом — восемьдесят легионов. Не людей. Призрачных душ, пепла былых желаний и несбывшихся грехов. Они — моя армия, моя музыка, мой улей. Он говорил абсолютно спокойно, без пафоса, как учёный, констатирующий факты. В его словах не было ни хвастовства, ни сумасшествия. Была лишь холодная, неоспоримая уверенность. — Меня называют Ярким Пламенем. Или… — его губы тронула едва заметная, безрадостная усмешка, — Самой Яркой Спичкой Зла. Иронично, да? Пламя, которое освещает путь в бездну. Спичка, от которой может вспыхнуть всё. Именно так. Не тиран, не чудовище из сказок. Скорее… катализатор. Искра. Та, что показывает истинную природу вещей. Чаще всего — горючую. Феликс слушал, заворожённый и ошеломлённый. Его разум кричал, что это бред, очередная изощрённая провокация, театр одного актёра. Но что-то в тоне Хенджина, в этой леденящей, абсолютной убеждённости, заставляло кровь стынуть в жилах. Это не было похоже на ложь. Это было похоже на… исповедь чудовища. — Ты… ты сумасшедший, — выдохнул Феликс, но в его голосе не было силы. — Возможно, — согласился Хенджин, не моргнув. — Но безумие — часто лишь иное название для правды, которую не могут вместить ваши маленькие, человеческие миры. Ты спрашиваешь, от чего я здесь. Мой дворец из обсидиана сейчас далеко. Мои легионы рассеяны. А я… я здесь, Феликс. Торчу с тобой в этой пыльной лавке. И это — самая интересная загадка из всех, не находишь? Он снова сделал шаг вперёд, и теперь его серьёзность растаяла, сменившись знакомой, опасной игривостью, но в глубине глаз всё ещё тлели угли того ледяного огня, о котором он только что говорил. — Так что не сравнивай наше «бегство», ангелок. Ты сбежал от папы-дипломата и мира барбекю. Меня же… сослали. Но даже спичка, — он щёлкнул пальцами прямо перед лицом Феликса, не касаясь его, — может устроить неплохой пожар и в четырёх каменных стенах. Особенно если найдёт что-то сухое и готовое вспыхнуть. Именно в этот момент раздалось тихое, нарочито громкое покашливание. Брат Чонин стоял в конце прохода, его лицо было невозмутимым, но присутствие ощущалось как ушат ледяной воды. Феликс дёрнулся, словно от удара током, вырванный из гипнотического транса этим абсурдным, жутким монологом. Его взгляд метнулся от абсолютно спокойного лица Хенджина к суровому лицу Чонина. Реальность с грохотом обрушилась обратно. — Готово, — голос Чонина прозвучал плоским, разграничивающим реальность ударом. — Все коробки погружены. Можно ехать. Феликс, не в силах вымолвить ни слова, кивнул и почти бегом устремился к выходу. На этот раз он бежал не только от неловкой близости, а от чего-то гораздо более чудовищного и необъяснимого. Слова «восемьдесят легионов», «обсидиановый дворец», «Самая Яркая Спичка Зла» горели у него в мозгу, смешиваясь с болью от разоблачённого прошлого. А Хван Хенджин, поставив на полку «Искусство искушения», медленно последовал за ним. На его губах играла странная улыбка — не торжествующая, а скорее задумчивая. Он сказал правду. Самую настоящую. И в этом был самый изощрённый розыгрыш из всех возможных — сказать правду, в которую никто никогда не поверит. Это давало невероятную, пьянящую свободу. И открывало новые, увлекательные возможности для игры с тем, кто сейчас бежал от него, заливаясь румянцем стыда и непонимания. Обратная дорога прошла в гробовом молчании. Хван не ныл, не язвил. Он смотрел в окно на проплывающие поля, а уголок его рта был тронут странной, задумчивой усмешкой. Феликс же сидел, сжимая в руках купленные книги, но не видел их. Он видел насмешливые, проницательные глаза Хенджина и слышал его слова, которые звенели в ушах громче, чем все проповеди отца Сонхва. Он сбежал. Это была правда. Но он никогда не думал, что кто-то сможет разглядеть это с первого взгляда. И уж тем более — этот насмешливый, несносный, странный человек, который, казалось, видел его насквозь. В этом была новая, незнакомая опасность. Хуже, чем кощунство. Хуже, чем кража яиц. Это было вторжение в самые потаённые, самые больные уголки его души. И самое ужасное, что Феликс, вопреки всему, чувствовал не только страх, но и жгучее, запретное любопытство. Кто этот человек на самом деле? И что он намерен делать с этой украденной у него правдой? Когда пикап, подпрыгивая на ухабах, въехал в монастырские ворота, отец Сонхва уже ждал их на крыльце. Его взгляд сразу же нашёл Хенджина, а затем перешел на бледное, рассеянное лицо Феликса. Аббат ничего не сказал. Но в его тёмных, всевидящих глазах мелькнуло понимание. Поездка, которую он задумал как испытание и отвлечение, принесла не только продукты и книги. Она принесла новые, куда более сложные вопросы. А Хван Хенджин, спрыгнув с кузова, легко взвалил себе на плечи тяжеленный короб с книгами, которым с трудом управлялись бы двое послушников. Он прошёл мимо аббата, и на мгновение их взгляды встретились. — Задание выполнено, отец, — с почти что искренней почтительностью сказал демон. — Ни одной монеты не пропало. Если не считать инвестиций в мое скромное нижнее бельё. Теперь, надеюсь, сквозняки в вашей часовне будут пугать только грешников, а не моё непотребное естество. И, не дожидаясь ответа, он зашагал в сторону склада, оставляя за собой шлейф недоумения, раздражения и той самой, непереносимой для святого места, разрушительной искренности, которая опаснее любого открытого богохульства.

