Помощь где-то рядом

Прошлое — коварная штука. Иногда оно оставляет неизгладимый след, а иногда окутано мягкими и легкими воспоминаниями. Но если погрузиться во мрак слишком глубоко.. Кто знает, каких чудовищ ты можешь там пробудить? В тяжелой голове не оставалось места. Говорят, помнить и мыслить — обыкновенное действие, подвластное каждому. Но не все с этим согласны. Некоторые остаются в тени, где не человек берет верх над памятью, а наоборот. Обреченные на это люди восхищаются таким, кажется, простым умением, как помнить. Считают это искусством. Тяжелым, непонятным, нераскрытым и загадочным. Ведь для того, чтобы обладать этим умерием, стоит научиться правильно помнить. И Молния не помнила. Она не знала, какого это — чувствовать и знать, почему чувствуешь именно это. Она не понимала почему расслаблялась, когда Рыжая гладила по голове перед сном. Не понимала, почему чужие объятия казались родными. Не помнила, из-за чего ей так нравится запах какао. Не знала, почему ей так одиноко. В голове было лишь одно — пустота. Пустота, съедающая и грызущая ее душу. Та, до которой можно было дотянуться и потрогать, но не получить ничего значимого взамен. Но в один день, когда ничего, как обычно, не должно было произойти, она получила. Из темноты вылезла старая, морщинистая рука. Теплая. Твердая. Настоящая. И в какой-то момент рука будто открыла целый мир. Ранние утра, теплые пирожки, песочница около старого дома. Молния начинала вспоминать, почему любила какао, интересные истории и руки на голове. Бабушка. Бабушка была единственным человеком, о котором она вспомнила. Это произошло через несколько месяцев, после того, как она попала в Дом. Но и спустя год только это и оставалось единственной зацепкой в деле ее прошлого. Единственной.. Молния не помнила ее лица. Зато помнила руки. Нежные, всегда чуть пахнущие маслом и еще меньше корицей. Помнила, как она будила ее по утрам, как гуляла с ней целыми днями и как рассказывала сказки, которые выдумывала на ходу. Молния помнила, как бабушка часто приходила с подарками и помнила, как бабушка читала книжки. Помнила, как они вместе разгадывали ребусы и ходили смотреть кино ночью, под звездами. Но все остальное.. Все, кроме этого, утопало в тумане. Где ее родители? Как их зовут? Есть ли у нее братья или сестры? Почему она попала в аварию? И почему никто ее до сих пор не забрал? И эта чернота заполняла мысли уже не первый месяц. И Молния не знала, как выбраться из этого состояния, затягивающего ее мысли все глубже и глубже. Но она не могла отпустить это. Просто пустить на самотек. Нет, она не могла и не хотела так поступать. В ее прошлом таилось что-то важное. Что-то, что неприятно стягивало сердце. Что-то, что не давало покоя. Что-то, что будило по ночам, заставляя чувствовать лишь свою беспомощность и бесполезность. Что-то волнующее и грызущее, крутящее живот уже многое время. Она ничего не могла сделать. Ни она, ни врачи Дома. И оставалось лишь ждать. Неизвестно сколько. Неизвестно чего. Молния стояла, держась руками за раковину. Костяшки рук заметно побелели и начали неприятно ныть. Но она не могла отпустить руки. Не могла разжать ладони. Если сделает это — упадет и вряд ли когда-нибудь встанет. Она не могла отпустить край раковины. Не могла. И не станет этого делать. Ее равновесие зависит только от этого. Да, только от раковины. Колени тряслись. Ноги подкашивались. Просто неприятный сон. Обычный сон. Самый простой, не считая того, что это ее первый сон за все то время, пока у нее есть память. -Хей, у тебя все в порядке? —из-за закрытой двери послышался, наполненный тревогой, голос Рыжей. Она сглотнула. Нет. Не в порядке. -Молния? —Рыжая постучалась. Этот резкий стук отразился в голове. Она не ответила. Лишь зажмурилась. В груди неприятно кольнуло. Этот старик из сна.. Он был важен. Он точно что-то знал. Он точно как-то связан с ее прошлым. Но как? Зачем ей то, о чем он говорил? Зачем убить? Кого убить? Почему убить? И Молния понимала, что это не просто сон. Это не игра ее подсознания. Этот старик и его послание как-то связаны с ее прошлым. И это точно. Но она не понимнила. И теперь даже не уверена, хотела ли помнить об