тлеющая венера

вернулись домой поздно, за полночь, потому что вместо комфортабельного линкольна вадиму приспичило прогуляться по казани. на двух своих ногах они топали долго, потому что жёлтый то и дело останавливался, запинался и даже пару раз принуждал остановиться в вино-водочном, нелегально и скрытно работавшем ночью. в общем и целом, до квартиры суворов нёс его на себе. вова был удивлён, что такой примерный гражданин с особо сильным чувством честности и острым восприятием справедливости полез в казино. это вообще как то не для вадима, что ли. ему бы сидеть в кафе без криминала, быть чьим нибудь мужем и любимым папой, а не вот это всё. — почему ты не уходишь? жёлтый уже задавал этот вопрос, но сейчас он ещё пьяней, чем тогда. а вова знал? — я уйду с твоей комнаты и оставлю тут, по рукам? суворов еле как затащил жёлтого в квартиру, закрыл дверь на ключ и столько же усилий приложил, чтобы уложить его на кровать, что спорить сейчас с ним желания не осталось. проходит около пятнадцати минут, перед тем, как вова наконец выходит из вадимовой комнаты, плотно дверь не закрывая, чтобы помочь в случае чего. проходя до своего закуточка парень видит начинающийся рассвет в окне, приятно осветивший все пространство нежно-розовым цветом. суворов неопределённо вздыхает и проходит, всё таки, в комнатку, где сразу заваливается на кровать и отрубаясь без задних ног сразу в глубокий сон. просыпается он через час или полтора, судя по встающему солнцу, на которое он опять обратил внимание, проходя мимо до комнаты, в которой спал вадим. ну, теперь, по всей видимости, не спал, потому что проснулся вова резко и сумбурно, вадим звал его на грани с отчаянием, даже чересчур громко, чем это требовалось в тишине квартиры. в комнате жёлтого было душно и жарко, отчего он метался по кровати, рвано вздыхает все время и хватает простыни руками. а ещё, вадим.. вадим плачет во сне, шепча имя суворова беспорядочно и перебивая себя постоянно. суворов будил его долго, громко звал, тряс за плечи и уже хотел было дать звонкой пощёчины, как желтухин открывает глаза и резко садится на кровати, не до конца понимая, что происходит и почему адидас сидит здесь. а он сидел рядом, бедро к бедру, не отстраняясь как всегда, а сам подлезал ближе, заглядывая глаза и держа чужой затылок. – ебать, я думал ты подыхаешь и уже наполовину в коматозе.. — вова упирается лбом в вадимово плечо, выдыхая весь вставший в лёгких воздух. — нормально чувствуешь себя хоть? вадим слегка поворачивает голову к суворову, вбирая носом воздух и поражаясь близости адидаса. отвлечься от сна, так это единственное, что правда его волнует. — кошмар просто приснился, из-за того, что перепил наверное.. — надеюсь я тебя в нём особо жестоко убивал, — вова отрывается от чужого плеча, поднимает руку на затылке выше и ерошит волосы, улыбаясь. — ты звал меня во сне, надеюсь, сочетая с мольбами о пощаде. — я звал тебя? — ага, расскажешь, что за сон? вова убирает свои руки, садясь в позу лотоса и ожидая поистине жестокого убийства и пыток в кошмаре жёлтого. — в восемь лет я пережил серьёзную аварию, а вот мои родители нет. мама умерла сразу, а папу вылечили и выписали, но спустя две недели он повесился в их комнате. тогда меня отдали тёте вере, наташиной маме, как ближайшей родственнице. жили скромненько, если не бедненько, она нас с наташей одна тянула, а лет в одиннадцать мне стало её жаль и я решил устроиться на работу после школы. звездюка такого не брали никуда, а от пацанов в школе я услышал о группировке, в которой, при хорошей работе у старших можно денег заработать. это был конец шестидесятых, группировка была только одна, ваши, универсамовские, которых попереубивали в первом поколении. ну и пошёл я туда, хотел же помочь хоть чем-то, в уборке и готовке я тогда не смыслил и делать этого не хотел, тем более этим занималась ната, подумалось, что так полезным быть смогу. и вот тогда, в шестьдесят шестом заработать я смог немного, зато нашёл друзей, которых до этого у меня не было. а в семьдесят первом пришёл ты. у вовы резко меняется выражение лица. он, кажется, вспомнил то, что хотел забыть. в те года он был избалованным ребёнком, злым на всех, потому что родители разводились и винил он себя. суворов хмурит брови, смотря в глаза вадиму. — да, тот самый пацан, которого вы подожгли со старшими был я. — желтухин неуклюже разворачивается вполоборота, задирая футболку, и показывает внушающих размеров шрам от ожога на половину бока. кожа там слегка розоватая, и, как подобает шраму, бугристая и неровная. у вовы весь воздух с лёгких выбивает напрочь одним лишь зрелищем. вадим с того времени вырос, как и его отметина. как и обида на вову, что добивало, у суворова слёзы собираются в глазах, он поджимает губы и осторожно тянет руку к ожогу, который он и оставил, поведясь на авторитет старших. жёлтый позволяет и это, слегка коснуться кончиками пальцев и проводить полной ладонью вдоль всей длины, от левой лопатки до тазобедренных косточек, по изуродованной адидасом, более нечувствительной коже. — ты хотел убить меня за это, да? поэтому все вышло так? — я никогда не хотел тебя убивать, глупости. — вадим ёжится от одной этой мысли вслух, адидас воспринимает это как-то по своему, отдёргивает руку и виновато смотрит прямо в глаза. жёлтый опускает футболку и смотрит также точно в карие напротив. — обидно тогда было, потому что ты меня даже не знал, как позже выяснилось. просто я оказался не в то время и не в том месте, может, не было бы известно о моей семье, ты бы относился ко мне по другому. всё вышло так, потому что мне хотелось сломать тебя также, как сломали меня универсамовские после этого, после слухов о моей ситуации. не вышло, я не смог. можешь оскорбиться — я тебя пожалел. нравишься ты мне, вовка, всегда нравился. а теперь иди, душу, дьявол, выпытал, я спать буду. суворов уходит немой тенью. скрывается за дверью, захлопывает её крепко, а у самого шок, слёзы и непонимание. если бы с ним так хоть раз, он бы убил не раздумывая. но вадим — не он, а потому не убил. и почему вова ему нравится? как он ему может нравиться? сейчас, спустя девять лет, в своей-не-своей комнате он тихо роняет слёзы на подушку по тому вадиму желтухину, которому досталось в свои всего-то шестнадцать похлеще каждого из универсама. он горел заживо. горел, пока вова смеялся со старшими, с отбитыми дебилами из универсама. он вспоминал, как они подкараулили, пока загадочный тихушник всего универсама с парой-тройкой друзей останется один-одинёшенек поздним осенним вечером, как сам вова с высоты небольшого гаража кидал зажжённую спичку на промасленную куртку, которую они испортили тем самым маслом ещё на базе. суворов вспомнил всё. единомоментно.