***

Тишина в церкви была особенной, густой и тягучей, как церковное масло. Она не давила, а обволакивала, наполняя пространство между каменными плитами пола и выбеленными сводами. В этой тишине даже шорох переворачиваемого пергамента звучал как событие. Феликс сидел на скамье у алтаря, склонившись над древним фолиантом. Его губы шевелились беззвучно, а затем, для лучшего запоминания, он начинал тихо, на пол-голоса, проговаривать строки из Послания к Римлянам: — «…Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю…» С другого конца скамьи, растянувшись во всю длину и подперев голову рукой, Хван Хенджин издал громкий, нарочито скучающий вздох. Не открывая глаз, он закончил фразу, его голос, низкий и ленивый, гулко разнесся под сводами: — «…Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех». Далее, миленький, далее. Там про «бедного человека» всё такое душераздирающее». Феликс вздрогнул и поднял голову. Его карие глаза, расширенные удивлением, уставились на брюнета. — Ты… ты знаешь Послания? — От слова «наизусть», — не открывая глаз, пробормотал Хенджин. — Ну, в некотором смысле. Слушать одно и то же из века в век — сам заскучаешь. Ты на седьмой главе застрял. Самый сочный кусок про внутренний раздор. Перелистывай уже. Ошеломленный Феликс медленно перевернул тяжелую страницу. Он снова начал читать, уже тише, с опаской: — «…Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе…» — «Потому что желание добра есть во мне…», — тут же подхватил Хенджин, будто цитируя надоевшую рекламу, — «…но чтобы сделать оное, не нахожу. Доброе, которое хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю». Всё, хватит. У меня от этой драмы уже зубы ноют. Сплошная неразрешимость. Он наконец открыл глаза и повернул голову к Феликсу. В его взгляде не было ни набожности, ни даже уважения к тексту — лишь плотоядное любопытство и скука. — Удивлён? Змеи в раю тоже Писания знали. Лучше многих благочестивых. Это, знаешь ли, обязательный минимум для эффективной работы. Феликс, покраснев от намека, опустил глаза на книгу. Он пытался сосредоточиться, но тишину начал рвать новый звук — настойчивый, раздражающий шелест. Хенджин запустил руку в карман своей поношенной рясы и извлек горсть ярких фантиков. Один за другим он начинал их мять, разглаживать, складывать в жалкие самолетики и отправлять в плавание по каменному полу. Шуршание целлофана в священной тишине звучало кощунственно громко. — Перестань, — тихо, но твердо сказал Феликс, не отрываясь от книги. — Что перестать? Освоение нового материала? Это, между прочим, современное искусство. Инсталляция «Грех сладости в доме умерщвления плоти». Конфетки-то были ничего, клубничные. Украденные, конечно, что придает им особый, пикантный вкус. Хочешь? Осталась карамелька, — он протянул липкий, замусоленный фантик в сторону Феликса. Тот лишь отодвинулся, лицо его стало строгим. — Ты украл? — Я экстернализировал. Перераспределил ресурсы. Лавочник был таким толстым, прямо-таки воплощение чревоугодия. Я просто немного… облегчил его ношу. Духовно так. Феликс зажмурился, пытаясь вернуться к тексту, но слова расплывались перед глазами. Шуршание не прекращалось. Потом оно стихло, сменившись тишиной, которая была еще хуже — напряженной и зловещей. Феликс чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. — Ладно, ладно, оставим тебя с твоим внутренним конфликтом, — наконец произнес Хенджин, и в его голосе зазвучала сладкая, опасная игривость. — Давай лучше о конфликте внешнем. Или о тайном. Ты вообще не задавался вопросом, для кого мы сегодня с таким азартом закупались? — О чём ты, — не отрывая глаз от строк, поинтересовался Ли. — Мышиную возню с воском и шерстью я понимаю, — начал Хенджин, приподнимаясь на локте. Его глаза, только что затуманенные скукой, теперь блестели холодным, аналитическим блеском, резко контрастируя с расслабленной позой. — Но давай-ка сложим пазл, ангелок. Сегодняшний список, — он начал загибать длинные, изящные пальцы: — Во-первых, не грубое полотно для ряс, а постельное бельё из египетского хлопка. Набор. Во-вторых, не наша обычная бурда, а органические консервы, фермерские сыры, трюфельное масло, плитки шоколада ручной работы и, конечно, пачка того самого чая «Эрл Грей». В-третьих, — его губы растянулись в усмешке. — Новые полотенца с вензелем обители, электрическая грелка, портативный увлажнитель воздуха, набор дорогой косметики для ванной и… — он сделал драматическую паузу, — …большой, в позолоченной багетной раме, портрет Его Святейшества. Последнее, я уверен, будет висеть в приёмной. Это не для миссии в горные селения. Это для приёма очень конкретной персоны. Из очень конкретного места. В голове Хенджина, пока он говорил, проносились обрывки наблюдений. Молчаливая, сосредоточенная напряженность, с которой брат Чонин выбирал сыр в гастрономе. Брат Чонин — высокий, с спортивным, подтянутым телосложением, коротко стриженными темными волосами и внимательным, всё пропускающим через себя взглядом. И в этой сосредоточенности, в резком, отрывистом кивке продавцу, в том, как он держал спину — прямой, почти по-военному, — было что-то… щемяще знакомое. Не так, будто они знакомы. Хенджин был уверен — он этого человека не знал. Но