Гори ясно, Царь-огонь..

      XVII       Конь, увешанный грузами с обоих боков, качнулся вправо, промяв копытом размокший в воде лёд. Иван настороженно ёрзает в седле, смотря вперёд, на берег, по которому проложена узкая тропинка. Плечо морозит промозглым ветром от реки, но пепельноволосый юноша устремляет взгляд в глубину непроглядного, заснеженного леса по другую руку.       Только теперь, в очередной раз прокрутив в голове мысль, что далёкие земли на Востоке оказались негостеприимны к первопроходцам, Брагинский начинает корить себя за желание участвовать в походе.       "Ну-у-у, Вань, не сиделось тебе дома, в теплом тереме, вот и получай!..."       Он обидчиво шмыгает носом, потуже затягивая на шее,—возможно, таким образом стараясь подавить проснувшуюся недавно склонность к суициду,—теплый шарф... Два тёплых шарфа. Впрочем, Ваня всяко порадуется случаю выбраться из Москвы. С бумажной волокитой, с переговорами между другими олицетворениями,—явление нечастое и слава Богу!—с царской указкой, как и что делать, как себя вести... Хотя не так уж и холодно... или отдаленность от всего вышеперечисленного греет...       Вскоре он с небольшим отрядом отходит от реки, вглубь леса. Большую часть времени похода они проводили на лодках, иногда вылезая на разведку. И сейчас, пробираясь через высокие сугробы, Брагинский про себя ругается и на эту вылазку; пусть и стоит почти в хвосте конной кавалькады, и вообще стоило бы посочувствовать идущим впереди.       Хвойные ветки почти не выглядывают из-под белоснежной шапки. Белизна слепит и режет глаз под нижними веками, стоило солнцу выглянуть из-за густых облаков. Иван плавно перемещается к середине вереницы, совершенно неосознанно выбиваясь вбок, на самый край, совсем близко к деревьям. Юное царство увлечено потугами разглядеть то, что находится за головами впередиидущих, и потому, изменяя своей мнимости после пережитой Смуты, никак не может почувствовать на себе чей-либо взгляд.       В секунду отряд застывает. Каждый знает личность Ивана, юношу со своеобразной внешностью, из-за чего на его крик обращают внимание с особой боязненностью. Брагинский склонился к холке лошади, держа окровавленную руку на правом глазу, впившись подушечками пальцев в кожу. Меж бледных пальцев тянется зловещей тёмной нитью древко стрелы.       Ваня хрипит, наощупь сжимая в кулак место, самое близкое к наконечнику, пачкая кровью на костяшке белесую бровь. Близ глазницы изнутри всё стягивается невидимыми нитями, что, кажется отдирают плоть от черепа с противоположной стороны. От боли немеют плечи, а стиснутые зубы вот-вот затрещат. Но он сдвигает в гневливом порыве брови к переносице, доставляя себе ещё больше едва ощутимой боли.       Резкий рывок. По светлой коже стекает кровь и тонкий просвет ещё какой-то жидкости. Морщинистый мешочек опустевшего глазного яблока держится на наконечнике стрелы, обмотанной нитями нерва, взгляд на который болезненен сам по себе. Русское царство не тратит ни мгновения на пораженное разглядывание собственноручно вырванного глаза. Последний имеющийся пурпурный зрачок бегает по верхним веткам елей там, откуда примерно была выпущена стрела.       Стоит сказать, что в незапамятные времена,—век семнадцатый где-то, может левее,—у Вани, ввиду своеобразия организма у воплощений, был очень бурный рост. И нестабильный гормональный фон.       Посему желание,—непомерно страстное, не то, что на смотринах, которые цари ему устраивают,—отомстить сей загадочной твари, меткому стрелку, перебороло жуткую боль.       Брагинский замечает движение и, швырнув в сторону ставший ненужным глаз, устремляется в лес на лошади.       Отряд молчал.