этом. -Молния! —Рыжая ударила два раза по двери. Не стучала. Громко и грозно ударила. Кажется, эти удары слились со стуком сердца Молнии. Кажется, она вот-вот задохнется от этого удушающего волнения и тревоги. Что-то вот-вот должно было произойти. -Молния, мать твою! -Да что! —Молния крикнула в ответ. Получилось гораздо громче, чем она сама планировала. —Все в порядке! Дай мне минуту! Девушка наконец смогла отойти от оцепенения. Она облокотилась о косяк двери, находящийся возле раковины и закрыла лицо руками. Ей очень хотелось ударить саму себя, только вот, кажется, Рыжая, услышав этот звук, ворвется в ванную быстрее, чем Молния сможет произнести: «Ай». Вместо этого она лишь сжала пальцы рук, натянув корни волос. За все то время, что она прожила в этом месте, хотелось лишь одного: вспомнить. Но проснувшись сегодня утром внезапно захотелось забыть. Забыть зов старика. Забыть его наводки. Забыть его огромные глаза и страшно исхудалое тело. Забыть то, что он шептал своими засохшими, как у мертвеца, губами. Молния убрала руки от лица. Надо просто принять. Взять и жить дальше. И дальше мучиться с отсутствием воспоминаний. Просто проигнорировать старика. Молния вышла из ванной комнаты. Колени все еще тряслись, но не так сильно, как несколько минут назад. Хотелось лишь лечь обратно в кровать и уснуть. Жаль, что этому мешали лучи раннего солнца, которые только-только начали пробиваться через плотные тучи. Но это солнце не надолго. Сегодня, как и вчера, как и позавчера, как и неделю назад, целый день будет идти снег. Так что эти лучи всего на полчаса. А дальше можно и заново уснуть. Но как бы этого не хотелось, не получится. У нее встреча. И даже не с врачом. Милый паренек уже несколько недель пытается с ней подружиться. То заводит пустые диалоги о книгах, критикуя их. То садится рядом и начинает рассказывать о своих "подвигах". Герой хренов. Но он ей нравился. Не так, чтобы на всю жизнь. Не так, как в книгах. Не так, как правильно. А так.. От нечего делать. В белых стенах этого места хотелось хоть какого-то разнообразия. И она довольствовалась чужими взглядами. Особенно молодых парней. Особенно его. -Что случилось? —Рыжая сидела в своей постели. С ее худого веснушчатого плеча скатывалась лямка бордовой майки. -Ничего особенного, не тревожься. —Молния попыталась мягко улыбнуться, но, похоже, соседка по комнате не особо поверила ее "правдоподобной" улыбке. Девушка легла обратно в кровать, с которой несколько минут назад вскочила. Но перед этим взглянула на кровать, стоящую в углу. С недавнего времени это место не пустовало. Уже вторую ночь, не просыпаясь и не подавая признаков жизни, лежала незнакомая девушка. Хотя Молния не могла назвать ее незнакомкой. Выглядела та слишком уж знакомо. Они с Рыжей прозвали ее Вишенкой. Пока что. Пока она сама не скажет им свою кличку. Если она вообще проснется, и если у нее вообще есть кличка. Полежав пару минут, Молния снова поднялась. Спать не хотелось. Она начала собираться. Переоделась. Расчесала запутанные после сна волосы. Собрала небольшую сумку, которая всегда была при ней, положив туда одну из книг Рыжей, зеркало и воду. Она планировала весь день провести вне этой палаты. Белые стены надоедали. -Ты куда? —Рыжая все еще не уснула. -К Волку. —кратко ответила Молния, закидывая сумку на плечо. И она ушла, стараясь не тревожить остальных жителей Могильника своими громкими шагами. И так проходили дни. Вяло. Скучно. Дни, однообразие которых рушил лишь дедок во снах, и то он вскоре тоже перешел в скучную рутину, став частью дня. В их комнате становилось с каждым днем все интереснее и интереснее. Вишенка давно проснулась. Вот только она оказалась далеко не Вишенкой, какой представлялась из-за цвета волос. Ее кличка пугала. Но не только тем, как грозно она звучала, но и тем, что перекликалась со сном Молнии. Крест. Кличка, которая зудила уши. Та, от которой хотелось дотянуться до мозгов и почесать их. Лицо новой соседки, ее мимика, голос, кличка — все это казалось до ужаса знакомым. Даже странно пугающий гость, который иногда приходил к Крест по ночам казался не тем человеком, которого она не знала. Он, как и новая соседка, были знакомы Молнии. Вот