силуэт, угол поворота головы, эта сдержанная мощь в плечах… это была тень другого. Кого-то из давно забытого, стертого прошлого. Ощущение было мимолетным и досадным, как назойливая мушка. Он отмахнулся от него — игра уставшего от монастырской тоски воображения. — Отец Сонхва упоминал… — начал было Феликс, но голос его звучал неуверенно. — Он упомянул ровным счетом ничего, — перебил Хенджин, его бархатный голос стал резче. — Он отдал приказ сквозь зубы, будто ему предложили проглотить ёжика. А Чонин… — Хенджин на секунду запнулся, его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он вновь пытался поймать ускользающий образ. — Чонин вёл себя так, будто мы не продукты покупаем, а материалы для обезвреживания бомбы. Секрет. И секрет не из разряда «спрятали бродягу». Это пахнет высокопоставленной официальщиной. Очень срочной и очень нервной. Он скользнул со скамьи и подошел к Феликсу, опускаясь на корточки рядом с ним. Его движения были бесшумными и плавными. Шепот стал густым, интимным, заполняя пространство между ними. — Дай угадай. Восточный флигель не просто прибирают — там моют окна профессиональным клинером, пахнет новой краской и полиролью для мебели? Из кладовой вынесли весь старый хлам и заказали вывоз? А в кабинете отца Сонхва третьего дня горел свет до полуночи — наводили порядок в бумагах? Феликс молчал. Его большие карие глаза, обычно такие ясные, были полны тревожного понимания. Он лишь медленно кивнул, светлые пряди волос упали на лоб. — Вот видишь, — торжествующе, но без прежней ехидцы, протянул Хенджин. В его тоне звучала холодная убежденность сыщика. — У нас будет инспекция. Не местный батюшка, нет. Кто-то из самого сердца системы. Кто-то, перед кем наш суровый и невозмутимый отец Сонхва дёргается, как первокурсник на экзамене. Кто-то, для кого нужна не молитва, а грелка, увлажнитель и лояльность в золочёной раме, — он наклонился ещё ближе, и Феликс почувствовал исходящее от него напряжение. — И наш добрый аббат, мужчина в самом расцвете сил и, несомненно, амбиций, лихорадочно готовит парадный фасад. Я почти чувствую запах не ладана, а пота карьеристического страха. Самого пикантного сорта. — Молчи! — вырвалось у Феликса, но в его протесте уже не было прежней силы, лишь смятение. Он вскочил, книга грохнула на пол. — Ты всё искажаешь! Это может быть важный духовный гость, визит… — Духовный гость из ватиканской канцелярии, который оценивает мягкость постельного белья и качество шоколада, — парировал Хенджин, вставая во весь рост. Он был выше Феликса, и сейчас его фигура казалась доминирующей. Насмешка вернулась, заостренная, как лезвие. — О, я вижу варианты. Ревизор, ищущий признаки финансовых нарушений между строк наших бухгалтерских книг. Эмиссар, проверяющий благонадёжность и дисциплину. Или, — его тёмные глаза сузились, — чиновник, который решает, достоин ли наш отец Сонхва повышения. Перевод в какую-нибудь тёплую, престижную епархию подальше от этих сырых камней. И наш аббат, как рачительный менеджер, демонстрирует эффективность: овцы стрижены, счета в порядке, а идеологическая верность — вот она, в раме. Он шагнул ближе, нарушая личное пространство, и его слова снова обрели вес приказа. — Давай узнаем правду. Сегодня ночью. Восточный флигель. Там уже сейчас, я уверен, пахнет не святостью, а свежей краской и бытовой химией. Мы просто оценим масштаб приготовлений. Увидим, какие документы лежат на столе для показательных отчетов. — Это безумие! Подглядывать… — Это просвещение, — перебил его Хенджин, и в его голосе не было ни капли игривости, только ледяная, разоблачающая прямота. — Увидеть, как куётся карьера под сенью креста. Это в тысячу раз поучительнее твоих псалмов. Или ты боишься убедиться, что твоё святилище — всего лишь одна из ячеек в огромной бюрократической паутине? Что даже здесь правят те же законы: страх, амбиция и желание угодить начальству? Он произнёс это без привычной ядовитой нежности. Это был холодный диагноз. И он бил в самую суть. — Я не пойду, — прошептал Феликс, но трещина в его голосе разрослась до пропасти. Он говорил это себе, пытаясь уцепиться за остатки уверенности. Хенджин улыбнулся. Широко, ослепительно, но в этой улыбке не было тепла — лишь предвкушение охоты на самую крупную дичь в монастыре: на неприкрытую правду. — Конечно, не пойдёшь. Ты же веришь в святость иерархии. А я… я удовлетворю своё любопытство. И завтра за завтраком, — он уже отходил к выходу, оборачиваясь для последнего, точного удара, — расскажу тебе, какого именно канонического права касается пыль на столе нашего аббата и насколько дорогим какао угощают высоких гостей в нашем монастыре. Чтобы ты знал, в каком театре играешь. Спокойной ночи, праведник. Спи с мыслью о… визитах свыше. И, насвистывая отрывок какой-то мрачной, современной мелодии, диссонирующей с тишиной храма, он вышел. Феликс остался один в гулкой, внезапно чужеродной тишине. Гул в его ушах теперь состоял не из вопросов о распутстве, а из куда более тяжёлых, взрослых сомнений о власти, лицемерии и системе, в которую он так свято верил. Книга, лежащая на холодном каменном полу, казалась ему вдруг просто одним из многих реквизитов в том самом флигеле, что готовился к важной, показной проверке.

