сказанье второе. весеннее
29 мая 2024 г., 16:53
В общине не гладко все было.
Много слухов у людей ходило, много сплетен люди пускали. И хоть селенье их было маленькое, а соседи соседствовали от отцов к сыновьям, от дедов к внукам — все равно были склоки, козни, шепотки задушливые.
Всегда молва за спиной ходила. И за Джисоном — тоже ходила.
«Бедовый брат» — оклеймили его в общине, стоило ему на свет показаться.
Только вышел он в мир, в жизнь богатую, как матушка захворала. Захворала сильно и тяжко, хоть отродясь не болела, стойко на ногах тяготы сносила, а тут взяла — и слегла.
И через год скончалась, отходя этот год бледнее бледного, худее худого.
Еще в утробе Джисон был, а ему уже судьбу дурную предсказывали — так он слышал от соседских мальчишек. Мол, матери предостерегали их — с Джисоном не водитесь, а то беды вам передаст.
А Джисон никому ничего передавать и не мыслил даже.
Но матушка скончалась, оставила троих сыновей отцу-охотнику. Тот горем убивался, скорбил, плакал — Джисон не помнил, слишком был мал, не успели воспоминания в его душу пробраться — но сыновей любил и растил.
Старший сын — Чан — познал взросление раньше всех, и не по возрасту, а по необходимости. Восемь годков ему стукнуло, а он уже в доме за главного; отец надолго мог уходить, мог с охотниками на недели уйти стада выслеживать, на медведя мог пойти, на кабанов, на рысь — а Чан с двумя младшими оставался. Умыть, одеть, накормить и напоить; руками детскими печь растапливал, пальцами пухлыми нож сжимал, мясо разделывая. Заболел кто — он за травами к лекарю, ушибся кто — он с объятиями почти отеческими.
Тогда, наверное, и ум его острый прорезался, и мудрость на плечи грузом опустилась.
Средний брат — Чанбин — с пеленок был резв и бодр, неуемен и громок. Все ему надо было разведать, вынюхать, со всеми переговорить, у всех разузнать; а что у соседского дома происходит, а куда собаки побежали. А куры у кого помясистее, а меха у кого потеплее. А эти что говорят, и те что отвечают. И все ему не сиделось на месте: смеялся громко, заливисто, когда что-то случалось хитристое, и во всем спешил поучаствовать.
Джисон не таким был.
С детства он знал, что бедовый. Говорили ему это тетушки, по хозяйству помогающие — отца нет, Чан мал; приходили, помогали, кто чем мог. И если старшим братьям они и по двору побегать позволяли, и кур пошугать, и с редкой скотинкой повозиться, и собак подразнить, то Джисона сажали на лавку в углу и наказывали сидеть.
Не суйся, Джисон, бедовый ты. Сам на себя беду накличешь.
Джисон слушал и верил. Ребенком он был тихим, молчаливым, наивно-доверчивым и боязливым. Раз сказали не идти — значит, плохо будет, если пойдет. Раз сказали не соваться — значит, не сунется он.
Так и сидел на лавке, пока тетушки в доме хозяйничали, а братья его по дворам бегали. Сидел и стругал ножиком оленят из дерева — кривых, неказистых, но как мог им копытца высекал, как мог мордочки вытачивал.
Разукрашивал их в углу, пока тетушки супы готовили, постели перестилали. Пока братья не возвращались — так и сидел.
Грустно ему было, что не мог он с ними пойти, но с участью мирился. Сам себя уговаривал, что так правильней и умнее — в безопасности быть, под присмотром. А братья и так его любили, и без того, что он собак с ними раздразнивал.
Только не долго безопасность эта длилась.
В вечер один сидели они втроем дома, пока за окнами стелилась предзимняя патока: холодало быстро, уверенно, солнце пряталось за лесом рано. А к ним зашел ведун — дядька старый, бородатый, жизнь понюхавший — и сказал:
Нет больше папки вашего. Медведь затоптал.
Плакали они тогда всю ночь, и Чан больше всех плакал. Всю ночь они просидели в обнимку, гурьбой на кровати, тряслись от не пойми чего, и — пока Чан плакал, всхлипывал, трясся, пока средний и младший брат с двух боков его обнимали, сами плачущие — впервые Джисон подумал, что враки это все.
