requiem for a dead butterfly

— Сколько людей Вы убили? — Только себя.

      1 марта 2021, 23:42.       Алёна чувствует.       Поцелуи на своей коже, руки на бедрах, жар по телу. И сама тянется, хватает волосы на затылке Олега, сжимает цепкие пальцы, холодные и исхудавшие, как у мертвеца. Ощущает легкое прикосновение к ранам на предплечье, на узких бедрах и ребрах, и взгляд видит полный непонимания. Осуждающий, отравляющий, будоражащий сознание не хуже наркотиков. Алёнка эту ломку знает не понаслышке, но сейчас зависимость словно в бездну канула. Матвеевой плевать — на когда-то родные ладони, на поддержку кривую, ей не плевать только на себя, на свои чувства, и это Олега раздражает до чертиков.       — И что это? — спрашивает он глухо, делая шаг назад. Клацает выключателем. Алена морщится, щурит потухшие глаза, и только плечами жмет устало. Вымученно. — Да что с тобой не так, черт возьми?!       Алёна усмехается. У кого-то начинают сдавать нервы, но она знает, что ему терпеть осталось совсем немного. Пара недель и ему придется потратиться лишь на гроб да похороны. И никаких больше испорченных нервных клеток. Никаких больше вопросов и осуждающе-отравляющих взглядов, что выжигают на теле шрамы похлеще тех, что остаются от тонкого лезвия, вынутого из бритвенного станка. Дальше ничего. Ему — свобода, ей — покой. Вечный. Говорят, самоубийцы горят в аду, только Алёне насрать. Алёна суицидник с богатым опытом, и всё, чего она хочет, — довести начатые дела до конца.       — Со мной-то? — усмехается она горько, так, что у Олега за ребрами изломанными её же руками начинает завывать сердце, — всё в порядке.       — Человек, у которого «всё в порядке», не станет резать себя, мать твою! Чего ты добиваешься?!       — Ничего, — она жмет плечами, сползая со стола, и натягивает на почти нагое тело собственную растянутую от времени футболку. — А с тобой что? — спрашивает, и голос её сквозит ядом, как у настоящего Дьявола.       Алёна даже хмыкает неосознанно. Она и есть уже почти Дьявол, так какая к черту разница, что с ней? Матвеевой это осточертело. Не нужно ей это лживое спасение, это наигранное чувство беспокойства. Алёна Олегу не верит давно, и, наверное, уже даже не любит. Алёна теперь никого не любит. Она — сосуд. Пустой, с паутиной трещин по стенкам стеклянным, с яркими кляксами крови, что раз за разом проступают на новых ранах.       Алёна — нераспустившийся бутон цветка, что теперь гниет от проливных дождей. И дождем был вовсе не Дима со своей гиперопекой, а Шепс. Его голос, сквозящий раздражением раз за разом; его взгляд, порождающий в ней новые язвы и пущую уверенность в том, что она все делает правильно; его пальцы, что сжимаются на предплечье, что вдавливаются в плоть, заставляя раны расходится. Кровь на бледной, почти белой коже с просвечивающимися венками, кажется бусинами спелой рябины на морозном снегу.       — Какого черта ты творишь? — шипит он прямо в лицо, Алёне кажется, что ещё немного, и он начнет плеваться ядом.       Вот она — настоящая змея, крутящаяся вокруг неё. Не мысли о суициде, не близящийся котел в персональном аду, а Олег. Олег со своим неумением сдерживаться, он со своим раздражающим желанием вытянуть её оттуда, откуда пути обратно уже не найти. Алёна погрязла в темноте ещё в далекие семнадцать, и выползать из тени не желает. Алена желает закончиться и больше никогда не начинаться. Не перерождаться, не существовать, не жить. Алёне хочется спокойствия больше всего на свете. И поебать ей на Олега с Димой, на работу, на родителей с Мишей. Поебать.       — Держи дистанцию, Олег, — говорит она холодно.       