requiem for a dead butterfly

Алёна не знает, как справиться с депрессией. Зато депрессия

знает, как справиться с Алёной.

      10 февраля 2021, 02:45.              Олег просыпается посреди ночи, привычно бросает взгляд на вторую половину кровати, но Алёны не видит. Хмурится, выглядывая в коридор, и выдыхает чуть спокойнее: на кухне горит приглушенно подсветка. В последние недели Матвеевой совсем худо стало. Она почти не ест, мало спит или просыпается ночью от кошмаров. Таким, как они, обычные сны не снятся, но с Алёной система, видимо, дает сбой. Потому что все, из того, что Аленка рассказывала ему, кажется настоящей херней. В картинках, что ей мерещатся, нет никакой логики, связи, её не видит даже Олег.              Алёна постукивает ногтями, залипая в экран ноутбука. Взгляд поднимает на него тяжелый, уставший. И у Шепса сердце сжимается до состояния атома. У Матвеевой явные проблемы, и его поддержка уже вряд ли ей поможет, как бы он не старался, как бы из шкуры вон не лез. Алёне уже похуй, потому что она свыклась. Привыкла к этому состоянию, к бессоннице, к отсутствию аппетита, к невозможности выбраться из этой пучины. И Олегу по-настоящему жаль. Жаль за свои слова, за то, что не видел, как она окуналась в это болото по новой. Жаль, что не уследил, а ведь должен был, черт возьми! И все, что он теперь может, следить за тем, как его звездочка потухает. Нет, она не взорвется сверхновой. Шепс чувствует: она на финальной прямой.              — Тебе снова не спится? — спрашивает он хрипло. Алена с головы наушники стаскивает, смотрит взглядом побитого щенка. — Кошмары?       — Угу…       — Идем, — говорит он как-то чересчур громко да уверенно. И руку протягивает. Матвеева смотрит с недоверием, но вкладывает исхудавшую ладонь в его — широкую и горячую. — Горячий душ поможет немного расслабиться, — в ванную её одну теперь пускает редко. Боится. Что вены вскроет или просто захлебнется. Почему-то больше ему не кажется, что Алена не способна на такой грех, как лишение себя жизни. Алена все больше похожа на того, кто ждет нужного момента.       За ним идет с явной неохотой. Под воду ей хочется меньше всего. Она в целом с трудом принимает душ и умывается по утрам. С трудом заправляет постель и убирается в квартире. С таким же трудом старается готовить, чтобы Олег запомнил хоть что-то хорошее рядом с ней. С трудом расчесывает волосы два раза в день (в последнюю неделю этим и вовсе занимается Олег — слишком много и с особой жестокостью она выдирает себя клочья волос). С таким же трудом ходит в туалет для справления нужды. Она с трудом поднимается с кровати, черт дери. Ей просто хочется умереть прям сейчас, не выжидать особого дня. Не заканчивать все, что хотела. Она хочет исчезнуть. Рассыпаться звездной пылью, и все.       Олег включает свет в ванной, открывает вентиль, настраивая воду. Почти что кипяток, но Алёнке такая нравится. И звоночек в голове снова во всю трубит: такая ванная — почти что самоповреждение. Только этот вид не оставляет шрамов, он оставляет проходящие пятна и удовлетворение. Но поделать Шепс ничего не может. Если ей комфортно хотя бы так немного забываться, то пусть. Олег, стиснув зубы, перетерпит. И кипяток, льющийся на руки, и желание встряхнуть Алену за плечи с криком «что ж ты творишь?». Ради своей девочки он перетерпит.       Алёна раздеваться не спешит, только смотрит на отражение собственное придирчиво. Олег выдыхает неслышно, но его горячее дыхание Матвеева ощущает затылком. Он мягко касается её острых плеч, медленно опуская тонкие лямки домашней майки вместе с висящей мешком кроп-зипкой. Смотрит на неё в зеркале. Внимательно, но с такой нежностью и любовью, что у теперь у Алёны сердце сжимается. И ей вдруг думается: «а может ну её, смерть? может, все образуется?» И змея где-то из-под ванной вылазит. Стягивается на шее насмешливо с немым вопросом: «Что, сдаться решила? Слабачка».       — Кого ты видишь?       — Я вижу самую красивую девушку в мире.       Алена оборачивается, поворачивается всем телом, позволяя стянуть с неё кофту. Смотрит на него, ожидая подвоха. Ну же, скажи, что она жалкая. Что скелет, обтянутый кожей. Скажи же это, Шепс. Ты ведь об этом думаешь? Но Олег думает не об этом. Олег думает о том, что позволил этому случится. Позволил ей исхудать, позволил упасть в ебаную трясину снова, позволил ослабеть. Олег думает о том, что это его вина. И думает о том, как бы её из болота вытянуть. Не осталось поблизости ни единой веточки, которая могла бы помочь. Которую можно было бы закинуть. Остается только рука. Дрожащая, ослабшая. Потому что Олег их двоих на поверхности ещё держит. Старается держать.       