Что нельзя ему никуда соваться. Что беду он накличет.
Беду он накличет, на лавке сидя с утра до вечера. Беду он накличет, пока брат его старший — восьмилетний мудрец, мать потерявший, отца потерявший, двух дитенков собой от тетушок гневных закрывающий, еду им греющий, печь им растапливающий — плачет, покинутый всеми. Беду он накличет, пока средний его брат — заливисто хохочущий, вертлявый, драчливый и задорный — тихо всхлипывает, звука лишнего боясь проронить.
Беду он накличет, если делать ничего не будет.
Потому и изменился.
Потому на утро проснулся — опухший, охрипший — встал раньше братьев своих, рукава засучил, дрова в печь затолкал — и во дворы пошел.
И с тех пор, даже если и говорили за спиной ему, что бедовый он, что не его ума все это дело, что хуже он сделает — все равно делал.
Потому что братья его каждый день трудились. Каждый день их дом жить заставляли. И Чан — резко повзрослевший, возмуживший, строгий, но справедливый и нежно-любящий. И Чанбин — все еще громкий и задористый, но характер свой усмиривший, молчаливо работающий.
И Джисон — бедовый ребенок общины — познавший для себя свою правду.
***
Снег медленно сходил. Он отступал неохотно, лениво, будто бы даже противился, заново застилая только открывшуюся землю сугробами, но время брало свое — и весна брала свое. Зазвучали первые ручьи, первые проталины запахли сырой землей. Зима отступала в горы, клубилась снежными облаками на вершинах, хрипела в них, плевалась холодным ветром — но впустило над общиной голубые прорези небосвода. Запахло теплом. Эту зиму в общине пережили не все, как и прошлые холода, и позапрошлые — как и каждый год. Кто-то замерз и слег, кого-то из снегов в лесу вытащили — для общины это горе, но дети целы, старики целы — уже хорошо. Чанбин с общинниками привез тогда много груженых саней с поклажей. Еды всем хватило. (Даже без оленьих шкур). Ох, молотили его братья!.. Не всерьез, не по-больному, но отвесили подзатыльников, как ребенку по попе настучали — один держал, второй бил, — а потом стиснули в объятиях, в затылок зацеловали, вопросов назадавали — где пропадал, как выбрался, как вьюгу пережил? Джисон впитывал братское тепло, впитывал любовь и куксился, сочиняя на ходу и про пещеру безлюдную в горах, и про везение, и про милости Богов. Хранил он наставления барса в памяти — язык за зубами держать и не трепаться. Братья его выслушали, пожалели, накормили и напоили, спать уложили — да только все ругали и бурчали под нос, что под замок его посадят и из дома больше не выпустят. Джисон такого не боялся. Братья как никто знали, что не потерпит он замков на дверях — уже насиделся дома. Потому и лезет везде. Но сам себе Джисон пообещал аккуратнее быть. Однажды побывав на краю гибели осторожнее становишься. Однажды расплакавшись от отчаяния и приняв судьбу хитрую, шаг назад сделаешь, прежде чем два вперед шагнуть. Повезло ему не просто в пурге холодной выжить — повезло ему небыль встретить, в глаза ей заглянуть — холодные, как скалы острые. Повезло ему в своей постели засыпать, пока где-то в горах снежные утесы сминаются гордой поступью, пока снега сходят лавинами под мощными лапами, пока стада оленей от одного вида его бегут. Повезло Джисону быть выжившим, пока где-то торжествует горный царь.***
Случилось это снова на охоте. Снег потаял, впитался ручьями и мокрыми прогалинами в землю, открыл в лесах тропы застоявшиеся, позволил редким горным цветам проклюнуться из-под земли. Охотники вышли в леса на мелкую дичь; стада оленей в это время обходят горы с другой стороны, вернутся не раньше летнего солнцестояния, зато зайцы водятся обширно, да кабанов встретить не редкость. Джисон, памятуя о всех своих бедах прошлых, на охоту вышел не один — пошел с группой. В чаще только чуть разбрелись, чтобы не мешаться и не мешать, но далеко не отходили. И вышло же так у него — в лесу на барса нарваться. Сначала