***

Камень пола въедался в колени ледяной болью. Феликс стоял на них, сцепив пальцы в тугой, почти судорожный узел. Шепот его в ночной тишине кельи звучал как отчаянный, сбивчивый шорох: — И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого… Он уже во искушении. Он и есть искушение, идущее сейчас по тёмному коридору. Образ вспыхнул ярко и нестерпимо: высокий, гибкий силуэт Хенджина, крадущийся в сизых лунных полосах, его насмешливый профиль, повёрнутый к запретному флигелю. Феликс попытался вдавить эти картины обратно в темноту, но они вырывались наружу, смешиваясь со словами молитвы. — Господи, вразуми раба Твоего Хенджина… исцели его раны… направь его стопы… Молиться за него было все равно что пытаться наполнить водой решето. Слова утекали, не встречая ничего, кроме ощущения пустоты, которую этот человек носил в себе, словно броню. Феликс представлял себе душу — израненную, озлобленную, закованную в лёд, — но каждый раз этот образ расплывался, уступая место реальности: острый взгляд, язвительная улыбка, абсолютное, пугающее отсутствие страха. Он молился за призрак, за конструкцию, которую сам же и создал, чтобы было за что зацепиться. Бессмысленное занятие — молиться за того, у кого, кажется, и души-то нет. Только дыра насквозь, свистящая сквозняком цинизма. От этой мысли его бросило в дрожь. Внутренний конфликт не бушевал — он рвал его на части тихо и методично. Разум послушника кричал о долге: подняться, пойти, остановить. Сейчас. Пока не совершена непоправимая глупость. Страх и какая-то тёмная, притягательная нить удерживали его на месте: А что, если он узнает что-то такое, что и тебе стоит знать? Что, если правда важнее правил? И чувство личной, почти мистической ответственности, которое зародилось в тот миг, когда аббат сказал: «Он твоё послушание». Эта мысль жгла сильнее всего: он в ответе. Не монастырь, не Сонхва — он. Он впустил этот хаос в свою жизнь, позволил тем словам в книжном магазине зацепиться за душу. Теперь это его крест. Но он бездействовал. Молился. И от этого бездействия по телу разливалась тягучая, позорная слабость. Внезапно, сквозь гул в ушах, он уловил реальный звук. Не скрип половиц в отдалении — а тихий, чёткий щелчок. Как будто приоткрыли и тут же прикрыли дверь в дальнем конце коридора. Возможно, это было воображение, натянутое как струна. Но для Феликса это прозвучало как выстрел. Его тело среагировало раньше сознания. Он вскочил на ноги так резко, что закружилась голова. Колени онемели, пронзительная боль пронзила суставы, но он её не чувствовал. Всё внутри замерло, а потом перевернулось. Нет. Нет, так нельзя. Мысли прояснились в одно мгновение, ледяной волной смывая сомнения. Это не про выбор между доносом и молчанием. Это не про страх перед наказанием Хенджина или гневом аббата. Это про него самого. Про Ли Феликса. Если он сейчас останется здесь, на тёплом полу своей кельи, прячась за словами молитвы, пока другой совершает безумство — он потеряет что-то гораздо более важное, чем покой. Он потеряет право называть себя тем, кто пытается нести свет. Он предаст не устав, а своё собственное, едва нащупанное предназначение. Быть может, именно для этого Господь и послал ему этого невыносимого, бессмысленного человека — не для испытания терпения, а для проверки решимости. Чтобы заставить не молиться о ком-то, а действовать ради кого-то. Даже если этот «кто-то» — демон во плоти, не желающий спасения. Он не думал больше. Он двинулся. Дверь кельи открылась беззвучно. Коридор тонул в глубокой, синей тьме, разбиваемой лишь бледными квадратами лунного света от редких окон. Холодный воздух обжёг лицо. Феликс, не давая страху снова сковать члены, шагнул вперёд. Его босые ноги бесшумно скользили по камню. Он не крался, как Хенджин — он шёл с странной, новой для себя прямотой, почти не скрываясь. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин звенел в крови, но в голове была пугающая ясность. Его маршрут лежал не к келье аббата. И не обратно, в мнимую безопасность. Он направлялся к восточному флигелю. Чтобы остановить. Чтобы встать на пути. Не ради спасения репутации монастыря, а потому что это было единственное, что он должен был сделать. Его личное, немыслимое предназначение в эту ночь — не дать Хван Хенджину окончательно сорваться в пропасть, даже если тому этого больше всего на свете хотелось. Он повернул за угол, и в конце длинного перехода увидел приоткрытую тяжёлую дверь, ведущую в старую, нежилую часть здания. Из щели лился мрак, казавшийся гуще окружающей темноты. Там. Феликс сделал последний глубокий вдох, сжимая влажные от пота ладони. В его обычно мягких глазах вспыхнул огонь решимости, смешанной со страхом. Он переступил порог, исчезнув в чёрном зеве проема, навстречу последствиям своего выбора и тому, кого он, против всей логики, считал своей ношей, своей ошибкой и — в самый этот миг — своей единственной настоящей миссией.

