Аппетитный

Тело не слушалось. Вокруг виднелись цветные нити, пронизывающие пространство. И Бурах. Такой светлый, желанный, донельзя напуганный и смущенный. Сила внутри всколыхнулась, отзываясь на эмоции Даниила, тысячью голосов степи взвились — вот он, менху, родной, любимый. Вернулся в родное логово, принял подарок. И этот подарок — сам Данковский. Колени коснулись холодного пола машины. Будь тело под контролем бакалавра — он бы обязательно вздрогнул. Но сейчас мужчина мог лишь чувствовать и наблюдать. Слышать, как голоса Степи смешиваются с его собственным, чувствовать, как Артемий дергается под его холодными пальцами. Рокот голосов заполнял все вокруг, перекатывалось под кожей нечто, стремилось и до служителя добраться. Почему Артемий его не касается? Неужели они что-то делают не так? Голоса внутри вторили этому чувству, и с губ сорвалось. — Служи-и-итель… Почему не бере-е-ешь? Некрасивы? Не лю-ю-юбы тебе? — Пройтись щекой по бедру, как послушный кот. Показать, что все хорошо. Но Артемий лишь смотрит взволнованно. Ошарашено. Даниил злится, и Степь душит его порыв, произнося его губами: — Слома-а-ать? Сосу-у-уд плох? Данковский мечется внутри от этих слов. Сила, что сейчас внутри, не пожалеет его, пережует в кашицу, как неугодного, скрадывая все мысли, все чувства, оставив лишь любовь к этому человеку. Смешает с роем голосов под землей — и не будет больше никакого Даниила. Горло сковывает до невозможности совершить вдох, но Бурах, наконец, отвечает: — Не ломай. Нравится. Но не так. Человек мне этот важен, нужен. Степь урчит внутри довольно, и дышать вновь позволяет, словно глиняные пальцы на шее разжали. Теперь и говорить можно. — Так бери-и-и. Хоро-о-оший, ла-а-ссковый. Будет слушаться впредь. И Даниил правда готов слушаться. Готов отказаться от Утопии, готов жить в землянке, если понадобится. Только чтобы Бурах был доволен, трогал его, улыбался, а не смотрел испуганно. Когда пальцы пролезают под робу, Данковского прошибает еще раз. Он слышит мысли Артемия, чувствует каждый мускул его тела. Их сплетает, связывает накрепко пронизывающая насквозь сила, и Даниилу хорошо. Когда его подхватывают на руки и возвращают на топчан — хочется смеяться от облегчения. Его приняли. Приняли их всех и сразу. Завязали узелок, создали связь, которую теперь не разорвать ничем, кроме смерти. Данковский смеется, а с ним смеется и степь, многозвучно, многолико, счастливо. Артемий же приникает к нему кусачим поцелуем, диким, но таким нужным. Мужчина чувствует, как их обоих ведет. Искрящееся, горячее опьянение разливается по телам вместе с возбуждением. Даниила пальцы по чужой воле расстегивают все бесконечные ремешки на чужой одежде, лезут под свитер в попытке стянуть его. Хочется кожа к коже, без лишних тряпок, и Данковский воет от этого желания, на секунду даже прорывая барьер власти Степи. Артемий на это действие дергается — отстраняется от шеи бакалавра, заглядывает беспокойно в глаза. Проломленный сильной волей, ментальный капкан трещит, пытаясь схлопнуться обратно, и Данковский своим голосом успевает только выстонать одну фразу: — Бурах, что вы телитесь, скорее! Слышны сумбурные мысли самого Артемия — как бы не навредить, не обидеть, не огорчить. Но все это смешивается с диким желанием обладать, когда Даниил — то ли по чужой указке, то ли сам — притягивает ногами менху к себе и бесстыдно потирается своим возбуждением о его. Артемий в тот же момент задыхается — сгребает Данковского, так и лежащего под ним, и впивается зубами в перекат плеча, прокусывая до крови. Бакалавр протяжно вскрикивает, дергаясь от двойственности ощущений. Боль перемешивается с чистейшим восторгом, которым затапливает его Степь. На мгновение тело обмякает в руках Артемия, как обмякает пойманная добыча в лапах хищника, а потом руки ползут под колючий шерстяной свитер. Менху разжимает челюсти, позволяя стянуть с себя ненужную тряпку, в несколько движений сбрасывает с себя штаны и белье. И даже из своего маленького уголочка в сознании Данковский засматривается. Точеные бедра, выпирающие подвздошные кости, крупный красивый член. Рот наполняется слюной, а тело, в едином порыве с чужой волей и пойманным в клетку разумом, подскакивает к стоящему у топчана Бураху. Губами ведет от шеи к груди, урчит по-звериному, а после поднимает взгляд черных глаз и многозвучно, так, что эхом насквозь Артемия прошибает, начинает мурлыкать. — Мой. На-а-аш. Хороший, никто не тронет, не позволим. Будем слушаться. Тро-о-огай, гладь, бери-и-и. Уже у