он оробел, застыл, ужаснулся, а потом пригляделся — да и узнал, вспомнил, будто вчера было. Глаза эти — ледяные, холодные, скалы в недрах отражающие, небом бликующие — он точно запомнил на всю свою жизнь. И удивительным деянием — испарился вдруг страх. Барс шел тихой поступью, быстрой, но плавной, не охотничьей, стремительной — и Джисон завесил за спину заготовленный лук, ладони сжал и разжал — и за ним шагнул. Под ногами влажно чвакнула отсыревшая ветка, и Джисон на месте замер, когда к нему обернулись. Барс его увидел. Моргнул равнодушно — и дальше восвояси пошел. Ну точно — Минхо. Не было в Джисоне ни страха перед скалистой кошкой, ни волнения перед горным царем, и даже последние слова его, в голове отзвеневшие далеким эхом, его не напугали: шел он за ним уверенно, уже не скрывая ни шаги, ни дыхания, а Минхо будто все ускорялся и ускорялся, будто сбежать пытается, и в итоге — обернулся назад, да рванул меж деревьев. Нелюдимый какой, а. Джисон припустил следом, корни перепрыгивая, в вязкой земле утопая, но ступая легко и быстро; это не зимние стужи и вьюги, это не сугробы ногами распинывать, это не по грудь в снегах увязать. Барс быстр и меток, но и Джисон не лыком шит — догнать не догонит, но хоть увидит, куда тот путь держит. Путь барс держал на поляну. Там его след и простыл. Джисон, запыхавшийся, откашливающийся, с грудью ходуном ходящей, руки в бока упер, осмотрелся, согнулся, воздух в легкие пропуская, да не расстроился. Раз встретил его раз — значит, и второй встретит. Джисон ему еще спасибо не сказал.***
Чан все ерничал, бубнил, но мешать не давал ни себе, ни Чанбину. Хочет Джисон на охоту один — пусть идет. Не зима же. Хоть и удивлялись братья, чего это младший их так в лес зачастил на зайца, хоть раньше не любил на мелкую дичь ходить. Тот плечами пожимал и твердил: а хочу. А раз хочет — то пускай идет. Но Чанбин каждый раз наказывал: до заката вернуться, далеко в чащу не уходить, и чтоб ни одной мыслишки дурной — в горы соваться! Джисон болванчиком кивал и за дверь выбегал. В горы он соваться не будет, что ему там, дураку, делать — коли барс-то на поляне в лесу возлежит. Барс действительно на поляне отдыхает, бока греет, медленно вздымающиеся. Джисон глядит на него из засады, издалека, как и все дни последние, когда он на свою тайную охоту сбегал. Да только не скажешь же братьям, что ему не нужны на его охоте лук и стрелы, а только глаз острый да шанс подходящий. Джисон достаточно насмотрелся на кошку горную, пока та — солнцем разморенная — лениво дремала на траве, охотника не замечая. Либо притворяясь, что не слышит чужого присутствия. Потому что стоило Джисону на поляну ступить, как кошка глаза свои приоткрыла, моргнула лениво да на него уставилась. А в голове голос раздался: — Да чего ж тебе нужно, дурачина? Аж неделю под деревом стоишь, как подосиновик. Подосиновик. Джисон замирает, руки неловко трет, пока взор глаз ледяных с него не сходит, а потом ближе подбирается, робенько, робче, чем хотел. Вслух говорит: — Я спасибо тебе не сказал, за спасение мое, за помощь, за настойки… Что из снегов вытащил, собой укрыл, обогрел, братьям родным домой вернул… — То-то стоило неделю вокруг да около ошиваться? Кошка прищуривается, зевает лениво, клыки острые показывает — Джисон на них зависает взглядом, да только не страшат они его, как раньше. Лишь интерес в нем разогревают. Не сгубил его Минхо тогда — на кой делать это ему сейчас? — Ты уж извини, — Джисон смеется, стоя неподалеку, — я ж не знал, как к тебе подступиться. Вдруг — увидишь и драпанешь по лесам. Я не догоню. Минхо смотрит на него недолго, после ворочается лениво, поднимается, растягиваясь, и уходит по поляне дальше. Джисон за ним. Барс к ручью подходит, лакает воду талую, мелким воротничком к дальним рекам текущую, и Джисон смотрит на переливы солнца в тихой воде. Как стоит барс над водой, пьет