***

      Юноша не замечает на лице тонких жгучих царапин, оставленных еловыми иглами. Но с остервенением отбивается от веток, не упуская из виду чёрную фигуру, вертко мельтешашую между толстых стволов.       Они выскакивают на маленькую заснеженную поляну. Ваня в удивлении замирает, увидя, что человек, за которым гнался, стоит неподвижно напротив. Но гнев неожиданностью изгнан лишь частично, поэтому Брагинский, соскочив с коня, вынимает из ножен венгерскую саблю.       Лишь оказавшись на расстоянии вытянутой руки он начинает обращать внимание на вид своего соперника. Лицо, с безэмоциональными глазами, скрыто странной маской,—Ваня не мог вспомнить, чтобы нечто подобное носили на завоеванных землях, ближе к Западу,—а одежда, за исключением меховой накидки до половины туловища, никак не подходила под окружающие их горы снега. Под мехом стрелок весь увешан ожерельями из камней и клыков животных.       Верно, шаман,—думает Иван, прежде чем отскочить назад, уворачиваясь от лезвия клинка.       Русское царство не решает больше отвлекаться, применяя всё свое имеющееся мастерство, чтобы вскоре почувствовать через железо, как трещат ребра, ломаясь и открывая сабле путь в грудную клетку. Шаман замирает, как есть, в выпаде, оседает на землю, на согнутые в коленях ноги.       Брагинский смотрит победно, но теперь, когда схлынул адреналин и оставил без своей способности подавлять боль, юноша в ужасе опускает взгляд на железную рукоять, пылающую и раскалённую добела, как и лезвие. Вновь рывок, только теперь от него в уголках глаз наворачиваются слёзы. Однако они не мешают разглядеть, как от прижженной части ладони, что так и осталась на рукояти, до оголенного мяса тянутся нити густой крови.       Кисть, истончавшую, оставляют висеть в напряжении, не зная, куда её деть так, чтобы не стало ещё больнее. Однако аметист в единственном глазу совсем не гневливо смотрит, как железо теряет жар, почти сразу после ожога становясь единой с морозным воздухом.       Ваня насторожен, аккуратно касаясь второй рукой остывшей сабли. На освобождённом от плоти лезвии чужая кровь мгновенно чернеет, прикипая. Только Брагинский наблюдает за ним почти заворожённо.       Ни жара, ни боли он не чувствует.

