тлеющая венера

суворову было тяжело. он практически не выходил с отведённых ему десяти квадратных метров, только если в санузел или, пока жёлтого рядом нет тайком пробирался на кухню, подобно крысе, доедая какие то хлебные корки. вадим приносил готовую еду со своего кафе, предварительно каждый раз спрашивал о желаниях насчёт ужина, обеда или завтрака. в ответ слышал "ничего не хочу", "бери, что хочешь", либо не слышал ничего. именно поэтому на столе оставался хлеб, яблоки и несколько овощей. кроме переговоров о меню на день дальше они не продвинулись. вова то ли залупался, то ли опасался. суворову даже обидно было, что вадим даже не пытается его задеть или оскорбить, (хотя пару раз было, назвал опущенным, сладко пропевая гласные), но это ведь не считается? а теперь, будучи в желтовской квартире уже четыре дня, он сидел на кухне в его отсутствие, доедал сухую корку ржаного хлеба и долго думал, глядя в узоры мелкой плитки. происходившая хрень ему нравилась маломальским образом, поэтому нужно было наконец то предпринимать какие либо действия. прорваться к двери он пробовал и безуспешно, с окна прыгать страшно, потому что шестой этаж, а вова себе живой нужен, как то слишком безнадёжно его положение. особенно для человека, вернувшегося с афгана, того, кто выстоял оборону с одной обоймой и раненым товарищем. вот этот герой на чужой кухне заманчиво смотрит на нож в подставке. таких не хоронят. в скважине копошатся ключи. как то громко, или вова уже привык слишком прислушиваться. на жёлтого, входящего в кухню, он смотрит впритык. взглядом ненавидящим и презирающим, но до жути спокойным. вадим ставит пакеты с их будущим ужином на стол, суворов отводит взгляд, рассматривая оставшийся в руке кусок хлеба. в молчании не проходит минуты, жёлтый хватает адидаса за подбородок и заставляет смотреть в свои серые глаза. — почему не сказал, что голодный? договаривались же. телефон подключён, номер "снежинки" я возле него же и оставил. – вадим внимательно оглядывает наложенную на вовин нос повязку, слегка поворачивая его голову из стороны в сторону. — как нос? обрабатывал сегодня? — обрабатывал. — вова говорит тихо, тут же пряча глаза, рассматривает пакет на столе. как то он стушевался под внимательным взглядом жёлтого, что его озадачило. рука вадима поднимается по щеке до отросших вовиных волос, слегка их перебирает пальцами. — ты смотри-ка, синяки сошли почти, как на собаке заживает. — их глаза вновь встречаются, вадим смотрит как то слишком нежно, либо с жалостью, на побитое жизнью и исполосованное мелкими шрамами лицо. у вовы взгляд загнанный и осторожный, больше непонимающий. ни в коем случае не смущенный от внимательных серых глаз, которые ловит на себе с пугающей периодичностью. но их прерывают. громкий и настойчивый стук в дверь заставляет вову дёрнуться и быть готовым бежать куда подальше, если это не просто соседка за солью, а домбытовские. вадим что то бормочет под нос, пока идёт к двери, и долго барахтается с замком, который периодически заклинивает. вова сидит на табурете ровно до того момента, как не слышит звук удара и знакомый хриплый, потому что прокуренный, бас кащея. он небрежно, на матах, спрашивает, что происходит. а жёлтый молчит, стоит на месте, ждёт, пока выйдет вся спесь с автора универсама. вова пользуется сложившейся ситуацией, пулей вылетая с кухни до отведённой ему комнаты. дверь он до конца не закрывает, садится на пол, смотря в щёлку и откровенно подслушивает, подобно маленькому мальчику, о чем же старшие будут шептаться на кухне. вот он видит фигуры проходящих авторов, приодевшегося кащея и делового жёлтого, который видит приоткрытую дверь и следящие карие глаза, но вида не подаёт, хотя все же усмехается и растягивает ухмылку на лице. слышно ужасно плохо, но ясно различимы споры об адидасе, звук наливающейся водки и звон рюмок. — не, вадик, ты мне популярно разъясни, что за выебоны с моим человеком? ты же нормальный был, мы с тобой давно знакомы, а тут наклонности непонятные. я, может, перестал людей нынче понимать? — да лёг под меня твой адидас. — желтухин, ты мне так не шути, вова нормальный пацан, без этого всего. где он? – за новой шубой поехал, негоже цаце без норки расхаживать, м? — желтый берет сигарету из пачки, лежащей в кармане его штанов, неторопливо закуривает и аристократично держит ее двумя пальцами, выпуская в кащея клубы дыма. губы вадима вновь растягиваются в ухмылке, он прожигает взглядом растерянного кащея, а сам неторопливо курит. — а пацан нормальный, согласен, спасибо, что воспитал. послушный и покладистый такой, прелесть, одним словом. надменный вид жёлтого провоцирует окончательно и вадиму прилетает от кащея уже второй раз за эту встречу. нижняя губа оказалась разбита, а автор универсама вылетает из треклятой квартиры. вова мог бы тоже. но вову будто парализовало, он тихо закрыл дверь и остался сидеть на полу, глупо смотря в одну точку. у кащея язык без костей. на улицу суворов больше не выйдет никогда и виной тому – желтухин понятными лишь ему замыслами. на ужин вова не явился. заперся в своей комнате, полностью жёлтого игнорировал и лёг спать практически со слезами на глазах. от злости, от обиды. позже, когда на часах стрелка перевалила за час ночи, вова лежал без сна. смотрел в потолок, освещаемый проезжающими машинами и светом фонарей. а потом в голове что то щёлкнуло. толком не соображая, он, подобно тени, встал с кровати, невесомо шагая по скрипящим половицам до второй комнаты, личной зоны жёлтого. туда ему ходить было запрещено. но если вадиму втаптывать в грязь суворова можно, почему вова должен его слушаться? дверь с тихим хлопком закрывается, на двуспальной кровати мирно сопит жёлтый. вова кусает губы, подходя к краю кровати, опускает колено на матрас, который с тихим скрипом прогибается под его весом. суворов хватает вторую подушку, одиноко лежащую у стены и слитным движением седлает чужие бедра. вадим на грани того, чтобы проснуться, чувствуя внезапный вес на своём теле, как на лицо резко опускается белоснежная подушка, придавливаемая весьма заботливыми руками адидаса. желтухин хватается за руки адидаса, его подкидывает также резко, как и заканчивается доступ к кислороду.