нерасторопно, как бока его медленно от дыхания вздымаются, и кажется ему, что Минхо посерел — не такой он светло-белый, будто заснеженный. Все живое к теплу готовится. Барсы шкурку меняют на более легкую, серо-коричневую — чтобы с землей, с деревьями, с камнями сливаться. Нет ему нужды больше в снегах прятаться и во вьюге теряться — вот и цвет поменялся. Странные мысли в голове у Джисона — но страшно красив барс в своем летнем одеянии. Барс попил — да пошел дальше по своим барсьим делам. Не знает Джисон, какие там у барсов дела бывают в быту, но Минхо пошел уверенно куда-то, к лесу возвращаясь, а Джисон что? Джисон за ним. Минхо на него оборачивался, хоть и думал Джисон, что знает он о том, кто по следу его идет. Не таился Джисон и не прятался, но держался чуть в отдалении, однако из виду не терял — шел и шел, пока из-за деревьев склоны серых заснеженных гор не показались. — Чего хочешь? В гости напрашиваешься? — в голосе раздается эхо, от которого Джисона дергает всего; барс головы не поворачивает, сминает мягкой поступью опрелые листья с прошлой осени, еловую подложку и мох, по камням разбросанный. — Не ходи за мной. Домой ступай. — Хочу больше узнать тебя, Минхо, — честно отвечает, по имени зовет, и горный царь на секунду к нему оборачивается, глаза щуря. — Кто ты? Божество лесное? Дух горный? — Как хочешь думать — так и думай. А теперь домой возвращайся. — А не хочу я домой! — Так иди под осиной постой, подосиновик, — у Джисона в голове смех переливчатый, и он улыбается, все равно след в след ступая, даже не думая разворачиваться. А горы все ближе и ближе, и холодные ветра с вершин морозят ему щеки. — Ну же, не гневи. — Как я могу спасителя своего гневить? Я же наоборот — уважить хочу, благодарность проявить, долг за спасение отдать… — Нет никакого долга. Захотел — вот и спас. Иди отсюда, чтоб на глаза мне не попадался. Или хочешь, чтобы я тебя по лесу погнал да зад тебе откусил? — Что ты мне угрожаешь, дорогой? — Джисон еще больше смеется, продолжая идти. Кошка идет вперед, лопатки под мехом перекатывая, и ведет хвостом из стороны в сторону раздраженно. — Хочешь зад мой на клык опробовать — коли воля твоя, так давай, не буду противиться… — Вот обалдуя же Боги подбросили, — вздох разносится и в голове, и наяву. Джисон хмыкает довольно, потому что кошка больше домой его не отсылает, глаза злобно на него не щурит, только идет дальше, а Джисон — за ней. И хоть Чанбин тридцать раз ему наказывал в горы не соваться — сунется Джисон, что ж поделать, раз варианта другого нет. А Чанбину никто и не расскажет. Когда они выходят за кромку леса, а под ногами почву вырезают острые камни, то тут, то там из земли выныривающие, Минхо оборачивается к нему. Вновь вздыхает — протяжно и мученически. — Не отстанешь? — Не отстану. Скажи, как тебе сослужить могу — там и поговорим. — Молчание мне твое нужно. И со мной, и с другими. Со мной просто не говори, другим — про меня не рассказывай. Вот и плата твоя за спасение. — Мелкая плата, да и так бы я не сказал. Я обещанного не нарушаю. Ты просил молчать — я и молчу. Даже братьям наврал с три короба, что сам в пещеру залез, вьюгу переждал и домой вернулся. — И поверили? — Поверили. Минхо фыркает своим кошачьим носом. Смотрит в сторону, размышляя, молчит, а Джисон пальцы трет друг о друга, губы облизывает, понять пытается, что же в барсьей голове за думы такие. Уж не решит ли всерьез горная кошка его за попу цапнуть? Отвечает Минхо скоро и в глаза смотря: — Хорошо. Есть одна услуга к тебе. — Проси. Я тебе жизнью обязан. — Достань мне травы лечебные, которые с востока завозятся, утварь кухонную и пару рубах льняных. Моя совсем никчемная. — Потому голышом щеголял при госте? Джисон усмехается. Задорно ему, весело — хищника дразнить, зная, что ничего ему тот не сделает, хоть и смотрит так, будто и правда вцепиться в горло готов. Но как в это верить, когда