только она не понимала почему. Она то их не знала. Через какое-то продолжительное время Крест выпустили. Потом и Рыжую. И у нее оставалась лишь одна надежда — Волк. Они гуляли по медицинскому отсеку, читали книги, дрались подушками, засыпали вместе. Это не было похоже на романтические отношения, в которые верил сам Волк. Это была нужда, чтобы закрыть глаза на скуку. Он рассказывал ей истории, перебирая волосы Молнии в своих руках. Геройствовал. Учил. Придумывал. И, честно говоря, доставал этим. Для девушки эти прикосновения, милые словечки и комплименты стали вскоре отвратительны. Да, может и когда-то она сходила с ума от этого, только и думая, как бы побольше получить этого внимания. Но она устала. Ей было невыносимо плохо в этой атмосфере. И когда Волка выпроводили из Могильника, Молния могла лишь с облегчением вздохнуть. С каждым днем дышалось все тяжелее. Что-то надвигалось. Что-то не особо хорошее. Все началось с того, что она проснулась. Ее посетило ощущение, что весь ужин прошлого дня собрался под горлом, нарываясь на то, чтобы выйти наружу. Потом ее посещали мелкие вспышки. Какой-то коридор. Потом чьи-то волосы. Чей-то странно знакомый голос. Резкий запах корицы. Все так быстро менялось. Начиналось и тут же заканчивалось. Молния не понимала, что из увиденноего ей было настоящим, а что обжигающими вспышками разума. Она путалась в реальности происходящего. Первые дни проходили неспокойно. Но это ей казалось только тогда. Сейчас же Молния предпочла бы ту "неспокойность", а не то, что начала преодолевать дальше. Дальше — хуже. Пустой экран во время сна был лучшим подарком для девушки. Она и забыла, какого-то это — не слышать постоянно зовущий голос. Забыла как это — не оглядываться по сторонам. Забыла какого не оправдываться перед врачами. Через месяц вспышки стали чаще. Они мигали перед глазами, не выводя четкую картину. Они кричали что-то. Но Молния не понимала. Будто это все кричало ей на другом языке. Девушка стала чаще останавливаться в коридорах на передышку. Прикладывала лоб к холодным Могильным стенам, шепча просьбы о тишине и покое. Она не видела, куда идет. Не видела, в кого врезается. Не видела, где ложится спать. Пауки говорили, что все нормально. Что все так и должно быть. Что она таким образом "вспоминает". Но за это время Молния ни на шаг не сдвинулась с того, что знала. Позже, через три недели, она уже кричала, не в силах больше видеть того, чего не видит. Ее тревожило желание вырвать себе глаза и расцарапать рот руками, чтобы отвлечься хоть на что-то. Хоть что-то, кроме вспышек. Ей не помогал ни Волк, приходящий раз в две недели. Не помогала Рыжая, что пару раз заявлялась в Могильник. И вот через полгода.. Все поменялось. Волк умер. Рыжая не приходила. Креста и след пропал. Но в одно утро ей снова было до ужаса плохо. Девушка переворачивала свои вещи, раскидывая их по разным углам и окуная комнату в хаос. Крушила вазы, стоящие на тумбочке, около каждой кровати. Рвала книжные листы. Кидала свою тумбочку из стороны в сторону, ломая деревяшки. Ее конкретно достало то, что она ничего не понимнит. Она не различала того, что видит. Она не помнила ничего. Ни настоящего, ни прошлого. Ей становилось все хуже. Руки чесались, чтобы побить саму себя. Она знала, что в голове есть та самая ниточка, за которую следовало лишь потянуть, и все всплывет наружу. Вот только в голове летал ветер — Молния почти его чувствовала. Это очень странное чувство, одновременно знать что-то и не знать этого. Она знала, что помнит. Вот только не помнит того, что было. И это вымораживало. Юлия ударила кулаком по стене. Старая краска полетела вниз, с неприятным скрежетом рассыпаясь у ног. Но тут.. Снова вспышка. Одна, пронзительная. Хуже, чем все предыдущие. Но зато действующая. В голове всплыло имя. Юлия Абрамова. -Юлия.. —девушка вздохнула с таким облегчением, что не сразу узнала свой голос. Это не просто имя. С этим именем к ней пришло все. Вообще все. Юлия усмехнулась, держась руками за рабочий стол. В груди сжимало что-то мало приятное, что-то, что плелось вокруг сердца острыми шипами. Она смотрела в окно. Не с облегчением. С разочарованием. В голову прилило что-то