***

      Уже обустроившись лагере и оставшись в своем персональном шатре, Ваня углубился в раздумия.       Безусловно, ничем иным, кроме магии произошедшее он назвать не мог, пусть и, до поры до времени, в подобного рода способности Артура не верил.       И если с тем было понятно, то с вытекающим пришла мысль: а шамана ли он убил?..       Однако терзать себя думами пришлось недолго. Полога походного дома раздвинули и в личное пространство вторглись, не постучавшись, что называется. Человек средних лет на вид, на деле—годящийся Брагинскому в сыновья, с длинными усами и лысой макушкой. Войско Запорожское, наводящий порядок на земле Ивановой сестры. И увязавшийся с ним на Восток.       —Вседержавный,—так в шутку называл его Богдан, верно, набравшись колкостей в адрес начальства от Ольги,—куда сундучок ставить?       Двое казаков внесли кованый ящик, ожидая приказаний. Русь, пробежав по угловатому лицу Запорожья, указал на один их углов шатра.       Однако обожжённую руку он не мог просто оставить. Проанализировав ситуацию и поняв, что полного восстановления тканей ждать слишком долго, Ваня пошёл по пути наименьшего сопротивления: отрубить бесполезную часть тела. В конце концов, так регенерация сработает гораздо эффективнее.       Но Богдан, внимательно оглядев обрубок, замотанный тряпьём, спрятал под усами гаденькую улыбку.       —Куда, Царство-Матушка?—ещё одна издёвка, производное от царя-батюшки.       —Тут одно направление, тебе не понятно что ль?—Брагинский нахмурился, но встал и в ответном уважении отвёл Запорожье за ухо к месту, куда надо поставить сундук,—Вот здесь,—юноша опустил его голову так, чтобы склонить чужое тело в поясном поклоне перед собой,—ровно под твоим носом.       Под немые улыбки казаков, ящик с вещами обрел своё место в этом мире. В шатре теперь осталось двое. Богдан уходить не собирался, напротив, как можно деликатнее поинтересовался:       —Что, Иван Юрьевич, как здоровье?       Обернувшись и увидя на чужом лице искривление, которое улыбкой называть не хочется чисто из принципа, Брагинский закатил глаза:       —Бывало и лучше, не видно? С учетом того, что слепой из нас я... —неродившаяся реплика помирает в развороте. Ваня подходит к небольшому столику с письмами и картами, но замечает, что по-прежнему не один,—Ты-ы.. уходить не собираешься, нет?       —Что ж ты меня гонишь?—казалось, Богдан непробиваем. По некоторым расчётам он должен был уже давно обидеться за ухо и уйти, но мало того не сделал, так и продолжал лыбиться,—Я ж о твоем здоровье беспокоюсь... Мало ли, тебе плохо, а молчишь, как обычно.—мужчина совсем театрально скрестил руки на груди,—Да и Ольга просила о тебе позаботиться...       —Знаю я Ольгины прошения... —прошептал Ваня одними губами и оказался не замечен.       —...Велела над тобой, как ангел хранитель висеть...       —"Лучше бы ты просто висел... На дереве" —промелькнула в голове шальная мысль.       —....А, главное, всё к месту! Богдан ведь значит: богом данный...       —"Господи, забери его обратно!.. "              —Вседержа-а-авный,—Иван не заметил, как проникновенный монолог собеседника, которому позавидовал бы и Пруссия, сошел на нет и теперь тот как-то боязненно оставался на месте, пытаясь разглядеть содержимое на столе,—а что у тебя там за бумажки?       Царство тем временем рассматривал составленные недавно карты, прикидывая новый маршрут. Безусловно, ответит он по-иному. Ведь всему есть предел, в том числе и наглости. Запорожье не мешает приструнить.       —Договор аренды земли набрасываю.       —Зачем? Ты чего, только осваивать начал и сразу в аренду? Да и кому надо?... Здесь холодно, ничего расти не будет, да и...       —Я тебя сдавать собираюсь.       В воцарившейся тишине приходится давить смешок. Но юноша лицо держит превосходно, оборачиваясь на молчащего Богдана. И возникает вполне здравое желание пустить его глаза в денежный оборот вместо утерянных недавно монет.       —Меня?... —мужчина растерянно указывает на себя пальцем,—А кому?...       —Как будто некому,—Брагинский театрально всплескивает руками,—Польше, например.. А что, у тебя и земли плодородные, и к Фелеку близко... Хотя нет, этого засранца я знаю, он потом тебя не вернёт... Но не переживай, найду кому сдать, да и самому деньги лишними не будут... —Иван удаляется в дальние дали, напрочь игнорируя чужой ступор...

***

      Юноша прижимает развевающиеся на ветру пепельные волосы. Ночное небо чистое, изредка заслоняется сизым дымом от костра. Ваня смотрит в пламя, рядом с которым спит один из часовых.       Далеко за полночь, Русь поглаживает обрубок руки, обдумывая пережитое и сравнивая огонь перед собой с раскаленным о мёртвую плоть железом. Мысль о том, что жар, переданный металлу у порога смерти шамана—высвободившаяся из оболочки душа, пробегает на периферии сознания, прежде чем провалиться на мгновение в сон.       Ваня вздрагивает, заметя меж алых языков нечто чужеродное. От чего-то всё тело сковывает крепкими цепями и Брагинскому остается лишь немо взирать, как из леса медленным, абсолютно неслышным шагом к костру приближается фигура.       Их разделяет лишь островок огня. Царство различает длинные и тёмные, как смоль волосы женщины. Взгляд его тянется по подолу бледного красного платья, но шёлк, слабо колышущийся в языках пламени не горит. И сама женщина не реагирует и не делает шаг лишь из привычки боятся огня. Она вытягивает вперед руки, твердо держащие колючую еловую ветку.       Глаза её темны и лукаво, по-азиатски, сужены. Но Ваня почему-то точно знает, что она смотрит на него. У незнакомки края широкой челюсти иссечены шрамами, а губы светлые, словно обескровленные. Они произносят слова. Неизвестные и непонятные, но врезающиеся в память.       Превосходные тонкие пальцы разжимаются и еловая ветка падает в пламя, становясь ещё зеленее, прежде чем вспыхнуть, закрывая огненной завесой незнакомку от чужих глаз. Она исчезает.       А в груди Вани растекается невиданный прилив, наполняя силами, совсем несвойственным изнеможденному испугом организму.