***

Тьма в восточном флигеле была не просто отсутствием света, а неким густым, почти осязаемым веществом. В неё, как нож в масло, входила высокая, гибкая фигура Хван Хенджина. Он двигался бесшумно, не потому что применял сверхъестественные способности (они, увы, были под надежным замком), а из врождённой, кошачьей грации и многолетней — очень многолетней — практики проникновения туда, куда не звали. Его настрой был решительным и ехидным. Хван жаждал найти не просто намёки, а неопровержимые, сочные доказательства лицемерия отца Сонхва. Маленькие грязные секретики святого отца. Мысль о том, что аббат был экзорцистом, вызывала у него лишь саркастическую усмешку. «Экзорцист. Как зубной врач, только для незваных гостей в чужой душе. Мило. Жаль, пациент перед тобой — не просто гость. Он бывший владелец квартиры. Правда, сейчас без права голоса и с отключёнными коммуникациями», — эта мысль придавала его поискам особый, острый шик. Комната, приготовленная для загадочного «гостя», оказалась образцом монастырского пиара. Всё, что они везли из города, лежало и стояло на своих местах: сатиновое бельё, чай «Эрл Грей», даже портрет папы в позолоченной раме смотрел с немым, папским одобрением. Хенджин, скривив губы, поклонился портрету. — Рад, что вам здесь нравится, ваше святейшество. Надеюсь, оценка будет положительной. Больше ничего. Ни бумажек, ни намёков, ни случайно забытого дневника с признаниями «ах, как же я устал от этой святости». Сплошная показуха. Разочарование начало закипать в нём, кислое и бесплодное. И тогда он почувствовал. Не ушами, не носом. Кожей. Слово «зуд» было бы слишком вульгарно, но что-то близкое. Слабая, но настойчивая вибрация, идущая из глубин главного здания. Не та скучная, размазанная волна, что исходила от молитвенного зала, а нечто сфокусированное, плотное, почти звонкое. Его внутренний компас, веками настроенный на подобные частоты, дёрнулся. Азарт, который начал было гаснуть, вспыхнул с новой, жадной силой. «Вот это уже ближе к делу», — подумал он. Он позволил этому странному «зову» вести себя, как пьяный — на огонёк. Он пришёл к тяжелой, непрезентабельной дубовой двери, за которой, по слухам, находилась пустующая ризница. Дверь была заперта на солидный амбарный замок. Хенджин почти расстрогался. Наконец-то хоть какое-то уважение к безопасности! Он с почти нежностью достал из-под рясы (в которой были предусмотрительно сделаны глубокие карманы) ломик, «одолженный» у садовника. Работа заняла несколько минут, наполненных скрипом, приглушённым ворчанием и одним очень креативным ругательством на арамейском. Замок сдался с мелодичным щелчком. Хенджин замер, прислушиваясь. Тишина. Только его собственное, уже не вполне коронованное, сердце стучало где-то в районе гортани от предвкушения. Он толкнул дверь. Та отворилась с длинным, театральным скрипом, достойным дешёвой готической драмы. Внутри пахло не сыростью и мышами, а воском, ладаном, старостью и чем-то острым, электрическим — словно после грозы. Свет фонарика выхватил из мрака не пыльный склад хлама, а сокровищницу. Или, с точки зрения Хенджина, — чрезвычайно интересный арсенал. «Пустующая» ризница была забита под самый потолок. На грубых полках, в бархатных футлярах, на каменных выступах лежали, стояли и висели предметы, от которых у любого верующего захватило бы дух, а у Хенджина… заискрились глаза холодным, расчётливым интересом. Там была чаша из тёмного, почти чёрного дерева, от которой слезились глаза, стоило на ней задержать взгляд. Старый, истрескавшийся медальон, от которого веяло таким холодом, что в воздухе висело лёгкое марево. Посох, покрытый резьбой, изображавшей сцены невыразимых мучений. «Банальщина», — фыркнул Хенджин и его взгляд зацепился за пару изящных кинжалов. Рукояти из пожелтевшей слоновой кости, серебряные клинки, испещрённые тончайшей гравировкой молитв на латыни. Он медленно протянул руку к одному из кинжалов. Кончики его пальцев, не касаясь металла, ощутили лёгкое, неприятное покалывание, словно от статического электричества. Брюнет всё же взял его за рукоять. По руке пробежала судорога, слабая, но отчётливая, будто инструмент пытался вырваться из рук недостойного. На лице Хенджина расцвела широкая, неподдельно восхищённая улыбка. — Ого-го, — прошептал он в гробовой тишине сокровищницы. — Папочка Сонхва припрятал не детские игрушки. Он собрал целую коллекцию против меня и моих… бывших коллег. Как трогательно. Хван повертел кинжал в руках, изучая гравировку. Его собственные силы были скованы, запечатаны, сведены к умению язвить и воровать конфеты. Но тут… тут лежала чужая сила. Законсервированная, заточенная в предметы святости и веры. Опасная для него? Ещё как. Но потенциально полезная. Как граната в руках того, у кого отобрали пушку. При должной изворотливости и полном отсутствии благоразумия ей можно было много чего… устроить. Мысль зажглась в его голове, яркая и дерзкая. Парень осторожно положил кинжал обратно, но взгляд его стал цепким, хозяйским. Хенджин осматривал сокровищницу уже не как любопытный взломщик, а как генерал, оценивающий трофейный арсенал. «Так-так, пастор, — мысленно обратился он к отсутствующему аббату. — У тебя есть секретик. И, кажется, теперь он отчасти… мой». Азарт той ночи обрёл новый, куда более вкусный и опасный оттенок. С чувством нового хозяина коллекции, Хенджин двинулся дальше в глубину помещения, отодвигая паутину, которая цеплялась за его рясу с неуместной фамильярностью. И тут он замер. В самом углу, на каменном постаменте, стоял ящик. Не деревянный сундук и не ларец. Скорее, массивный ковчег из темного, почти черного металла, покрытого сложной чеканкой — не кресты и ангелы, а какие-то спирали, переплетения и древние, стершиеся от времени символы. Но дело было не в его виде. От него исходил жар. Не физическое тепло, способное обжечь кожу. А тяжёлый, властный жар силы. Он витал в воздухе над ковчегом, искажая свет фонарика, наполняя