Аппетитный

Только кажется хиленьким. На деле кости тяжелые, плоть живая, разве что руки под перчатками ледяные. Но то мелочь, пустое. Когда все в одном котле смешается — никакого холода не будет. Дать выпить змею столичному отвара было не трудно. Носится как оголтелый, воду из чужих рук пьет без опаски, главное момент подгадать. И вот уже лежит на топчане, дышит размеренно, не ворочается даже. Осталось подготовить и вручить служителю. Хорошая жертва, награда за старания. Враг станет кусочком живого, плоть вернется в землю, кровь напоит Суок. Служитель ждать не заставляет. Слышит город, слышит волю степи, слова всех детей ее, знает, где его ждут, даже посылать никого не пришлось. Да и змей готов. Послушный, как куколка, в нужных знаках, без тряпок лишних, лежит, моргает изредка. Хороший материал, не успел попортиться. Менху сам решит, когда его использовать. * Артемий слышит шепот. Его ждет Саба, радостная. С подарком. Мужчина входит в дом, ощущая чужое предвкушение. Эспэ-Инун давно так не ждала, дергается, чуть ли не за руку его в нужную комнату тащит, уголками губ улыбаясь. — Саба, это что такое? Ты зачем его уморила? Он работать должен, с болезнью бороться… Даниил лежал слишком спокойно. Даже морфий не приводил людей в такое состояние. Моргал медленно, голову набок повернув. Зрачки радужку, и так темную, поглотили совсем, оставляя лишь узкий ободок и тревожную черноту. Покрытый тавро с головы до ног, в одной набедренной повязке, он напоминал твириновую невесту, с той лишь разницей, что шел на такое не добровольно. Оспина вложила в руку перст и подняла Данковского с лежанки. Тот послушно встал, из-под густых ресниц смотря в никуда. — Я хотела его съесть. Но тебе нужнее будет. Раскрой его на кургане, или в степи. Твоя воля, твой подарок. Одержать верх будет проще. Она подтолкнула мужчину в руки служителя. Тот лицом вжался в робу, вдыхая запах трав и крови, ресницами трепеща. Заклеймили. Теперь никуда не уйдет, не сможет, только Артемия будет слушать. Рука легла на мраморное плечо. Даже выбеливать не пришлось — и так чуть ли не прозрачный этот столичный змей. — Саба, зачем мне он? Я не могу его раскрыть, он же не человек Уклада. Это неправильно. Оспина скривилась. Оторвали служителя от плоти, насыпали всякого дурного в голову. Нехорошо. — Тогда просто забирай его. Это подарок, отказать нельзя. Артемий кивнул, бережно подхватывая бакалавра на руки. — Хорошо. Вещи его где?

*

Спичку из машины пришлось временно выгнать. Объяснять мальчишке, что с Данковским произошло, не было никакого желания. Даниил все еще не подавал признаков осознанности: делал то, что велено, изгибался так, как попросят, смотрел омутами глаз либо на Бураха, либо в пустоту. Артемий напоил его чистой водой, стер тавро и уложил на топчан. Тяжело было. И не отречься от подарка — будет все равно, что выкинуть. Подберет кто, под себя переделает. Дурное случится. Артемий сидел на ящике подле топчана, когда Данковский внезапно поднялся. С неестественной грацией, нагой, покрытый разводами от тавро. Он опустился на колени и чернотой глаз поймал испуганный Бураховский взгляд. — Служи-и-итель… Почему не бере-е-ешь? Некрасивы? Не лю-ю-юбы тебе? — щекой Даниил прижался к бедру Артемия. Голос его звучал многозвучно, человеческие связки не способны на такое. Словно не человек говорил, а иное, с другой стороны пришедшее. Притащенное и в это тело упиханное. Голос самого бакалавра терялся за этим гулом. — Слома-а-ать? Сосу-у-уд плох? Тело Даниила ластилось о ноги гаруспика по чужой указке. Охаживало ноги, смотрело чернотой глаз, словно вымаливало разрешения. — Не ломай. Нравится. Но не так. Человек этот мне важен, нужен. — Так бери-и-и. Хоро-о-оший, ла-а-ссковый. Будет слушаться впредь. Даниила лицо скалится. Пробираются его руки под робу, оглаживают пальцами холодными. Артемия мурашит, потряхивает даже. От каждого касания тянет силой нечеловеческой, горячей, как раскаленный металл. Она вторгается в менху, прочерчивает линии настолько ярко, что теперь их в воздухе видно — испещряют все пространство вокруг. К Данковскому тоже такая тянется — яркая, плотная, от сердца к сердцу. А сам Даниил, как марионетка перевязан другими линиями — те в землю уходят, дергают его на каждое движение. Артемия ведет чужая воля, и он подхватывает тело Данковского, переносит на топчан. Чужие губы скалятся радостно, и смех, нечеловеческий, объемный, заполняет комнату ровно до момента, пока Бурах не затыкает их кусачим поцелуем.