Матвеева раздевается, опускаясь в горячую воду, вздрагивает, когда Шепс включает шланг и поливает спину, когда проводит пальцами по выпирающему позвоночнику. Когда касается острых плеч. Она вздрагивает от его касаний, потому что каждое из них наполнено такой любовью, что Алёна всерьез задумывается жить дальше. И не страшна ей смерть, что уже в квартире таится, но жаль становится. Олег, Диму. Она ведь еще недавно так упорно твердила, что они справятся. Что же случилось теперь? Алена сама с трудом понимает. Любовь Олега? Факт, что у Димы никогда не будет кого-то, ближе неё? Чушь какая-то…       — Знаешь, Алёнк, я переживаю за тебя.       — Знаю, — звучит в ответ сухо.       Десять минут спустя Олег кутает её в теплое махровое полотенце и подхватывает на руки, несет в ещё прохладную постель. В лоб целует. Точно покойника. И идет на кухню. Алёна с трудом выпутывается из полотенца и одеяла, которым Шепс её зачем-то укутал. Надевает чистое белье, пижаму. И снова кутается в одеяло. Теперь от холода да гуляющего по полу сквозняку. Разглядывает стену перед собой, бросает взгляд в окно, откуда светит фонарь. Где-то люди возвращаются с поздней работы, или гуляют в компании друзей — вдалеке слышна музыка. Алёна думает о том, что хотела бы также, а подсознание посмеивается. Если хочешь, так почему сидишь, сложа лапки? Почему же ты ничего для этого не делаешь?       Олег возвращается спустя минут десять со стаканом теплого молока. Без пенки, но сладкого — с медом. Алёна греет замерзшие пальцы о стекло, смотрит на Олега с любовью, пока он включает приглушенный свет от RGB-ленты. Алена делает глоток молока, желудок предательски урчит, еды требует. Но Матвеевой хотя бы молоко переварить, она уже не помнит толком, когда ела нормально. Не чаем питалась, не кофе с энергетиками, на батончиками протеиновыми, а нормально. Олег не помнит и подавно — не сразу заметил ведь, черт возьми.       Он усаживается на кровать, притягивая Алёнку к себе ближе, осторожно, чтобы горячим молоком не обожглась. А Матвеева льнет под бок, подобно коту, молоко тихо пьет. И Олегу о многом хочется спросить, но язык толком не поворачивается. Он словно костенеет. Шепс сам сидит так, будто трость проглотил — с расправленными плечами, гордо почти. И тысячу и один вопрос в голове прокручивает, как на заевшей старой пластинке.       — Может, стоит перенести запись?       — Нет, — качает головой, убирая молоко на тумбу. — Лучше расскажи мне сказку.       Олег опешивает. Сказку? Он и не помнит-то их уже толком. Хотя… кажется, Алёна любила в детстве «Снежную королеву». И строчки в голове складываются по памяти сами собой.       — Что ж, начнем? — неуверенно говорит он, ощущая, как Алена под боком в комочек сворачивается. — Когда мы дойдем до конца, мы будет знать больше, чем сейчас. Не так ли? Так вот история первая: о зеркале и его осколках…       — Снежная королева? — Алёна встрепенулась, и на секунду в её глаза мельтешит какой-то отблеск немого счастья. Шепс вздрагивает, опуская на неё взгляд.       — Да… ты вроде говорила, что любила, когда Дима тебе её читал в детстве, — осторожно кивает он, а у Алёны щемит в сердце с новой силой. Он запомнил такую мелочь, и кажется, только ради этого стоит жить. — Если хочешь, я вспомню другую…       — Нет, нет, — качает головой Матвеева, снова укладываясь под бок. — Я хочу эту. Просто удивительно, что ты её запомнил.       Олег молчит, не спешит продолжать рассказ. Её удивило, что он запомнил? С чего бы? Олег всегда помнит и принимает во внимание все, что она говорит. Кроме, разве что, разговоров о самоубийстве. Да только и их он теперь анализирует едва не ежеминутно. Качает головой, пытаясь отбросить мысли. Собирается с силами, чтобы вспомнить историю во всех мельчайших деталях.       — Жил в те времена тролль злой, и это был сам по себе дьявол. В один из вечеров у него было прекрасное настроение, ведь он смастерил зеркало, что обладало прекрасным свойством. Все доброе и прекрасное в нем, отражаясь в нем, практически полностью исчезало, а все плохое и безобразное, наоборот, особенно сильно в глаза бросалось…       Алёна засыпает на середине. Она не ворочается под боком, дыхание её ровное и размеренное. Она спит без снотворного, потому что голос Олега — лучше любого успокоительного. Она спит спокойно, ей ничего не снится, она не подрывается через пятнадцать минут с криком ужаса от очередного кошмара. Она просто спит, как должен спать любой здоровый человек. Проблема в том, что Алёна не здорова. Алёна по-настоящему больна. Глубокая депрессия, которая черт знает откуда снова вылезла, не лечится. Это лишь купируется таблетками, делая из неё настоящего овоща. Олег давно замечать стал, что с каждым днем она все менее активна. Да только что ему с того, если Алёна — ходячий труп? Не дай бог станет по-настоящему мертвой.       Этой ночью Алёна спит спокойно, да. Но этой ночью не спит Олег.