Sanctuary

      — Нет хорошего способа начать это собрание, — Прайс кажется оцепеневшим, перед ним лежит папка с документами, заполненная обратной связью с руководством.       Все они знают, что миссия прошла ужасно неудачно. Они должны были уничтожить линию снабжения, которая поддерживала местную террористическую группировку. Вместо этого четверо из семи членов отряда получили несколько новых пулевых ранений, а один был подвергнут изоляции за неповиновение прямым приказам и неподчинение.       — Мы отстранены от работы до дальнейшего уведомления, — Прайс сделал паузу, глядя между Гоустом и Соупом. — Пока не будут решены некоторые вопросы.       Гоуст сидел на дальнем конце стола, сложив руки на коленях и безучастно глядя на стол. По обе стороны от него было свободное место, остальные сидели по другую сторону стола в конференц-зале.       Соуп рассказал им о том, что произошло, когда все внимание было сосредоточено на отступлении. И разговор в кабине грузовика.       Гоуст едва не высказал то, что Соуп четко велел ему больше никогда не говорить.       Все смутно понимали, как Гоуст ведет себя с Соупом, когда тот думал, что они вдвоем. Никто в их команде не отличался крепким сном, и все они улавливали хотя бы один из моментов, когда утром Гоуст стоял с Соупом у чайника, обнимая его за талию и осыпая вниманием, пока готовил ему чай, а потом уходил. Они никогда не посвящали его в свое знание, они понимали, что ему нужно разобраться со всем происходящим в собственном темпе.       Но после той миссии Соуп разозлился совсем по-другому.       Выйдя из лазарета с загипсованной рукой, он заперся в своей комнате на несколько дней между их возвращением и этой встречей. Он молчал, отстраняясь от всех, пока Прайсу не удалось вытянуть из него правду.       Руди первым дал понять Гоусту, что разочарован в нем. Он проигнорировал прямую просьбу о спарринге, повернулся к нему спиной и присоединился к Соупу, где тот занимался на велотренажере.       После этого Гоуст не пытался ни с кем сблизиться. Он ел один, тренировался один, все делал по отдельному расписанию, не считаясь с остальными членами команды, так что они знали, что он прекрасно осведомлен о своем нынешнем положении в коллективе.       Он знал, что рано или поздно это должно было случиться. Глупо было надеяться, что они предпочтут его кому-то другому. Он никогда не был ничьим выбором, так почему же он думал, что у него есть шанс против перспективы омеги в стае?       — Они также пока понизили тебя в должности, Гоуст.       Мужчина слегка хмурится, устремив взгляд на стол. Он знает, что от него несет депрессией, но не даст им возможности увидеть, как он плачет.       Соуп может быть таким мудаком, каким только пожелает. Остальные могут отгородиться от него. Он справится с этим, его звание сейчас не имеет значения.       — Ты понижен в звании до старшего сержанта, и твои базовые полномочия сокращены.       Гоуст тяжело сглотнул. Это его публичное наказание. Он облажался в личной обстановке, почему бы ему хотя бы не получить такое же наказание?       — У нас строгий режим лечения и тренировок. Я должен ежедневно отчитываться перед вышестоящим руководством, — Прайс встает, оглядывая остальных, и даже бросает быстрый взгляд на Гоуста. — Сегодня вечером после ужина я передам каждому из вас индивидуальные отчеты в вашу комнату. При этом, — он делает паузу, кладет руку на Соупа, а другую — на Газа, оглядывается по сторонам и бросает короткий взгляд на всех сидящих за столом. — Я горжусь тем, что мы выкарабкались с минимальными травмами, да еще и живыми.       Соуп хмыкает в знак согласия. — Даже если не все за это благодарны.       Гоуст поднимает голову и окидывает Соупа пристальным взглядом. Он не вздрагивает от тихого рычания, которым его награждают остальные члены команды.       — Ты же знаешь, что все было не так.       — Я полностью в курсе всего, что произошло, — Соуп сужает глаза.       — Ты знаешь только то, что случилось с тобой, — огрызается Гоуст, вставая. Алехандро поднимается на ноги и устремляется на Гоуста. Соуп наблюдает за ним, не обращая внимания на происходящее.       — Не думаю, что ты дал мне возможность узнать что-то еще.       — Ты ведешь себя так, будто тебя не проинструктировали о задании, и поэтому тебя навязали нам.       Соуп сухо смеется. — Навязали?       — Капитан Соуп получил частично отредактированный файл этой миссии, лей-...сержант, — Прайс вмешивается.       — Значит, он не знает, зачем он здесь на самом деле? — Гоуст уже не сердится. Он устал. Он устал от этой работы. Он устал быть здесь, быть рядом с группой людей, которых он привык считать своей защитой.       — Что все это значит?       — Человек, который нас предал, убил одного из членов нашей команды, который хотел его остановить, — Гоуст видит, как остальные из 141 отходят в сторону, как борьба мгновенно покидает их. Горький запах горя заполняет комнату, заглушая гнев, который преобладал раньше.       Гоуст не может даже насладиться чувством победы, он знает, что выиграл небольшое сражение, но ему неприятно напоминать им о том, что произошло.       — Значит, он убил предателя? — осторожно произносит Соуп.       Гоуст рычит на это заявление и видит гнев в глазах членов своей команды.       — Он обманул его, а потом убил, потому что я... — Гоуст прерывается, его грудь судорожно вздымается. Он отворачивается, стискивая челюсти, и смаргивает слезы. Он оставил Роуча наедине с Грейвзом. Он должен был остаться с ним, но отправился спасать Алехандро и Руди, когда их связь была заблокирована и их не смогли вывести. Горький привкус, наполнивший рот при воспоминании об этом, почти незаметен, он уже так привык к этому. Лицо Роуча мелькает в его сознании каждый раз, когда он смотрит на Соупа. — Остальные, может, и забыли о нем, но я не позволю какой-нибудь шлюхе-новобранцу заменить его и просто молча наблюдать за тем, как это происходит.       На эти слова команда отвечает слабым рычанием. Гоуст снова смотрит на Соупа и видит ярость и боль, горящие в его глазах.       — Ты думаешь...       — Нет, я, блять, это знаю, потому что о твоем прибытии мне сообщил обрадованный командир, который дал мне понять, что мне не нужно беспокоиться о потере единственного мужчины, которого я когда-либо любил, потому что наше подразделение получит омегу, одного из самых популярных солдат. У него отличный рот, он может заставить меня смеяться и забыть обо всех проблемах, когда прижимается губами к моему члену.       Видя, как Соуп вздрагивает, он не смотрит ему в глаза. Прайс предупреждающе рычит. Он игнорирует его.       — Я должен просто улыбаться, трахать тебя и забыть о том, что человек, которому я доверял как своему командиру, убил моего партнера после того, как попытался убить нас, когда мы не захотели выполнять все его приказы.       — Замолчи, Гоуст, — Прайс четко приказывает.       Гоуст тяжело сглатывает и закрывает рот. Он напрягается, прежде чем заговорить снова.       — Сколько бы ты ни кричал на меня, ни оскорблял, ни пытался заставить меня подчиниться или изгнать из моей стаи, я не приму тебя. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Я пытался. Я пытался забыть его слова, поверить тебе, когда ты сказал, что работал над собой и заслужил повышение, как и все мы. Пытался поверить, что ты заслуживаешь шанса.       Прайс рычит на него.       — Сержант, заткнись.       Гоуст вздрагивает, но Прайс больше не его альфа, они больше не его стая.       — На меня это больше не действует, и ты должен благодарить за это свою новую игрушку.       Ножки кресла, в котором сидел Соуп, заскрежетали по полу, когда он встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.       — Сержант, это было переходом всех границ.       — Ты позволил своему начальству нагадить нам, — Гоуст окинул Прайса пустым взглядом. — Твое отвращение, твои нотации ничего не значат. Я думал, вы заботились о Роуче, все вы заботились.       Гоуст обводит взглядом команду, все они избегают зрительного контакта.       — Если то, что я не перехожу к следующей вещи, которая позволяет мне засовывать в нее свой член, готовит посредственную еду и шутит дерьмовые шутки, делает меня худшим человеком здесь, я приму вашу ненависть как награду.       Он отодвигает стул на место и выходит из комнаты, не сказав больше ни слова.       Соуп стоит снаружи, прислонившись к стене рядом с дверью. Гоуст останавливается в дверях и поворачивается, чтобы посмотреть на него.       — Я имею в виду каждое слово из того, что я только что сказал.       Он знает, что Соуп мог слышать, ведь дверь была приоткрыта.       Соуп поднимает на него глаза.       — Я никогда не спал ни с одной из команд, в которые меня назначали, чтобы ты знал.       — Тогда почему...       — Они использовали меня, чтобы выглядеть лучше перед своими коллегами. Я был для них поднятием самооценки.       Гоуст недоверчиво хмыкает.       — Не могу представить, чтобы ты позволил кому-то врать о таких вещах.       — Мне оставалось либо врать и обнадеживать их, что я пересплю с ними, либо позволить им вытрахать из меня мое достоинство.       — Ты думаешь, я поверю в это после того, как видел, как ты крутишься вокруг моих сокомандников?       Между ними возникает ощутимое напряжение.       — Я не жду от тебя ничего, кроме горечи, ненависти и боли, — Соуп огрызнулся, говоря более четко, чем Гоуст когда-либо слышал. — С самого моего появления ты дал понять, что у тебя уже сложилось мнение обо мне. Я не знаю...       Соуп запнулся и отвернулся от Гоуста.       — Я, черт возьми, пытался. Я позволил тебе... — он вздрагивает, и Гоуст видит, как он съеживается, подавленный силой горькой боли, затопившей коридор. Затем она переходит в отвращение. — Я позволял тебе называть меня самыми мерзкими словами, которые ты только хотел сказать, позволял бить меня со всей силы, а сам старался не отставать. Я позволял тебе, черт возьми, обнимать меня, целовать и делать вид, что ничего этого не было, когда мы были не одни.       Соуп выпрямляется, по-прежнему стоя лицом к Гоусту.       — Я позволил тебе, черт возьми, влиться в мои сны, и я просыпался с воплями твоего имени каждую ночь с тех пор, как мы вернулись, умоляя их не убивать тебя, потому что мой последний выстрел был неудачным. Смотрел, как они вышибают твои чертовы мозги, и просыпался, выблевывая ужин.       Его руки переместились с боков и сжались в кулаки.       — Я не могу ничего поделать с тем, что они пытались заменить твоего бывшего партнера, что кто-то сказал, что я присоединюсь, и ты не дал мне шанса доказать, что он ошибается.       Соуп вздыхает, его плечи опускаются, а руки все еще сжаты в кулаки, когда он поворачивается лицом к Гоусту.       — Но я решил, что с меня хватит твоего дерьма. Я больше не позволю тебе переступать через себя. Мне не нужно доказывать свою правоту, не нужно пытаться убедить тебя, что ты не знал, зачем они меня сюда пригласили. Почему они искали кого-то для этого подразделения, — он хмурится и горько смеется. — Надо было, черт возьми, взять другое поручение. Меня бы оттрахали против моей воли, но, по крайней мере, я бы перестал быть таким полным пустоты и бессонных ночей из-за человека, который считает меня не более чем дыркой, в которую можно засунуть свой член и оскорбить перед остальными членами своей команды.       Он снова отворачивается, оставляя Гоуста стоять в дверях с отвратительным чувством, бурлящим в его нутре.       Он простоял в коридоре неизвестно сколько времени, глядя на то, как Соуп исчезает в своей комнате, прежде чем наконец удалиться в свою.       Гоуст пропустил ужин, занятый мыслями, проносящимися в его голове.       Первые три утра после того, как они вернулись и Соуп забрел на кухню в обычное время, Гоуст готовил ему привычную кружку чая «Ирландский завтрак» с медом. Вернувшись к завтраку, он увидел, что Соуп держит в руках кружку с болтающейся на боку вкладкой. Но кружка, которую приготовил Гоуст, по-прежнему стояла на столе.       Это повторилось на следующее утро, а после третьего, когда он оставил кружку на кофейном столике и вернулся, а Соуп, избегая смотреть в глаза, взял кружку у Алехандро, он понял, в чем дело.       Соуп был серьезен в грузовике.       Он не был стаей, не совсем, не для Соупа, даже если он сказал, что был.

***

      Гоуст сидел на краю кровати, сложив руки на коленях, когда его вырвали из раздумий два резких удара в дверь. Он зовет Прайса войти, но все еще не может посмотреть ему в глаза.       — Я буду краток и прост. Ты уже знаешь о своем понижении в должности. Тебе запрещено покидать базу по любой причине, кроме медицинской или крайней необходимости, по крайней мере, в течение следующего месяца, — Гоуст молча кивает и смотрит, как Прайс раскладывает бумаги на тумбочке.       — Соуп разорвал бы меня на куски за разговор, который я собираюсь с тобой завести, но я уже пробовал давать тебе возможность разобраться во всем самому, и это не сработало.       — Если он не хочет, чтобы ты говорил то, что собираешься, я не хочу...       — Заткнись, черт возьми! — Прайс огрызнулся.       Гоуст почувствовал, что команда обрушилась на него как тонна кирпичей, закрыл рот и подавил звук.       — Он сказал мне, что он сказал тебе, что ты все еще в стае. Не могу поверить, что он до сих пор спускает тебе с рук то дерьмо, которое ты творишь.       Гоуст хмурится, сдвинув брови. Прайс никогда не говорил с ним так.       — Я работал с ним больше раз, чем могу пересчитать по пальцам обеих рук. Наблюдал за ним с тех пор, как он только поступил на службу, как его повышали в звании, видел, как он процветает, несмотря на то дерьмо, с которым ему приходится мириться, — бормочет Прайс, скрестив руки на груди. — А ведь ему пришлось пережить столько всего.       Гоуст шевелится на кровати. Он хочет, чтобы этот разговор закончился, Соуп ясно дал понять, что он с ним согласен.       — Я видел его под началом офицеров, которые обращались с ним как с грязью, был рядом с ним, когда они лгали сквозь зубы о том, что делают с ним самые мерзкие и унизительные вещи. Я никогда, никогда не видел, чтобы он так отчаянно пытался доказать кому-то, что эти слухи неправда, как в тот момент, когда ты открываешь свой поганый рот.       Гоуст наконец поднимает глаза на Прайса, на его лице написано замешательство. Он все еще не может заставить себя говорить, его челюсть напряжена до предела.       — Он никогда не позволял никому из своих старых коллег даже пальцем к нему прикоснуться. Не обнимал, не готовил для них, даже не давал пять, потому что знал, что его обвинят в том, что он заработал свой путь наверх через постель, и это будет использовано против него.       Гоуст снова опускает взгляд, но Прайс тихо рычит.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.       Гоуст чувствует, как воздух вырывается из его нутра, и снова смотрит на Прайса, тихо скуля.       — Он... — Прайс вздыхает и качает головой. — Он приходил ко мне в чертовых слезах из-за тебя. Он действительно влюбился в эту стаю, он так переживал из-за этого, потому что не хотел, чтобы мы думали, что это только из-за его приказов. Он все время просил совета о тебе, о том, как стать на твою сторону, и чувствовал себя дерьмом каждый раз, когда ему приходилось прижать тебя к стенке и поставить на место. Рыдал, потому что его сводило с ума то, как ты вел себя утром, а потом делал вид, что ненавидишь его существование, когда все остальные были рядом.       — В ту ночь, когда мы вернулись, он пришел ко мне в комнату в полном ужасе, Саймон, — Гоуст вздрагивает при упоминании этого имени, закрывая глаза и пытаясь подавить звук протеста. — Он заснул на полу у края моей кровати, а потом проснулся, выкрикивая твое имя. Пришлось проводить его в твою комнату и дать ему увидеть, что ты спишь и в безопасности, прежде чем он успокоился. Он был... — Прайс прервался, зарычал от досады. — Он собирался извиниться перед тобой за свои слова. Но ты не дал ему шанса.       Гоуст чувствует, как в нем закипает гнев.       — Они пытаются...       — Нет, не пытаются! — кричит Прайс, останавливает себя, закрывает глаза и пытается сделать успокаивающий вдох.       Гоуст не может дышать.       — Они не пытаются заменить Роуча. Ты думаешь, что пытаются, и так отчаянно пытаешься заполнить пустоту, которую он оставил после себя, и чувствуешь себя виноватым за это, что в своем воображении ты сделал Соупа злодеем.       Прайс подходит ближе и с презрением смотрит на Гоуста.       — Ты винишь себя в его смерти, но не хочешь взять на себя ответственность за эти эмоции и зациклился на Соупе без веской причины. Я старался уважать его желания, но после того, как ты разговаривал с ним в грузовике и во время сегодняшней встречи, я не позволю тебе продолжать обращаться с ним подобным образом.       Гоуст нахмурился и открыл рот, чтобы спросить, что это значит для него, но Прайс заговорил раньше, чем он успел.       — Отныне ты будешь сталкиваться с последствиями, если проявишь неуважение к нему. Я буду решать, что уместно в данный момент. За сегодняшнее поведение завтра ты будешь бежать марафон на беговой дорожке в спортзале, пока мы работаем. У тебя не будет перерыва, ты должен бежать до конца. Если ты остановишься, то на следующий день начнешь сначала, и так будет до тех пор, пока ты не сможешь пробежать его до конца. Завтра ты будешь питаться в своей комнате, и тебе разрешено выходить только на тренировки и в туалет. Если я поймаю тебя за бездельем, то добавлю еще больше времени.       Гоуст ошарашен, его челюсть отвисла от удивления.       — Скажи мне, что ты понял.       Гоуст тяжело сглатывает.       — Понял.       Прайс еще раз окидывает его взглядом, прежде чем его глаза слегка смягчаются.       — Тебе нужно собраться с мыслями, сынок. Мне это не нравится, но я не могу позволить, чтобы тебе и дальше сходило с рук все, что ты делаешь.