пространство густым, почти звучным гулом, который чувствовался костями. Это было что-то невероятно мощное, важное и… безумно желанное. Такое ощущение возникало на уровне инстинкта, древнего и забытого. Эта штука пахла такой значимостью, что за неё, Хенджин знал наверняка, готовы были перегрызть глотки и в Преисподней, и в самых высших эшелонах Рая. Уровень — как у того самого Копья Милосердия, которое он, будучи в ином статусе и с иными возможностями, ловко «изъял» из-под носа у целой гильдии демонических «ценителей». И именно из-за той проделки он вынужден был затеряться в этой богом забытой обители. Зарыться, как таракан в щель, под сень крестов, которые теперь висели в его келье вверх ногами. Не из смирения и не из-за проигрыша — а по холодному, личному расчёту. Пока его демоническая сущность спала под печатью, его не могли выследить по энергетическому следу те самые «ценители», жаждавшие заполучить Копьё обратно и вырвать его, Хенджина, на куски за дерзость. Монастырь был идеальным камуфляжем. Самая яркая спичка Зла задула себя, чтобы не светить в темноте, где рыскали голодные конкуренты. «Недостойны, — пронеслось в его голове, пока он медленно присаживался на корточки перед ковчегом, завороженный. Его глаза горели алчным, голодным блеском. — Только не этот сопляк должен владеть такой мощью. А я… а я просто посмотрю». Он почти физически ощущал, как печати на его собственной сущности истончаются, дрожа от близости артефакта. Возможно, это ключ. Или оружие. Или просто батарейка космического масштаба. Рука его, почти без сознательного приказа, потянулась вперёд, чтобы коснуться замысловатого замка на ковчеге. Пальцы уже чувствовали покалывание, предвкушая контакт с чистой, необузданной силой, которая могла бы стать его билетом обратно, его козырем, его… — Хван! Голос ворвался в гулкую тишину как обухом по голове. Он был сдавленным, запыхавшимся, полным чистого, неподдельного ужаса. Хенджин дёрнулся так, что чуть не опрокинулся на спину. Он резко обернулся, сердце на миг упало куда-то в пятки, но не от страха быть пойманным, а от яростной досады, что его прервали в самый пиковый момент. В проёме двери, очерченный слабым светом из коридора, стоял Феликс. Его светлые волосы были всклокочены, лицо смертельно бледно, а на щеках горели яркие пятна от бега и паники. Грубая ряса запачкана в пыли, вероятно, от падения в темноте. Он буквально ловил ртом воздух, и его огромные карие глаза были прикованы сначала к Хенджину, а потом — к черному ковчегу за его спиной. В них читалось не просто нарушение устава. Читался кошмар. — Что… что ты натворил? — выдохнул Феликс, и его голос сорвался. — Ты проник сюда? Ты… ты взломал дверь в Хранилище артефактов? Сюда нет входа даже отцу Сонхва без особого дозволения! Хенджин медленно, с преувеличенным спокойствием поднялся, отступив на шаг от ковчега, но не закрывая его собой. На его лице играла привычная маска насмешки, но в глазах ещё плясали отблески недавней алчности. — О, смотри-ка, праведник присоединился к вечеринке. А я думал, ты молишься. Видимо, молитвы были не очень убедительны, раз ты здесь. — Ты должен немедленно уйти! — Феликс сделал шаг вперёд, его руки дрожали. — Это не просто комната, Хенджин! Здесь хранятся… я даже не знаю что! Вещи, которые нельзя трогать! Ты уже совершил одно преступление, пробравшись во флигель, а сейчас… — его взгляд снова скользнул за спину брюнета, к источнику того странного жара, и он побледнел ещё больше, — …ты лезешь туда, куда не следует соваться даже в мыслях! — Преступление? — Хенджин притворно-обиженно поднял брови. — Я проводил инспекцию. Оценку готовности к приёму высокого гостя. И, знаешь, нашел серьёзные недочёты в системе безопасности. Например, этот ящик, — он кивнул в сторону ковчега, не оборачиваясь, — стоит без присмотра. Опасная халатность. — Не смей! — голос Феликса окреп от отчаяния. Он больше не выглядел испуганным кроликом. Он выглядел как человек, стоящий на краю пропасти и понимающий, что должен удержать от падения другого, даже если тому этого не надо. — Ты не понимаешь, что это! Ты не понимаешь, какие силы тут заключены! Ты… ты как ребёнок со спичками в пороховом погребе! «О. Он действительно боится. Не за себя. За меня? Или за то, что я могу выпустить на волю? Любопытно», — подумал Хенджин с ледяным интересом, глядя на него. Внезапно Феликс выпрямился. Его лицо стало странно отрешенным, почти суровым. — Выйди отсюда. Сейчас же. Или… или я позову отца Сонхва, — это была пустая угроза, и они оба это знали. Крик Феликса разнёсся бы по всему спящему монастырю. Но в его глазах горела решимость. Готовность этот крик издать. Хенджин замер, оценивая ситуацию. Алчный зуд от близости артефакта ещё дребезжал в костях, но холодный расчёт брал верх. Он проиграл этот раунд. Явно, громко и в присутствии свидетеля. Он тяжело вздохнул, с театральным сожалением разводя руками. — Ну что ж… Если ангельский хор настаивает. Не хочу портить тебе статистику спасённых душ. Она и так, подозреваю, близка к нулю. Он бросил последний, долгий, полный невысказанных обещаний взгляд на черный ковчег, а затем, с преувеличенной небрежностью, направился к выходу. Проходя мимо замершего Феликса, он наклонился к его уху и прошептал с ледяной вежливостью: — Но запомни, ангелок. Ты сегодня не спас ни меня, ни свою обитель. Ты всего лишь… отсрочил интересную беседу. Спокойной ночи. Попробуй помолиться за сохранность своего секретного погреба. Хотя, — он усмехнулся, уже выходя в коридор, — судя по замку, твоему Богу явно есть над чем поработать. Феликс не ответил. Он стоял, прислонившись к косяку двери, глядя в темноту, где мерцало зловещее сияние забытых святынь. Долг был исполнен. Глупость остановлена. Но ужасное чувство, что он только что закрыл дверь не перед шалостью, а перед надвигающейся бурей, не отпускало его. А в ушах, громче всего, звенели не слова угрозы, а тот самый шёпот: «Ты всего лишь отсрочил».