горячее, словно разорвавшаяся изнутри обида и терпение, что таились в тишине на протяжении года. Девушка несколько раз ударила кулаком по столу. Кружка, стоящая на нем, упала и разбилась около ее ноги. Но Юлии было плевать. -Черт, —Абрамова опустила голову, закрывая волосами подступающие к глазам слезы. Ее сжирали разочарование и обида. На языке чувствовался привкус чего-то горького. Неприятного. Это был вкус возмущения с привкусом досады. Тот самый, что она разучилась чувствовать, потеряв память. Тот самый, что затмевал в детстве вкус еды. Тот, который приходилось терпеть, лежа в холодной комнате, на матрасе и вслушиваясь в пьяные речи опекунов. И она поняла. Худше всего в потере памяти — снова все вспоминать. Ощущение, будто ты прожил всю свою жизнь за один момент. Ощущение, что тебе в спину воткнули тысячи ножей, каждый из которых когда-то заживал годами. Абрамова снова чувствовала это. Отчаяние, негодование, раздражение, безвызодность. Она снова чувствовала себя маленькой, брошенной, незащищенной девчонкой. И это било в грудь больнее всего. Юлия громко крикнула, ударив кровоточащим кулаком о стол. Обиднее всего то, что она на протяжении месяца жила с источником своих проблем. Она могла убить ее. Ей намекали убить ее. Черт. Старик из сна.. Он тоже, честно говоря, не подарок. Привез в дом, отправил в прошлое, стер память. Для чего? Чтобы потешить себя на старость лет? Чтобы ее разозлить? Что ж, если так, то у него отлично это вышло. Она злилась долго. На старика, на свою тетку и на себя. Но единственное, к чему она пришла, было лишь ее очередным уроком. Тот, кто задался целью отомстить, должен полностью контролировать все эмоции, риски и своих врагов. Но самая большая угроза успеху — потеря контроля над своим союзником. Юлия долго думала над тем, как снова увидеть Крест, ведь если это когда-нибудь произойдет, то первым делом убьет ее. Эта странная, непредсказуемая особа не могла быть не замешеной в убийство ее матери и своей же сестры. В ее голову могла придти любая мысль, и в этом Юлия убедилась сама, пока жила с ней в одной комнате. Вроде, открытая книга. Но стоит копнуть чуть глубже.. Чего только стоит делить с ней тишину комнаты. Оставшись с ней один на один, в голову влезает не то, что нужно. В воздухе почти заметна вибрация от ее тяжелых и спутанных мыслей. Можно почувствовать, даже не глядя, то, как она выводит что-то в своем блокноте. С ней опасно. С ней до ужаса страшно. И Юлия решила ждать. И когда Крест появится, она уже будет готова мстить. В последнее время в коридорах стало холоднее. Возможно, на это влиял ноябрь на улице, а, возможно, то, что место называлось "Могильником". Здесь всегда было чуть холоднее, чуть мрачнее и чуть страшнее. Но Абрамову грело что-то изнутри. Кого-то греет теплое чувство, такое как любовь и забота. Что-то окрыляющее. Что-то возвышенное. Что-то, что могло вызвать тепло души. Но у Юлии другое тепло. Ее согревала месть. Ради нее она вставала по утрам и ложилась по ночам. Ради нее ходила на процедуры к Паукам. Ради нее жила. Эта мысль растекалась по телу теплой массой, заряжая энергией на день. Эта мысль успокаивала. Юлия шла по коридору, смотря в пол. Она не хотела вспоминать свои сеансы с Пауками, от которых только-только сбежала. Что-то не давало ей оставаться в кабинете надолго. Может то, что ее все еще считают больной. В конце виляющего коридора хлопнула дверь. Юлия даже не подняла головы. Совсем обыденная вещь, на которую даже внимания обращать не стоит. Она шла дальше, стараясь прибыть в свою комнату как можно скорее. Но запах, к которому Юлия не могла быть однозначной, вырвал ее из запутанных, утяжеляющих голову мыслей. Легкий запах крови, смешанный с запахом апельсина и мяты. Это то, что ей было знакомо. Абрамова подняла глаза и сразу же зацепилась за силуэт. Девушка в капюшоне. Чуть хромающая. С напряженной спиной. Это она. Крест. Юлия почувствовала, что внутри что-то вспыхнуло. Слишком быстро для того чтобы она могла что-то предпринять. И она понеслась, будто совсем не управляя своим телом и мыслями. -Эй! —Молния подходила все ближе. Бордовые штаны. Черная толстовка с капюшоном. Настороженность. Это она. Точно.

