requiem for a dead butterfly

— Так значит, депрессия — это место?

— Да. Иногда люди живут там годами.

      21 февраля 2021, 17:22.       Алёна лежит. Безвольной куклой, раскинув руки в стороны, разглядывая идеально выкрашенный потолок. Книга рядом лежит страницами вниз. Матвеева уже давненько силится роман этот дочитать. Мрачный, готический — Алёнка такие только и читает. Или, правильнее сказать, читала? Сейчас у неё едва ли хватает сил на существование. Не говоря о базовых вещах. Олегу приходится с ней тяжело. Но он терпит. Терпит, потому что верит: её ещё можно спасти. Верит, хотя уже слышит дыхание смерти, что в затылок дышит. Но не ему — Алёне. А Матвеева, кажись, только и ждет, когда к ней костлявые руки протянутся.       Только он ещё не знает, не догадывается даже, что совсем скоро Алёна с разбега в объятия гроба ляжет. Алёна умрет уже этой весной. У неё не будет лета, у неё не будет осени с вырезанием тыкв, у неё не будет зимы с выбором подарков, и до следующего года она не доживет. Алёна не хочет, все просто — и этим можно все сказать. Матвеева просто не хочет. Жить. Существовать. Мучаться. Эгоистично? Плевать. Дима с Олегом вытерпят, а вот она вряд ли. Смерть в углу комнаты хохочет, дергает её руки за ниточки, заставляя потянуться к потолку.       Свет закатного солнца рассеивается сквозь исхудавшие пальцы. Красиво. И это единственное сейчас, что заставляет её вымученно улыбнуться. Признаться, она никогда не любила природу. Не наблюдала за рассветами и закатами, считая это лишь пустой тратой времени. Не глядела на маленькие фонарики-звезды на черном полотне Вселенной. Не ходила в походы и не любила леса. Алёна была городской девчонкой, которой нравился смог производств, выхлопы машин, муравейники, которые она всегда называла человечниками. Да, черт возьми, Алёна не любит природу до сих пор, но лежа сейчас без сил в спальне, разглядывая закатные лучи, она чувствует, как сливается с ними. С этим явлением. Матвеева ощущает уединение.       Телефон на тумбочке тихо вибрирует. Алёна смотрит вяло в сторону, вскидывает брови. Звонит Дима. Забавно даже. Она не помнит толком, когда в последний раз с ним общалась. А ведь не так раньше всё было. Раньше, всего каких-то несчастных шесть месяцев назад, они могли трещать без умолку по видео-звонку. Дима показывал ей Китай, рассказывал о местных преданиях и легендах, о культуре. Алёна же трещала об испытаниях, о том, какой Олег душка и о том, что ей лучше. Да, тогда она могла сказать, что ей лучше. Не нормально, а по-настоящему хорошо. И что же сейчас? Алёна не знает, о чем с ним говорить, Алёна не рада звонку. Но трубку снимает.       — Привет! Я приехал!       Алёна молчит. Приехал. При-е-хал. Он здесь. И это не радует. Это не вызывает ничего. Алёна не срывается с постели, пытаясь в спешке собраться. Алёна не мчит к аэропорту. Алёна ничего не делает. Только продолжает рассматривать рассеивающиеся сквозь собственные пальцы лучи. И по-прежнему молчит. Ей нечего сказать. Да и что говорить? Привет, Дима, я собираюсь умереть? Бред. Она не дурочка. Знает, что отговаривать станет. Знает, что её. И, черт возьми, знает, что она согласится. Согласится пожить ещё неделю, месяц, год. А ей это к чему, если закончиться хочется прямо сейчас, развалившись на кровати?       — Алёна! Я тебя плохо слышу, — снова звучит в трубке голос, который теперь не вызывает в груди ничего. Ни трепета, ни волнения. Сплошная пустота. — Кажется, тут проблемы со связью!       Кажется, Алёна просто не хочет с тобой говорить.       Матвеева на локтях приподнимается, садится, бросая взгляд в большое зеркало в углу комнаты. Даже в закатном солнце она видит, что выглядит откровенно хреново. Залегшие под глазами тени, впалые щеки, сальные волосы, мятная футболка в пятнах — без Олега, уехавшего на пару дней к брату, держать себя в тонусе тяжелее. Да и не то чтобы Алёна этого хочет. Она лишь делает, что от неё требуют. Делает так, чтобы ей поверили. Она в норме.       — Нет, я просто молчала, — наконец выдавливает она сипло. В горле от долгого молчания сухо, словно в пустыне. — И где ты?       — Алёна, — голос его встревожен. Нотки безразличия в голосе сестры пугают. Что-то не так. — У тебя всё в порядке?       — Всё отлично, — кивает на автомате, хотя Дима её и не видит. — Я только проснулась.       Алёна врет. Раз и второй.       У неё не «все отлично», у неё чердак протекает и тараканы все разбежались, оставив после себя только плесень разрастающуюся. Плесень ядовитую, что отравляет организм изнутри. Тараканы оставили самое ненужное: мысли. Чертовы мысли, что занозой в мозг впиваются. Мысли, от которых Алёна ночами на стены лезет. Они оставили то, что им нужно было бы захватить с собой в первую очередь. Очевидно, от того они и разбежались — их они тоже отравляли. Мысли и плесень.       И Алёна не спала. Она уже не помнит, сколько суток, но она не спит. Кажется, пошли третьи. Или четвертые? Ха, плевать. Так ли это важно, коль совсем скоро она будет гнить в земле? И это случится быстрее, чем все думают.       — Я приеду, — он не спрашивает, ставит перед фактом. Алёна глядит на собственное отражение, усмехается.       Приезжай, Дима, приезжай. Посмотри, что Смерть с ней делает. Устрашись. Упади на колени, моли жить дальше. Хватай её за руки, проверяй на наличие новых повреждений. Услышь в ответ на священные мольбы твердое «нет». Устрашись второй раз. Не отходи от неё ни на шаг. Ходи по пятам, следи, оберегай. Тебе ведь не привыкать, да, Дима? Приезжай, родной, давай же. Посмотри, во что она превратилась. Взгляни в выцветшие глаза. Ощути тяжесть когда-то родного взгляда. Ну же, смелее… Поверь, ты захочешь сбежать.       — Приезжай, — выплевывает она безразлично, вставая с кровати.       И сбрасывает звонок, шагая к ванной. Нужно привести себя в порядок. Дима не должен знать. Дима не должен догадываться. Дима должен быть спокоен. А Алёна… Алёна должна умереть.