Джисон помнит мягкое прикосновение меха пушистого, носа тычки в подбородок, руки человеческие, тепло в нем растирающие? Не тронет его горный царь — верит в это Джисон, как и в духов лесных, и в богов крамольных. Барс смотрит прямо, и ни намека в нем на шутку нет, и Джисон поправляется, ухмылку кашлем одергивает и отвечает: — Достану. И травы, и утварь, и пару льняных рубах. — В полдень. Завтра. Сдюжишь? — А как не сдюжить? — Джисон морщится. — Что я, по-твоему, на балабола какого похож? — Похож. — Да что ж ты делать будешь, — смешно Джисону, и горько. — Сказал — и сделаю. К полудню доставлю тебе твои пожитки. Куда нести? На том и разошлись. На следующий день Джисон подорвался ни свет, ни заря, и братья только странным взглядом его провожали, когда он выбежал во дворы, к нескольким их местных торгашей. С рубахами и утварью проблем не сыскалось, а вот травы лечебные — товар ходовой, да редкий, после зимы особенно желаемый и трудно получаемый. Торговые поездки только-только пошли, так что Джисон уповал на удачу и на то, что средний его братец все-таки привез кое-что с восточных земель. Жаль, что тот рассказывал за ужином, да только Джисон не слушал. В думы о горном царе проваливался. Травы достались ему трудами жуткими — пришлось у лекаря клянчить, хворым прикидываться, и на горло жаловаться, и на ломоту в костях. Ух, устроят ему братья трепку, как прознают — а те прознают; на Джисона в общине стучать любили. Не со зла и не в издевательство, а потому что помнили все клеймо его, при рождении данное, и об ответственности и братской любви помнили. Чуть что с младшим не так — сразу на ушко друг другу — и братьям. Солнце катилось по горизонту ясно-золотым блюдцем, слепящим пятном по голубой глади, и Джисон бежал по лесам с поклажей, опасливо наверх озираясь: как только в зенит поднимется светило, он на поляне должен быть. А то подумает еще барс, что действительно с балаболом связался. А Джисону это на кой? У него в планах совсем иное. Успел он едва-едва; только выбежал на поляну, как на той стороне, у самой кромки леса, серый хвост промелькнул в деревьях. — Минхо-о-о! — позвал он громко, чтобы наверняка, и тут же сощурился от порыва ветра холодного. На солнечной поляне, да в расцвет полевых соцветий, под солнцем ясным и макушку напекающим. Обдало его ветром промозглым так, что до костей пробрало. — Не кричи, — в голове ему приказали, и только Джисон зажмуренные глаза раскрыл — сразу повстречался с двумя льдинами промозглыми, блестящими и беспрекословными. Барс вдруг оказался рядом совсем, будто сам и был горным воздухом резвым. — Не для того я тебе молчать велел, чтобы имя мое по горам скакало с ветрами. — Так я ж… Это… Принес твои… Просил ты… Барс сощурился на протянутую ему сумку в руках несмелых, взгляд на Джисона перевел — и тот сглотнул. Позабыл Джисон, с кем дело имеет. За всеми шутками-прибаутками, за отношением доброжелательным, за общением почти панибратским — запамятовал, что перед ним не человек и не зверь. Дух сказочный, иль божок местный, иль еще кто. Кто-то сильный, властный в этих краях. Кто-то, чья прихоть жизнь ему однажды спасла. А изменится прихоть — жизнь и оборвет. Джисон над словами задумался. — Ты прости, дорогой, что гневлю тебя… Не подумал, дурак… Но я вот, — он открыл сумку, — принес. Как и просил ты: и травы, и утварь, и рубахи… Рубахи, ты уж прости, не новые — но я всего по разу надел, небом клянусь! — Прям таки небом? — хмыкнул голос в голове, а глаза серо-ледовитые сощурились насмешливо. Поспешил Джисон оправдаться: — Прям небом! Эту, — он выудил одну рубаху, светло-бежевую, накрахмаленную, и встряхнул, — эту только мерил, когда брат привез. А эту, — выудил из сумки краешек ворота, обшитый красными узорами, — вообще хотели выкупить, я не дал… — Верю я, верю. Клади обратно. И домой иди. — Опять домой? — Джисон набычился. — Да что ты гонишь-то меня, как