***

-Я не думала, что поиск обоих займет столько времени! -Все было бы гораздо быстрее, если бы ты не пристрастилась к этой жизни! —парень хотел очень многое сказать сестре, но пока что вырвалось только это. С приходом в Дом их план начал заметно сильно разрушаться. С каждым днем все больше и больше отламывалось от того, что когда-то близнецы могли назвать "планом". За полгода близнецы не нашли никого из их родни. Первые дни они искали. В других группах. В подвалах и на чердаке. Расспрашивали про третий этаж. Ходили проверять и туда. Заходили в Могильник. Но ничего. И через две недели первой сдалась Арина. Она стала чаще пропадать в компании Крыс. Стала меняться. Не в лучшую сторону. Стала больше болтать, причем не то, что нужно. А Сергей следил за ней. Следил, когда та перебирала с настояйками. Следил, чтобы меньше трепала языком. Следил, чтобы она не заглядывалась ни на кого. Следил, чтобы не раскрывала себя. Зато в моменты спокойствия сам уходил в забвение. Он все чаще проводил время у своих новых друзей и наставников. Все чаще сидел в четвертой. Ему нравилась мудрость Сфинкса. Нравилось питаться его мыслями. А еще ему нравилось находится рядом с Македонским. Сперва издалека наблюдал за ним. Долго не мог он рассмотреть все то, что знал о своем отце. Казалось, перед ним совсем другой человек. С каждым приходом в четвертую, Сергея все больше тянуло к Ангелу. Он мог помогать ему на кухне, мог помочь покормить кота или отнести кому-то из четвертой напиток. Новоприбывший Крысеныш через пару месяцев перестал быть гостем в этой стае. Большую часть своего времени, стараясь избежать реальности, в которую входила сестра, парень проводил в четвертой. Иногда даже ночевал. И в какой-то момент он смог поговорить с Македонским. Это был короткий разговор, полный печали в голосе и мыслях. Сергей рассказывал о недавно прочитанной книге, а Македонский слушал, поглаживая по голове рыжего кота. Тот, сидя на руках второго хозяина, мурчал, лишь иногда цепляясь ногтями на свитер парня, словно выпрашивая что-то. С тех пор они чаще сидели вместе. Сергей знал, что Ангелу сейчас тяжело. Знал, что дыру в его душе стоило чем-то заполнить. Сергей подкладывал вещи матери, которые носил с собой: старое кольцо, серьгу, браслет, зажигалку. Он старался сделать все, чтобы помочь Македонскому. Ему стоило продержаться совсем немного, и они с Крест должны встретиться. Они обязаны. Проводя с отцом большую часть своего времени, он и не заметил, как сестра пропахлась. В ее кожу впитался запах гари и старых журналов, а отросшие волосы пропахлись спиртом. Ее джинсы были в заплатках, на кофтах пятна и разводы, на лице пара синяков после драк. Он пытался защищать сестру. Правда, пытался. Пока та сама не оттолкнула его. Дом их рассорил. Но их предназначение никуда не делось. -Ну и зачем мы здесь? —Колдун тяжело выдохнула, садясь рядом с братом. Ее взгляд впивался в каждого прохожего. Но ее глаза не имели ничего опасного. В них отражалась лишь боль и усталость. —Идем по второму кругу, или что? -Да, идем по второму кругу. —мрачно ответил младший близнец. —Или ты забыла, зачем здесь? Не хочешь вернуться обратно к папе? К родителям? Колдун молчала. В ее взгляде металась нерешительность, закрытая тонким слоем пелены. И ее молчание пугало. Оно убивало. -А если скажу, что не хочу. —она повернулась к брату, крепко сжимая перебинтованные пальцы. —Что ты сделаешь? Заставишь? Бегунок молчал. Он давно понял, что сестра не была намерена возвращаться, вот только слышать это напрямую