***

      Прошел месяц, прежде чем остальные члены стаи, кроме Соупа, почувствовали себя комфортно и начали общаться с Гоустом.       Большую часть времени он ел один, никогда не брал еду, приготовленную Соупом, а если и ел с ними, то держался в стороне и не участвовал в разговоре.       Он пытался наладить контакт, но Соуп не шел ему навстречу.       Газ вскользь предложил отметить месяц, как они живы (и месяц, как их не наказывает начальство), и вышел из кладовки с бутылками бурбона и скотча, по одной в каждой руке.       Каждый из них произносит небольшой тост, и Газ даже заставляет Гоуста присоединиться.       Чуть позже приходит Соуп, свежевымытый, и устраивается на диване между Алехандро и Руди. Они оба наклоняются и целуют его в щеку, отчего его лицо окрашивается в нежно-розовый цвет, а живот Гоуста скручивает от ревности и тоски. Он допивает остатки виски, идет на кухню и наливает себе еще один стакан, делает паузу, а затем наливает Соупу стакан скотча.       Он возвращается в комнату отдыха и молча протягивает бокал Соупу, делая глоток из своего.       Омега смотрит на бокал, затем на Гоуста.       Он поднимает бокал, который держал на коленях, и делает глоток, не разрывая зрительного контакта.       Руди наклоняется вперед, забирает бокал у Гоуста и ставит его на журнальный столик.       — Я налил ему бокал, когда мы открыли бутылку, — он ухмыляется, придвигается ближе к Соупу, кладет руку ему на бедро и сжимает. — Рад видеть, что теперь он для тебя хотя бы на втором плане, Гоуст.       Он слегка хмурится, выпивает остатки виски из своего стакана, берет скотч, выпивает и его, а затем удаляется в свою комнату на вечер.       Это будет сложнее, чем он думал.       Прошло ровно три недели, прежде чем Гоуст повторил попытку.       Они в спортзале, Прайс отпустил их до конца дня. Он подслушивает, как Соуп просит Руди и Алехандро сыграть с ним в волейбол на песке, и подходит к ним.       — Все еще нужен четвертый?       Соуп не отвечает, продолжает вытирать оборудование, которое только что использовал.       — Газ уже сказал, что будет играть, — Алехандро улыбается, слишком много зубов и мало искренности, если она вообще есть.       — Нужно всего четыре человека, и трудно играть в командный спорт с...       — Руди, —Соуп зашипел, схватив его за запястье. — Следи за языком.       Гоуст — нет, Саймон чувствует, как в глубине души вновь зарождается боль от того, что Соуп встает на его защиту, пусть даже самым незначительным образом.       Руди вздыхает, поднимает руку Соупа к своему лицу и трется щекой о его костяшки. Омега вздыхает, разжимает кулак и, как следует накрыв лицо Руди своей ладонью, отворачивается, чтобы взять свою бутылку с водой. Руди пользуется моментом, чтобы установить прямой зрительный контакт с Гоустом, когда тот прижимается к нему и целует ладонь Соупа.       — Перестань тереться об меня, — пробормотал Соуп, оглядываясь на Руди с немного забавным выражением лица, поглаживая его по щеке.       — Тереться? — Руди практически мурлычет, обхватывая Соупа за талию и наклоняясь, чтобы поцеловать его в висок.       На лице омеги снова появляется розовый румянец, и он уворачивается, не в силах встретиться с Гоустом взглядом.       — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — голос у него тягучий, но Алехандро наклоняется и целует его в щеку, а затем проводит носом по челюсти Соупа.       — Нам больше не удастся насладиться твоим ароматом?       На его лице появляется дразнящая улыбка, и Гоуст хмурится, отворачивается и уходит, надеясь, что желчь, поднимающаяся в горле, останется на месте.       Кениг ловит его за плечо, когда он выходит.       — Я сегодня готовлю ужин. Поможешь мне?       Гоуст с трудом сдерживается, чтобы не сказать ему «отвали» и не дать себя пожалеть, но все же наклоняется, чтобы ответить на прикосновение к плечу. Осознав это, он стряхивает руку Кёнига и отвечает.       — Конечно.       Он делает паузу, а затем протягивает руку к плечу Гоуста и снова сжимает его.       — Подстрахуешь меня?       Гоуст отбивается от очередного возражения о том, что ему не нужна жалость. Он наклоняется и тихо вздыхает. Ему нужно было провести время с кем-то, пока он не сошел с ума от одиночества, которое поселилось в его груди.       Он чувствовал эту пустоту несколько месяцев подряд сразу после смерти Роуча, а в прошлый раз едва не пустил себе пулю между глаз. Он не знает, сможет ли остановить себя сейчас, и не уверен, что хочет зайти достаточно далеко, чтобы понять, насколько сильной может быть его решимость, а может и не быть.       — Конечно.       Глаза Кёнига под маской сверкнули, и Гоуст почувствовал, как слегка сжалось то место, в котором свернулось одиночество.       Они по очереди наблюдали друг за другом, отработав обычный комплекс упражнений Кёнига, прежде чем прерваться.       — Я хочу принять душ перед ужином, — Кёниг делает паузу и смотрит на Гоуста, который ставит тарелки на место. — Присоединишься ко мне?       Гоуст чувствует, как сжимается его горло, как тревога захлестывает его нутро. Он поднимает взгляд на Кёнига и понимает, что в его широко раскрытых глазах читается удивление.       — Ты не обязан, я просто...       — Присоединюсь.       Гоуст молчит, подходя ближе.       Раньше они постоянно принимали душ вместе. В последний раз это было еще до миссии.       Кениг приподнимает нижнюю часть маски, прижимает мягкий поцелуй к все еще прикрытой щеке Гоуста.       — Иди и возьми свой набор для душа. Встретимся там, когда будешь готов.       К тому времени как Гоуст набирается решимости присоединиться к Кенигу, из ванной уже валит пар и просачивается в комнату альфы.       Сглотнув, он открывает дверь в ванную и раздевается, чтобы присоединиться к Кёнигу под струями.       Первые несколько минут они нервно сталкиваются друг с другом, но потом Гоуст берет себя в руки. Он хватает кондиционер Кёнига и выливает немного на руки, а затем тянется вверх, чтобы нанести его на волосы.       Его руки дрожат, он робеет и слышит, как дыхание Кёнига перехватывает, когда его пальцы впервые проводят по волосам. На мгновение он поворачивается, наклоняет голову и подходит к Саймону.       — Можешь сделать массаж? Ты всегда так хорошо его делаешь, — он молчит, обнимая Саймона за талию и ободряюще сжимая ее.       Мужчина пониже тихонько хмыкает в ответ, его сердце бешено колотится от нахлынувших эмоций.       Кёниг был очень близок к нему и Роучу до его смерти. Они обсуждали возможность ввести его в их отношения на постоянной основе, а не только иногда спать и обниматься в общих помещениях.       А когда Гоуст провалился в глубокую яму после его смерти, Кёниг был рядом с ним и позволил ему погрузиться в тихие и легкие отношения. Они делили постель в те ночи, когда Гоуста мучили кошмары.       Кёниг обнимал его и проводил с ним время, не заставляя говорить, не задавая вопросов о его психическом состоянии и не ожидая от него ничего конкретного.       — О чем ты думаешь? — пробормотал Кениг. — Ты грустный.       — О Роуче, — Саймон чувствует, как его пронзает боль. — И тебе.       — И обо мне? — тихо спрашивает Кёниг, наклоняя голову и прижимаясь к нему.       Гоуст закрывает глаза, подается вперед и упирается головой в грудь высокого мужчины, обхватывая его руками, чтобы продолжать массировать кожу головы Кёнига. Он ничего не отвечает, и Кёниг его не подталкивает.       Они заканчивают душ в молчании, а затем выходят и вытираются полотенцем. Гоуст натягивает треники и разворачивает футболку, когда Кениг без слов предлагает ему свою. Он делает это, намазывая лицо кремом, не глядя в глаза и не требуя ее надеть.       Надев ее, Саймон чувствует легкое головокружение. Рукава слишком длинные, и он вздрагивает, стесняясь ощущения, поселившегося в его нутре. Он был в восторге.       — Что на ужин? — не выдержав молчания, он вышел вслед за Кенигом из его комнаты, когда они направились на кухню.       — Помнишь лимонный суп, который я часто готовил?       Гоуста передернуло от тоски. Это было любимое блюдо Роуча. Он отвечает сдавленным голосом.       — Да.       — Приготовлю его и немного овощей, — Кёниг останавливается у холодильника и обнимает Гоуста за талию, пока тот роется в нем и набирает ингредиенты, передавая их ему в руки.       — О, а что у нас на...       Гоуст напрягается в руках Кёнига, не сводя глаз с внутренней поверхности холодильника.       — Э-э, простите, я просто...       — Ты все еще можешь смотреть, пока я готовлю, — Кёниг прерывает отступление Соупа, затем наклоняется и целует Гоуста в щеку, после чего ставит овощи на стол.       Они готовили в тишине, а Соуп сидел на дальнем конце и наблюдал за ними с легким интересом.       Уже несколько месяцев Соуп не смотрел на него дольше нескольких секунд, не испытывая при этом ничего, кроме презрения.       Он не знал, как к этому относиться.       Гоуст чувствовал, как дергается каждый раз, когда Кёниг тянулся к нему, и видел, как он постепенно разочаровывается.       Отправив Соупа собирать всех на ужин, он схватил Гоуста за бедра и прижал его к стойке.       — Я знаю, что у вас с Соупом что-то есть, что бы там ни происходило между вами двумя, — его голос был низким, близким к рычанию, и от него по позвоночнику Саймона пробежала неприятная дрожь. — Но когда я провожу время с тобой, я жду от тебя обычного внимания и ласки.       Кёниг наклоняется для поцелуя, пока Газ проходит на кухню.       Гоуст тихо пыхтит и пытается отвернуться, но Кёниг хватает его за челюсть и целует как следует, удерживая на месте и не отпуская, пока он не ответит. После этого он выглядит чуть менее раздраженным.       — Рад видеть, что вы двое снова ладите, как и должны.       Газ слегка улыбается, наполняя тарелку супом, смотрит на них с мягким выражением в глазах, а затем озорно улыбается.       — Даже если в последнее время ты вел себя как невыносимый мудак.       Гоуст закатывает глаза, сдвигаясь так, что Кениг отпускает его талию, когда Руди и Алехандро входят вперед Прайса и Соупа. Сморщившись под взглядом Алехандро, он отходит от Кенига и берет миску. Он передает одну из них более высокому мужчине, а затем протягивает миску Соупу, в то время как Газ тоже предлагает ему полностью готовое блюдо.       Соуп смотрит на них обоих, тихо рычит на Руди и выхватывает миску у смущенного Газа.       Соуп покидает кухню, не сказав ни слова, и Газ тянется к плечу Гоуста, но тот уворачивается от его прикосновения, наполняет миску и уходит в свою комнату, чтобы поесть, несмотря на то, что Кениг окликает его.       Через пару часов он возвращается на кухню и убирает все вокруг, соблюдая максимальную тишину. Он видит голову Кёнига на диване и подходит к нему, решив пожелать спокойной ночи.       Он не сразу понимает, что Кёниг не один на диване, пока не наклоняется и не касается своей щекой его, потираясь. Он замирает, встретившись взглядом с Соупом, который, свернувшись калачиком и прижавшись к его груди, наблюдал за происходящим с растерянным выражением лица.       Почуяв, что Кениг чувствует вину, он хмурится, встает и уходит в свою комнату на весь вечер.       Больно было видеть его в таком состоянии: полусонный Соуп покоится у него на груди, пока они смотрят его комфортное шоу, с которым он же и познакомил Кёнига.       Гоуст вздыхает, переворачивается на спину и зарывается лицом в подушку, чтобы заглушить звук, а затем выплескивает свое разочарование.       Он просто хотел, чтобы все закончилось, чтобы все вели себя так, будто ничего не случилось.       В его груди стало еще более пусто, чем до вечера с Кёнигом. Напоминание о том, что он все еще не является полноценной частью стаи, придало одиночеству силы, и оно жадно заняло свободное место.       Он встал через несколько минут, вцепившись костяшками пальцев в край раковины, так как лишился ужина в унитазе.       В эту ночь ему не спалось, но он не собирался рисковать и снова искать Кенига.

***

      Прошло несколько недель, прежде чем Гоуст снова попытался наладить связь с Соупом.       Он приготовил завтрак для всех после особенно поздней ночи, проведенной за просмотром фильмов, и раскладывал еду по тарелкам, чтобы разнести ее всем в зоне отдыха. Руди встает перед ним, когда он протягивает тарелку Соупу.       — Ты мешаешь мне пройти.       Руди смотрит на тарелку, потом на Гоуста, его губы кривятся от отвращения.       — Я принес ему тарелку, сейчас вернусь с тарелкой и для тебя, принцесса, не волнуйся.       Алехандро поднимает бровь, отрываясь от телевизора. Соуп оглядывается, смотрит на тарелку.       — Мне же нельзя молочное.       Гоуст положил сыр на яйца, не особо задумываясь о том, в чьей тарелке что лежит.       — Сколько раз, Гоуст? — он вздыхает, берет тарелку и передает ее Алехандро.       Гоуст сжимает челюсти и разворачивается, чтобы вернуться на кухню, бормоча себе под нос.       — Это гребаный сыр, простите, что забыл.       Соуп знает, что Гоуст очень старался, давая ему свободу и уважительно протягивая руку, чтобы попытаться наладить контакт. Но этот комментарий задел его за живое, и все, что он сдерживал каждый раз, когда Гоуст расстраивался, когда тот отказывал ему, выплеснулось на поверхность, и он не смог прикусить язык. Он забирает тарелку у Алехандро, встает, делает несколько шагов, хватая Гоуста за плечо, и заставляет его повернуться и посмотреть на него.       Его глаза пылают огнем.       — Ты такой же, как все альфы, с которыми я работал, ты считаешь, что имеешь право на мое существование, что я обязан тебе просто за то, что дышу тем же воздухом, — он делает паузу, пытаясь выровнять дыхание, прежде чем продолжить. — Ты часть этой стаи, но я не стану снова подставлять свою задницу под пули ради тебя. Я не буду бегать за тобой, когда ты нарушишь приказ и попадешь в плен. Я оставлю тебя с ними и уберусь оттуда со спокойной душой, а потом пошлю кого-нибудь другого под пули, чтобы он спасал тебя. И я не буду есть еду, которую ты готовишь, если ты даже не можешь вспомнить о таких мелочах. Понимаю, в твоей голове ты старался изо всех сил. Но после того, как ты натворил дел на задании, после того, через что я прошел, чтобы исправить твои самоуверенные ошибки, и всего остального, что я игнорировал раньше, тебе не хватает даже благодарности за то, что ты все еще здесь.       Гоуст насмехается, по его венам бежит смущение и гнев.       — Я лучше буду мертв или разжалован, чем буду иметь дело с тем, что ты держишь мою жизнь в своих руках. Пусть они убьют меня в следующий раз.       Соуп напрягается при этих словах.       — Надо было, блять, дать им выгнать тебя, когда мы вернулись, видимо.       Гоуст поднимает глаза и впивается в него взглядом.       — Что?       В глазах Соупа появляется горький, злой взгляд, когда он подходит ближе.       — Прайс не сказал тебе?       Гоуст переминается с ноги на ногу, испытывая дискомфорт от того, как Соуп смотрит на него. Ему это не нравилось.       — Чего не сказал?       Соуп смотрит на него, скрестив руки на груди.       — Они собирались уволить тебя за нарушение дисциплины после задания.       Гоуст чувствует, как его нутро скручивает от предательства. Почему Прайс не сказал ему?       Сухой смех Соупа возвращает его внимание.       — Понимаешь? Я, черт возьми, умолял их оставить тебя. Я собирался извиниться, ведь я мог только представить, как все переполняло тебя, когда я произнес твое имя, и знаю, что это тебя вывело из себя. Я, черт возьми, умолял оставить тебя. Уговорил их на понижение.       Кончики пальцев Гоуста онемели, он с трудом делает вдох, чувство вины тяжелым грузом оседает в его нутре.       — Ты так глубоко засунул свою голову в задницу, что, черт возьми... — Соуп качает головой. — Я не должен чувствовать себя так паршиво. Ты сам вырыл себе могилу.       Соуп оставляет Гоуста стоять в гостиной, бесцеремонно швыряет тарелку с едой в раковину и разбивает ее вдребезги, а остальные члены команды смотрят на него расширенными глазами.

***

      У Соупа есть обязанности по хозяйству, поскольку они лишились привилегий клининговой компании после того, как он не помирился с Гоустом к назначенному сроку. Конечно же, эти обязанности легли на его плечи, и он горько улыбается при этой мысли, собирая корзины из всех комнат и неся их в прачечную.       У него болит голова, такое ощущение, что ему засунули вату прямо в уши, а запах от их одежды просто одурманивает.       Вроде того.       Соуп смотрит на свитер Кёнига в своих руках, а затем вжимается лицом в материал, вдыхая его запах.       Не в силах подавить скулеж, который застывает у него в горле, он хватает один из свитеров Алехандро и делает то же самое. Его мальчики пахнут так хорошо, что у него в голове все смешалось, и он берет по рубашке от каждого из них и откладывает их в сторону, чтобы начать стирку.       Он старается отогнать эту мысль на задворки сознания, возвращаясь в свою комнату, закрывает за собой дверь и запирает ее.       Замкнутое пространство только усиливает их запахи, и Соуп не может больше бороться с желанием, ложась в свою постель и раскладывая одежду на подушке.       Он не знает, как оказался в такой ситуации, но уже через несколько минут Соуп зарывается лицом в ткань, обхватывает рукой член и скулит при мысли о том, как каждый из них трогал бы его.       Как Газ был бы везде, бормоча похвалу и следя за тем, чтобы о Соупе позаботились.       Руки Алехандро раскинулись на его бедрах, а Руди нежно, но уверенно держит руку на его шее, направляя Соупа выполнять их приказы — он знает, что они возьмут его вместе.       Прайс душил его, его борода щекотала кожу, когда он проводил губами по шее Соупа и рычал его имя, когда кончал.       Кёниг на руках и коленях, шепчущий беспорядочную смесь немецкого и английского, когда Соуп трахает его так, как он хочет.       Но именно мысль о том, что Гоуст будет лежать под ним и шептать его имя, как молитву, когда Соуп полностью насадится на его член, заставляет Соупа в конце концов выплеснуться на руку с прерывистым всхлипом, задыхаясь от череды ругательств.       Он сбрасывает с себя одеяло и переворачивается на спину, задыхаясь. Он задыхается от их запахов, но в то же время чувствует, что не может насытиться. Только их одежды недостаточно.       Он пытается прокрутить в голове каждую сцену, которая только что пронеслась в его голове, пытается понять, почему их одежда, которая сейчас одурманивает его своим запахом в этом маленьком пространстве, была такой пьянящей.       Его пронзило ощущение влажности между ног, и он застонал, снова схватившись за член при мысли о том, что задыхается под ними всеми, не имея возможности дышать ничем, кроме стаи.       Соуп не мог сдержать слез, подступающих к горлу от чувства вины, и желчь поднялась в горле, когда он кончил еще раз со слабым криком, перевернувшись на спину и сгребая в охапку рубашки, зарываясь лицом в материал и всхлипывая.       Конечно же, у него началась течка. Он застрял на этой базе со стаей, которой отчаянно требовалось доказать, что он не просто дырка, и сейчас все, чего он хотел — это чтобы они нагнули его, назвали милыми именами и заполнили его текущие дырки.       Почему он должен был родиться омегой?