И Шепса передергивает. Плечи его напрягаются, Матвеева видит проступающие венки на руках, бегающий взгляд и испарину на лбу. Но ей не жаль. Ни его, ни себя. Она для себя давно всё решила. Осталось всего две недели, и Олегу придется кидать горсть земли на закрытую крышку гроба. И Шепс это чувствует. Близкий конец. Алёна уверена, что он чувствует. Чувствует и корит себя за то, что изменить ему не по силам. Матвееву это, признаться веселит.       — Я не позволю с собой так общаться, понял? — говорит, спрыгивая со стола, хватая валяющуюся на полу домашнюю футболку и натягивая на почти нагое тело. — Хватит, слышишь? Ты делаешь окружающим больно.       — А ты не делаешь? — ядовито выплевывает он.       Алена усмехается. Безжизненно. Смотрит на него своими темными омутами, и Олегу она кажется сейчас сибирским краем. Вечно мертвым Норильском, где из живого только человечники и северное сияние. И этого холода в её глазах хватит на несколько Антарктид. На несколько концов света. Вот воистину предшественник апокалипсиса. Непоколебимая, непробиваемая, мертвая. Олегу не по себе. Олегу откровенно страшно, пусть он не признается никогда в этом, ему, черт возьми, страшно. Настолько, что поджилки трясутся, что ноги держать перестают. Да и бороться сил уже нет. Алёна не хочет слышать его. Алёна хочет покоя.       — Скоро всё закончится, — хмыкает она, накидывая сверху тонкую кожанку и шагая в коридор. Олег следом не идёт. Только слышит, как хлопает входная дверь, чертыхается, ругается про себя грубо, грязно. Потому что на улице не май, не август. На улице гребанное первое марта, а она решает щеголять в ни черта не греющих вещах.       — Как же достало…       Одевается наспех, даже не замечая, что футболка шиворот-навыворот, накидывает теплую куртку, хватая со стола сотовый, вываливается в коридор. Натягивает ботинки грубые, как всё естество Алёнки — ей такие нравятся, а Олег задалбывается шнурки затягивать. И вываливается на лестничную площадку. Борется с желанием открутить ей голову, но выдыхает, когда видит ей на качелях во дворе. Холодных, мокрых после недавнего дождя, но, по крайней мере, рядом.       Олег не подходит ближе. Стоит у двери подъезда, наблюдая из тени, видит, как бледное лицо освещает фонарь и свет от сотового, видит сигарету в подрагивающих пальцах. И думает-думает-думает. О том, что делать, как поступить, как, в конце концов, докричаться. Докричаться до человека, который спасения не хочет — задачка со звездочкой. И хотя Олег не имеет проблем с мышлением логическим, сейчас он в растерянности.       — Долго там стоять будешь? — слышит её голос. Дрожащий, замерзший, но слишком бодрый. Смотрит на неё, не выходя из тени подъездного козырька, но сердце сжимается. — Брось, Олег, я знаю, что ты тут. Что ты трусишь, как школьник перед красивой девчонкой?       — Я не трушу, я злюсь на тебя, — отвечает он пару мгновений спустя. — На то, что творишь глупости. И не видишь очевидного.       — Засунь себе это очевидное… — Выдыхает, затягиваясь, и убирает смартфон в карман куртки. Встает, пружинистым шагом подходя ближе. Всматривается в его хмурое лицо, и улыбается чересчур довольно. У Олега по спине ползут мурашки, а взгляд ненароком вновь падает на её оголенные бедра, футболка едва прикрывает задницу, но не свежие раны. — Сам же хуже делаешь. Не легче ли оставить нас обоих в покое, а? — и улыбается Алёна так, что скулы сводит у Шепса. Слишком натянуто, неестественно.       — Дура ты, Алёнк. Маленькая глупая дура.       — А ты придурок, — бросает Матвеева легко, обходя его и запархивая в подъезд. Подобно бабочке. Только, какая досада, бабочки долго не живут.       Олег заходить не спешит. Прикрывает глаза, сцепляя зубы, и не боится в порошок их стереть. Боится, что Алёне голову нахрен открутит, если зайдет сразу. Ему нужно успокоиться. И выпить. Желательно, с Димой. И остается надеяться не на самый печальный исход. Как там говорится… Надежда умирает последней? Что ж. В его случае она сдохла первой. И ему нужна разрядка. Срочно.