оказалось гораздо больнее. Она — единственный человек, которому он мог хоть что-то рассказать. Тот, которому мог сказать о том, как ему тяжело. Тот, кто знает правду и разделяет ее с ним. Она — его сестра-близнец. Они чувствуют друг друга. Она знают друг друга. Но они потерялись, встав на дорогу Дома. -Мы пришли вместе, вместе и уйдем. —коротко и четко произнес Бегунок. —И это не обсуждается. Колдун больше ничего не спрашивала. Только сидела, оперевшись локтями о колени и смотря в стык пола и противоположной стены. Она понимала, что надо. Понимала, что из-за ее прихоти не может рушиться весь план. Не может рушиться жизнь родных для нее людей. Но она совершила главную ошибку, подвергающую всех и все. Она полюбила. -Эй! Оба близнеца повернулись на громкий голос. Прямо возле них, в коридоре, проходящим между входом в Могильник и кабинетами Пауков, вот-вот должна была произойти стычка. Колдун тут же подорвалась, но Бегунок приостановил ее. Он хотел не вмешиваться, пока это не перерастет во что-то более жесткое, чем словесная перепалка. -Эй, я к тебе обращаюсь! —девушка быстрым шагом вышедшая из-за угла, на секунду ослепила обоих близнецов. Они не знали, что делать. Оба никак не ожидали увидеть ее.. здесь. Юлия была в Могильнике — это первая новость, и, похоже, единственная хорошая. Вторая же новость — похоже, что она все помнит. Пока близнецы переглядывались, пытаясь понять, что делать, Юлия схватила за капюшон бедную девушку. И в тот момент оба решили подбежать, чтобы помочь их разнять. Но во время их пути, "бедная девушка" довольно мастерски прижала нож к горлу Юлии, что-то шепча ей на ухо. -Эй, эй! —Колдун схватила девушку в капюшоне, отводя ее руку и забирая оружие. -Спокойней! -Расходимся, давайте, по комнатам! Бегунок схватил свою кузину, крепко сжав ее руки. Он отвел ее чуть в сторону. -Это вы! —крикнула Юлия, наконец узнав близнецов. -Успокойся, —произнес ей на ухо Бегунок, держа ее одной рукой за волосы. —Мы должны поговорить. Он отпустил Юлию, уверенный в том, что та больше не прикоснется к той девушке, на которую напала. Для этого пришлось отойти на пару шагов в сторону. Но возвратившись обратно к сестре, он увидел лишь слегка изумленное лицо своей сестры. -Маэ.. Крест..? —Колдун заметно нахмурилась пытаясь рассмотреть знакомое лицо из-под тени, падающей с капюшона. Сестра посмотрела на Бегунка, который наконец-то находился в зоне видимости. Тот уже рассматривал свою мать с таким же шоком, как и его сестра. Свежие шрамы, относительно недавние проколы, дикий и отрешенный взгляд. Да, это Крест. Это точно она. Ее окружал странный запах, какой бывает после курения или, скорее, прожженной кожи. Было бы странно не заметить, как от нее пахло пылью и чем-то, отдаленно напоминающим кровь. От нее пахло лекарствами и краской для волос. Это странное сочетание не было похоже на то, как пахла их мать в памяти Бегунка. В их времени мама ассоциировалась с хвоей, мятой, туманом и имбирем. Она была загадкой, сколько бы времени близнецы с ней не проводили. Чем больше близости между ними и мамой — тем сильнее впоследствии она отдалялась. Она была рядом с ними, но одновременно с этим никогда не оставалась настолько близко, как хотелось бы. И только благодаря этой отстраненности, немой стенкой между ними, Сергей никогда не думал о том, какой мать была в их годы. То, как она выглядела, то, как чувствовалось ее присутствие, то, как она вела себя — все это оставалось для близнецов нераскрытой тайной. И только сейчас, когда он увидел ее такой, он