***

Серая, бессонная муть раннего утра затянула монастырь, как влажный саван. Феликс чувствовал каждую минуту этой ночи, проведённой в напряжённом ожидании. Он лежал, уставившись в потолок, слушая каждый шорох, каждый скрип — не вернётся ли? Не появится ли с очередной ехидной усмешкой и рассказом о том, что он ещё натворил? Но коридоры молчали. На утренней молитве его взгляд метаясь по рядам, безуспешно искал знакомую высокую фигуру, обычно так вызывающе разваливающуюся на лавке. «Проспал», — попытался убедить себя Феликс, но комок тревоги в горле не рассасывался. К завтраку Хенджин тоже не соизволил явиться. Его отсутствие стало заметным, как пропавшая икона. Братья перешёптывались, кося взгляды на пустое место. Сам отец Сонхва, проходя мимо, остановил Феликса ледяным вопросом: — Брат Феликс. Где наш новый послушник? — Я… не видел его с ночи, отец, — выдохнул Феликс, чувствуя, как жгучий стыд заливает его щёки. Он был его соглядатаем, его крестом. И упустил. И теперь этот «демон» в человеческом обличье мог быть где угодно и творить что угодно. Поиски стали отчаянными. Феликс обежал все привычные укрытия: чердак, кладовую у пекарни, дальний уголок библиотеки. В голове проносились кошмарные картинки: Хенджин, взломавший сейф в аббатстве; Хенджин, рисующий похабные фрески в часовне; Хенджин, наконец-то прикоснувшийся к тому чёрному ящику и обратившийся в пепел или, что хуже, выпустивший нечто… Отчаявшись, он почти бегом направился в дальний уголок сада, где они несколько дней назад подметали листву, и Хван тогда язвил, что «райский сад явно нуждался в ландшафтном дизайнере с хорошим вкусом к хаосу». В глубине, за розами, виднелся старый сарай для инвентаря. И оттуда доносились звуки. Не крики ужаса и не грохот падающих полок. А сдавленное, довольное хихиканье. И… негромкий, старческий смешок? Феликс, затаив дыхание, приоткрыл дверь. Картина, открывшаяся ему, на мгновение выбила из головы все тревожные сценарии. В луче пыльного света, падающего из слухового окна, на двух перевёрнутых вёдрах восседали две фигуры. С одной стороны — старый садовник брат Иоаким, морщинистый, как печёное яблоко, с седой щетиной и живыми, хитрыми глазами. С другой — Хван Хенджин. Он был жив, невредим и выглядел превосходно. На его губах играла беззаботная улыбка, а в длинных пальцах он зажал толстую, неказистую, явно самокрученную сигару, от которой валил густой, сладковато-терпкий дым, отнюдь не похожий на табачный. — …и потому, почтеннейший, — говорил Хенджин, показывая сигару, — главное — правильная пропитка. Несколько капель святой воды в смесь для крепости духа, щепотка ладана для аромата, и, конечно, базис — местные травы, которые наш добрый отец аббат клеймит «сорными». Они-то и дают этот… возвышенный эффект просветления. Брат Иоаким, держа свою подобную «сигару», одобрительно крякнул и затянулся, выпустив кольцо дыма. — Уж и не знаю насчёт просветления, сынок, а голова лёгкая стала, будто сорок лет с плеч сняло. Грех, грех… — Абсолютно, — с искренним энтузиазмом согласился Хенджин. — Самый что ни на есть сладкий грех. Намного интереснее, чем жевать безвкусные травинки и молиться о урожае капусты, который всё равно сожрут черви. Мы же, по сути, просто ускоряем цикл… реинкарнации этих растений. Из сорняка — в дым, из дыма — в лёгкую голову. Это почти буддизм, если вдуматься. В этот момент Феликс, не в силах сдержаться, распахнул дверь полностью. — Ты… ты здесь! — вырвалось у него, и в голосе смешались облегчение и полное недоумение. Хенджин медленно повернул голову. Увидев Феликса, он широко улыбнулся, будто встретил старого приятеля на пикнике. — Ангелок! Присоединяйся к нашему скромному симпозиуму ботаников-экспериментаторов. Брат Иоаким просто гений народной селекции. — Все тебя ищут! Отец Сонхва! — почти закричал Феликс, игнорируя приглашение. — Я думал… я не знал, что думать! После прошлой ночи… — Ах, после прошлой ночи, — перебил его Хенджин, и его глаза блеснули знакомым колючим огоньком. Он сделал томную затяжку и выдохнул дым колечками в сторону Феликса. — Ну ты же обломал мне весь кайф, ангелок. Вот я и вынужден был получать его таким… альтернативным способом. Безопасным для всеобщей монастырской сохранности, так сказать. Не благодари. Феликс