*

Артемий просыпается из-за возни под боком. Теплое тычется в нагую грудь, и мужчина распахивает глаза, обращая внимание на темную взъерошенную макушку. Даниил. После того, как менху взял его, одержимого степью, вчера вечером, чужая воля покинула это тело. Только как теперь объясниться? Чтоб не кричал, не попытался убить — вещи Данковского Бурах вчера спрятал, но вернуть собирался, в том числе и револьвер. Голова потяжелела от этих мыслей. Бакалавр тем временем закинул руку на Артемия, притираясь в поисках тепла. Гаруспик сжал ледяную ладонь своей. Видно вернулся уже, нет той дикой силы, что вчера вертела мужчиной как марионеткой, лишь отголоски остались. Мужчина тяжело вздохнул. — Успокойтесь, Бурах. Никто вас убивать не собирается. — хриплый, нормальный голос Даниила разрезал тишину. На такое заявление Артемий мог лишь хватать ртом воздух, не в силах понять — произнес он вслух свои думы, или же Данковский научился читать мысли. — Не научился. Только твою возню в голове постоянно слышу теперь, но это лучше, чем слышать всю степь разом. Ты хотя бы выражаешься понятно. Даниил приподнялся, чуть поморщившись. Под губой темнел нестертый мазок краски, придавая мужчине диковатый вид. Опираясь на локоть, Данковский внимательно рассмотрел лицо Бураха, явно считывая что-то из глубин, сумбурное и неоформившееся, после чего затрясся в беззвучном смехе. Все беспокойства менху были для него как на ладони, и прежде чем Артемий успел задать хоть один из вопросов вслух, бакалавр начал говорить. — Я все помню. Все чувствовал, все воспринимал, но не мог контролировать процессы. Нет, мне не было больно или неприятно, только непривычно. Понравилось, не буду таить. Понял, почему вы так величаете Степь и мать Бодхо. Рассказывать всего не буду, слишком много информации, постараюсь сегодня записать и потом обсудим. Из побочных эффектов — слышу все, что ты думаешь, чувствуешь, даже мельчайшие ощущения — за правой лопаткой сейчас почешу. — И Даниил действительно потянулся к спине, не прекращая говорить. — Еще везде вижу странные линии, мешает восприятию реальности. Очень хочется их убрать. Единственное, чего не понимаю ни сейчас, ни до этого — почему выбрали меня. Я ведь приезжий, вообще не должен быть с этим связан. Под лопаткой аккуратно почесали, унимая зуд от колючего пледа. Даниил выглядел домашним, родным — словно всю жизнь вот так просыпался рядом и считывал все, что приходит в голову. Артемий сгреб бакалавра в охапку и глухо рассмеялся ему в плечо. — Саба просто посчитала тебя аппетитным. Хотела съесть. Даниил попытался было отстраниться, но быстро сдался. Обвил мужчину руками и ногами, удобно устроил подбородок на светлой макушке. — Не умеете вы симпатию выражать, Бурах. Вам повезло, что она оказалась взаимной. Артемий прижался губами к бьющейся на бледной шее жилке и удовлетворенно выдохнул. И все же хорошо, что Саба посчитала Данковского аппетитным.