понял.. Понял, как плохо ее знал. Колдун предложила проводить маму в ее комнату. Да, хотелось не сомневаться в том, что Юлия не сможет снова потревожить ее по пути. Но и заодно хотелось узнать, где она живет. -Кстати я Колдун, а вот он Бегунок. —сестра указала на близнеца, становясь по другой бок от матери. Та неохотно согласилась на то, чтобы оба провели ее до комнаты. -Крестные? Только от одного ее голоса по телу пронеслись мурашки. Этот звук резал по ушам. Складывалось ощущение, что рядом кто-то скомкал кусок бумаги — настолько сильная была хрипота. Еще это можно было бы сравнить с взрывающимся фейерверком: такой же внезапный и резко-колюший. Но все еще этот голос звучал властно. Так, что ему нельзя было не подчиниться. Она не обращала внимание на свое недомогание: шла уверенно и говорила также, не желая показать перед новыми лицами слабину. -Мой Сфинкс. —твердо ответил Бегунок, стараясь не расслабляться перед таким объектом, как Крест. Один неверный шаг может повлечь за собой слишком многое. Слишком ужасное, чтобы хотеть этого. -А его Рыжий. —закончил Бегунок, указывая кивком головы на сестру. Крест оценивала. Сравнивала. Учитывала. В том взгляде, что она кинула всего на секунду сперва на него, а потом на Колдуна, было столько продуманности. Она была человеком, живущем в Доме. Он это всегда знал. Но теперь Бегунок это понял. Раньше для него особо ничего не значило такое место, как "Дом". Да, он приезжал с мамой и папой на его развалины. Да, он слушал рассказы крестного и дядь об этом месте. Но только сейчас он понял, какого это — быть одним из них. Он с сестрой никогда не впишутся в это место. В этот идеал. В эту гармонию хаоса. И только по одному взгляду мамы можно сказать: она своя. Она здесь. И ее сущность вымерла вместе с этим местом. Как бы хорошо ей не было там, в будущем, Бегунок понимал, что лучше, чем здесь, матери не будет нигде. Тут свой менталитет. Тут свои разговоры и новости. Тут свои обряды и обычаи. Тут словно свой язык, который можно понимать даже молча. В Наружности такого нет. И Бегунок понимал это. Крест просила, чтобы близнецы никому не рассказывали о том, что она находится в Могильнике. И они пообещали. Они должны были установить доверительные отношения с ней. Это могло помочь. И причем очень сильно. Колдун пригласила Крест на ночную вылазку, где они могли бы потренироваться в спаррингах. Младшему близнецу не особо оставалось понятно зачем, но Крест на удивление согласилась, так что вопросов больше не было. Когда дверь в команату их матери закрылась, Бегунок остался стоять около нее. Колдун тоже. Они не хотели уходить. Между ними словно была переплетена нитка, разорвать которую они уже были не в силах. -Я не так представлял ее.. —признался Бегунок, медленными движениями пытаясь нащупать в кармане джинс пачку с сигаретами. -Честно, я тоже. —Колдун поджала губы. В ее глазах наконец-то, спустя протяжительное количество времени, проведенное в Доме, показалось что-то живое. Что-то, что когда-то давно он видел дома. На диване в гостиной, когда в детстве она разочаровано говорила о соседских девочках. Ее глаза тогда выглядели такими же живыми, как и сейчас. Сейчас в них не было ничего фальшивого. Не было азарта и насмешки. Была пленка, что слезами смывала эти фальшивые и не подходящие ей эмоции. В них не было разочарования. Было недоверие своему же разуму. Не было доверия к тому, что она видела своими же глазами. -Надо найти Юлю. —твердо напомнил ей Бегунок, положив свою руку на плечо сестре. —И нашу маму.