паха Даниил вместе со Степью улыбается приторно. Бурах видит, как они наперебой льнут всем существом к служителю — молодой столичный бакалавр и многоликая древняя степь — в своем порыве как-то договориться ухитрились. Тело Даниила отползает, оставив последний поцелуй на бедре, и переворачивается на живот. Призывно изгибается, чуть ли не мурчит, как кошка во время течки. Менху проводит рукой по молочным бедрам и касается ягодиц, раздвигая их в стороны. Данковский назад подается, скулит, чужим голосом просит. Отголоски желания по линиям проходят, заставляя их дрожать в воздухе. Одной рукой удерживая нетерпеливую тварь, коей сейчас стал Даниил, Артемий нашаривает в карманах брошенной рядом робы склянку с конопляным маслом. Читающий мысли служителя, Данковский заходится невнятными восторгами. Сам Даниил дергается было мыслями к маслу в чужой руке — уж он-то себя подготовить сможет, ведь хочется уже нестерпимо оседлать менху, а не лежать бревном на подобии кровати. Но степь давит этот порыв безаппеляционно. Служитель должен брать, это его долг, его воля должна быть. И Даниил смиряется, лишь внутренне глаза закатывает. Теплая рука Артемия тем временем возвращается, умащивая вход маслом, и медленно, даже ласково, проталкивает один палец. Даниил в ментальных оковах мечется, но тело недвижимо. Бурах ложится сверху, накрывает Данковского грудью. Осыпает поцелуями худую спину, усыпанную родинками, медленно движет внутри пальцем, растягивая. Запах конопляного масла разливается по комнате. Менху нежничает, но горячая сила толкает, подгоняет мужчину. Когда в теле Данковского оказывается два пальца, он подается назад и гортанно стонет от нетерпения. Степь внутри беснуется, требует, чтобы его покрыли, и это же желание отдается в Артемии. Он с силой сжимает бок Даниила, разводит в нем пальцы. Степь рычит, и даже служитель слышит — ее негодование, нетерпение. Он мысленно извиняется перед Данковским, растягивая его тело тремя пальцами. Горячая сила растекается по телу, член болезненно дергается, и Бурах, покрыв его маслом, приставляет головку ко входу. Тело бакалавра потряхивает с непривычки, от наполненности инородной силой, но он подается назад, насаживаясь на член. Его пытаются затормозить, сжимая бока, но безуспешно. Громкий многозвучный стон отражается от стен, и довольная, Степь урчит, ослабляя ментальные оковы. Данковский всхлипывает, когда Артемий, склонившись, прикусывает его загривок и начинает двигаться. Пальцы менху сжимают бока до синяков, и Данковского ведет. От двойственности ощущений, от сытого урчания тысячи голосов внутри. От того, как Бурах раз за разом сжимает зубы на его плечах и шее, оставляя следы. Он все еще не может пошевелиться, даже касаться себя ему не дозволено, и когда Артемий вслепую нашаривает рукой его член, хочется плакать. Сила внутри разливается, проникая в каждую клеточку, и когда Даниил на очередном толчке проезжается по простыне лицом и открывает глаза, он видит. Видит линии, появляющиеся и рвущиеся, видит, как в степи распускается очередной росток кровавой твири, как невесты касаются земли в своем танце, как кровь стекает глубоко в землю и становится частью Удурга. Теперь он часть этого мира. Волна эйфории от этого осознания переплетается с подступающим оргазмом, и он, как сомнамбула, медленно поворачивает голову к Артемию и слепо пытается найти его губы. Менху обхватывает его поперек груди, прижимает к себе, целует, пропихивая язык глубоко в рот и кусаясь. А потом ускоряется, достигая пика и толкая самого Даниила за грань оргазма. Мужчину потряхивает, он несдержанно стонет в чужой рот и сжимается, чувствуя, как его наполняет горячим семенем. Бурах сжимает его до хруста позвонков, впивается в шею рядом с кадыком и заваливается набок, не отпуская бакалавра. Степь, наконец успокоившись, проходится по ним обоим материнским теплом и отступает. Ментальные оковы окончательно спадают с мужчин, и Данковский заполошно дышит, осознавая, что только что произошло. По бедру стекает горячее, и Даниил лениво думает о том, сколько хлопот ему это все доставит. Перед глазами все еще мельтешат образы, линии, но нескончаемый гул голосов спадает, оставляя один единственный. Бурах, вторя своим мыслям, накрывает их обоих колючим шерстяным одеялом, обещая себе разобраться со всем завтра. Данковский едва слышно хмыкает и закрывает глаза, прижимаясь к груди Артемия. Действительно. Все это будет завтра, а пока можно вслушаться в ровное дыхание за спиной и позволить себе ни о чем не думать.