прокаженного? — А какой ты есть? — барс снова хмыкает — но все лишь у Джисона в голове. — Не пойми с кем по лесам-горам шляешься, ни то с духом, ни то с демоном якшаешься… Барс лениво хвостом водит, щурится на солнце довольно, в глаза смотрит с издевкой потаенной. Может, вспугнуть хотел словами своими, или еще что, да только Джисон — что же ему пугаться? И так он бедовый. Беды — стихия его от рождения. — Так а разница мне какая? — буркнул он, сумку застегивая на земле. — Хоть с духом, хоть с демоном — пусть хоть с миражом прозрачным. Я по поступкам сужу людей — и нелюдей. Ты спаситель мой, а уж потом — хоть отродье червивое. Барс не ответил ничего. То ли задумался над чем-то, то ли глупости решил проигнорировать, только в глаза заглянул, встал, хвостом высоко взметнул — да прочь пошел. Джисон за ним последовал. Вышли они к горе — тем же путем, что и в прошлый раз. Там же, где и тогда, горный царь остановился, обернулся, кивнул в сторону заснеженных вершин и вымолвил: — Дальше сам я. Не ходи за мной. — Почему ты так меня городишься? — Джисон упер руки в боки и посмотрел — как ему хотелось бы — хмуро и строго. — Сам меня однажды в пещеру свою завел, отогрел, напоил, а теперь на версту не подпускаешь. А потащишь как добро свое? — А не твоего ума уж это дело, дорогой, — тон у Минхо дразнящийся, с упреком, с ехидцей, и понимает Джисон, что играются так с ним. Не всерьез барс домой его прогнать пытается — все подпугнуть хочет. Да и обращение это — «дорогой» — все игривостью пропитано. — Доберусь я, за меня бояться глупо. Ты сам ступай, пока не стемнело. Второй раз из леса вытаскивать тебя не стану, так и знай. — Конечно, не будешь, родненький, — Джисон не унимается; скалится ехидно, сам дразнится, и только ступает дальше, барса обходит (кажется, скалистая кошка аж глаза вытаращила), и прям к горам идет. — А чтобы из леса меня не вытаскивать — в пещеру свою отведи, дай до конца тебя проводить с поклажей. А спорить будешь — себе же худо сделаешь. Вдумайся: по ночам человек шляться вокруг горы станет, именем тебя кличить, м? Как такое? — Все ж надо было по лесу тебя погнать, обалдуя. Пару раз цапнул бы — шелковый сразу бы стал. — Так что ж не гонишь? — А толку? Сам погоню — самому и отыскивать. Смешно это — барсьи отмазки, и Джисон смеется, хихикает под нос себе, пока меж камней к горам пробирается, туда, где воздух спускается холодным шлейфом со склонов. С каждым шагом становится ветренее, с каждым дюймом — свежее, разряженней воздух, и идти становиться труднее, однако Джисон помнил — раз он тут был, то и второй осилит. Барсу же хоть бы хны: он лапами своими ступает уверенно, бесшумной походкой, кошачьей поступью обтекает камни и выступы, от ветра ни разу не щурится, и Джисон снова пробирает осознанием. Горный царь. Владыка снежных скал. Повезло же, все-таки, что по-человечьи молвит да думает, и что в помощи он не чужд. А то нарвись на такого — в дурном нраве — костей не соберешь. А Минхо-то — пусть и сурово выглядит, пусть клыки оголяет, пусть хищным пятном меж скал скользит — все он добрый, добрый и мягкий, наивный даже какой-то. Вон, в пещеру свою ведет. Ну чем не наивность? Джисона передергивает от мысли, что был бы тут кто с мыслями почернее, чем у него (почернее и подальновиднее), то беда бы какая случилась. А Джисон, может, не дальновиден, но слову верен. Все детство ему твердили, что он беды кому-то передаст. Никому он беды не хочет отдавать. Наоборот — добро давать хочет. Потому и идет по барсьему следу меж скал. Не просто потому, что спасителю своему отплатить хочет. А потому, что спаситель его — с нравом хлестким, холодным, с глазами нечеловеческими и незвериными, с душой (коли есть она) широкой и теплой — человека спас и человеку доверился. А Джисон с доверием не играется. Джисон доверие лелеет и холит. Доверию — доверием отвечает. Такую правду Джисон для себя познал.