побагровел. Он подозревал, что под «кайфом» Хенджин имеет в виду не просто запретное любопытство, а нечто связанное с тем ящиком. И эта развязность, это вот всё… было невыносимо. — Ты куришь какую-то… дрянь с братом Иоакимом, пока вся обитель в панике?! — «Дрянь»? — оскорбился садовник, кашлянув. — Это лечебный сбор, юноша! От радикулита и мрачных мыслей! — Совершенно верно, — кивнул брюнет. — Мы тут практикуем фитотерапию и теологический диспут. Например, вот вопрос: если бог всё создал, то и эти травы тоже, верно? Значит, их курение — не грех, а способ познания творения через… внутренний пожар. Немного кощунственно, но очень познавательно. В этот момент сзади Феликса раздался ледяной, ровный голос, от которого у брата Иоакима сигара выпала из пальцев. — Познавательно. На пороге сарая, заслоняя свет, стоял отец Сонхва. Его лицо было подобно высеченной из гранита маске, но в глазах бушевала настоящая буря. Взгляд его скользнул по притихшему, виновато опустившему голову садовнику, по дымящемуся на полу «лекарству», и наконец уставился в Хенджина. Тот, впрочем, лишь медленно, с вызовом затушил свою сигару о железное ведро. — Отец! Как раз о вас. Мы тут обсуждали теологический парадокс творения и… — Молчать. Одно слово, произнесённое без повышения тона, заставило замолчать даже Хенджина. Аббат медленно вошёл внутрь. Воздух стал густым, как перед грозой. — Брат Иоаким. Вам восемьдесят лет. Слишком быстро вы нашли общий язык с этим… — взгляд Пака на миг приобрёл несвойственную ему ярость. — …созданием, чья полезность сравнима разве что с трещиной в монастырской стене — лишь пропускает сквозняк и портит вид. Да и каким образом, — аббат брезгливо осмотрел окружение. — На почве порчи монастырского имущества и… этого, — он брезгливо махнул рукой в сторону окурка. — Отец, он сказал, что это от радикулита… — начал было старик. — Вам — неделя уборки выгребных ям вместо работы в саду, — отрезал Сонхва. — А вам, — его взгляд, как шило, вонзился в Хенджина, — надоело испытывать моё милосердие. Вы не просто нарушаете устав. Вы разлагаете дисциплину, как плесень. — Но я же делился опытом, отец! Культурный обмен! — Хенджин приподнял брови с видом невинной жертвы. — Ваш «обмен» закончится там, где начинается настоящая тишина и труд, — сказал аббат, и в его голосе прозвучало холодное, почти зловещее удовлетворение. — С завтрашнего утра и до тех пор, пока я не решу иначе, вашим послушанием будет… копирование вручную. «О подражании Христу» Фомы Кемпийского. Весь текст. Чернилами и пером. Без единой ошибки, без единой помарки. В келье. Без права выходить без сопровождения. Может, хоть буквы, складываясь в слова о смирении, чему-то вас научат. На лице Хенджина впервые за день мелькнуло неподдельное, почти детское отвращение. Перевернуть кресты — весело. Украсть яйца — забавно. Но часами переписывать нуднейший средневековый трактат о смирении… — Но это… это же пытка! — вырвалось у него. — Нет, — ледяным тоном поправил аббат. — Это воспитание. И если я найду ещё одну «самокрутку» или услышу ещё одну вашу богохульную шутку — вы будете переписывать его на латыни. Понятно? Хенджин, стиснув зубы, кивнул. Победа в этом раунде была безоговорочно за аббатом. Что-то слишком часто Хван начал проигрывать всем вокруг. Это ему совершенно не нравилось. — Феликс, — Сонхва повернулся к блондину. — Отведите его в келью. И принесите ему пергамент, перья и чернила. Начало воспитания — сейчас. С этими словами он развернулся и вышел, уводя за собой ошеломлённого брата Иоакима. Феликс и Хенджин остались одни в пропахшем дымом сарае. Хенджин тяжело вздохнул, глядя на закрытую дверь. — «О подражании Христу», — с отвращением процитировал он. — Идиотская книжонка. Ну что, ангелок, доволен? Спаситель человечества снова восторжествовал. Отведёшь меня в мою новую темницу? Феликс молчал. Глядя на этого человека — «разжалованного князя», закурившего траву с восьмидесятилетним монахом, своего рода гения по части пакостей, теперь обречённого на скучнейшую каторгу, — он чувствовал не торжество, а странную, глухую усталость. И предчувствие, что даже переписывая в тысячный раз о смирении, Хван Хенджин найдёт способ устроить ад если не вокруг, то уж точно — у себя в голове и не только.