Гори ясно, Царь-огонь..

      XVII       Это... удивительно.       Утро следующего дня серое, словно обозленное. Однако Ване плевать на погоду, как никогда. Маленькое зеркало, с темными нестираемыми пятнами по каемке; он в неверии ощупывал веки и бровь, восстановленные всего за одну ночь глаз. И кисть руки, по-прежнему тонкая и гибкая, уже отросла, заместо ожидаемых нескольких дней.       Словно бы прилив тех сил, что дали в груди встряску этой ночью, вернули всё потерянное.       И даже немного больше.

***

      —Ну, Брагинский, чего ждёшь?       Иван устремил взгляд в наглое лицо Гилберта, сохраняя внешнюю беспристрастность.       Приезд Пруссии в Москву не был сюрпризом, как таковым, хотя бы потому что о подобных вещах предупреждать следует в обязательном порядке. Царство, казалось, был готов ко всему, в частности: терпеть тошнотворные оды самому себе, терпеть наглую самоуверенную рожу, терпеть невыносимое поведение приехавших... Брагинский в принципе был терпеливым человеком.       Но Байльшмидт умудрился удивить. Хотя о чём это... Он же Великий.       Достаточно великий, чтобы припереть с собой подарок. Перед будущим счастливым обладателем лежал футляр из дерева, обитый изнутри бархатом. На солнце блестела алебарда, вылитая цельным куском железа, украшенная сплошь ювелирными узорами.       Ни доли дерева. Только металл, тяжёлый, для юного Ивана неподъёмный.       Впервые Гилберт до того ухищрился в издевке. Поэтому и настаивал:       —Ну же, я хочу посмотреть, как смотрится мой подарок в руках обладателя.—на чужую спесь хочется скривиться, но Брагинский стискивает зубы. Он слишком долго молчал, момент, когда можно улизнуть словесно, упущен.       Рубиновый взгляд скользит по железному древку вслед за обвившими его бледними пальцами. Но Русь удивленно распахивает глаза.       Легкость, с какой он поднимает металл неожиданна. Но спустя время он понимает, что почти трясущий гнев помог раскрыть неведомое свойство.       А перекошенное лицо Пруссии стоит всех сокровищ мира.

***

      Ещё Ивану кажется, что гнев верно становится самой главной движущей силой.. чего-то.       Богдан, ожидаемо, довёл-таки начальника до белого каления. Пусть и в нанесении реальных увечий проку нет никакого, и Брагинский лишь слабо сжимает рукой его шею, что-то причитая (матерясь) в лицо. Никто не видел в ситуации опасности, скорее воспринимаемой, как шуточная формальность Царства, чтобы не выглядеть бесхребетным в своих глазах перед подчинёнными.       Раздражение застряло в плотно стиснутой челюсти, но Русь не понимает, в какой момент лицо напротив искривляется в испуге, а руки тянут его собственные, желая оторвать от шеи.       Богдан отскакивает, оказываясь от Ивана в нескольких шагах. И тот вглядывается, не удивлённо, но любопытно, как на коже расцветает ожог, повторяющий по форме его ладонь, что сжимала минуту назад чужое горло.       Ваня природу неизведанных явлений только изучает, и потому почти в детской любознательности сжимает лезвие клинка из дамасской стали. И вновь не чувствует жара вспыхнувшего в его руках металла.       Также шаг, казалось, твердый и чеканный, в одно мгновение заставляет потерять ощущение земли под ногами, когда во время охоты в подмосковных лесах ему смертельно захочется в своё прежнее сердце—Новгород. И он увидит,—в следующее же мгновение!—знакомые места, оглядываясь в неведении.       И в шутку жалея, что раньше не заметил своей способности появляться там, где то необходимо. Или по прихоти.

***

      И тогда, когда в один день он видит тьму перед глазами. Не та, что мгновенна по природе, она, кажется, расплывается внутри черепной коробки, затекая в глазницы. Во тьме Ваня чувствует поверхность, платформу, повисшую над ним. На ней стоит человек. Однако видит лишь очертания, окантованные пытающим дымком. У человека худой стан, длинный хвост волос, и железо в руке, пылающее ярче всего.       Иван знает, где.

***

      ...Брагинский покрепче хватается за еловую ветку, почувствовав, как заскользила подошва вместе с корой. Заслонённый иглистым одеялом, с высоты дерева он оставался незамеченным для группы людей, устраивающим некоего подобия лагеря на другом берегу некрупной реки поодаль.       Мгновенно оказавшись на своём Востоке, он понимал—отряд, тот самый, нарушивший его границу, не похож ни на одного ранее известного захватчика. Да и захватчика ли? Люди те не снаряжены ни мечами, ни доспехами... Либо гражданские, либо незадачливые рыбаки, судя по снастям..       Однако оба варианта сразу отпадают, стоит Царству разглядеть среди этой толпы самого высокого—выше прочих азиатов,—мужчину. Смоляной хвостик до пояса, обвязанный лентой с вшитыми нитями золота, одежда, однозначно богаче, чем у остальных.       И взгляд, узкий и лукавый, смотрящий на весь мир слишком презрительно, чтобы смотрел так человек. Иван его видел. Видел когда-то давно, сотни лет назад, в знойном Каракоруме.       Улыбка на лице юноши не желает оставлять след. Ей не место, ибо Китаю он не рад. Далеко не рад.       Лагерь ещё не до конца обустроен, но уже освободившиеся люди то и дело снуют туда-сюда, изредка осмеливаясь побеспокоить Империю Цин своим вопросом.       Однако Русь подбирает момент.       Отряд замирает разрозненно, пораженно оглядываясь со своего места. Каждый смотрит на повернутого спиной к реке воплощению, на красный клинок из чистого железа, прилетевший из ниоткуда и ювелирно разломивший позвоночник на две части.       От шока никто сразу не реагирует на сипящую просьбу помощи.       Раскаленное лезвие выжигало внутренности, доведя до кипения выступивший костный мозг, Китай стоял, не в силах шевельнуть стянутыми болью мышцами. Тело, онемевшее, неспособное ни осесть, ни шевельнуться, стояло терракотовой статуей под насмешливым пурпурным взглядом.       А неслышный смешок вырывает из уст тот единственный человек, подошедший, чтобы помочь своей империи. И в ужасе отдернувший обожжённую в мгновение ладонь.       Китай начинает мелко трястись, в невозможности себе помочь, и к вытекшей изо рта слюне добавляется капля крови из прокушенных губ.       Хорошо, что адресант железа сочтёт достаточным отмщение за нарушение границы. Пусть и частично.              Брагинский неторопливым движением поднимает раскрытую руку. Клинок в чужой спине дёргается, и вылетает из неё резко так, что в следующую секунду рукоять оказывается в Ивановой ладони. Остывает, пока свидетели сего действа, исключая Китай, пораженно осматривают траекторию полёта.       Однако на том заканчивать Иван не хочет. Империя должен знать,—раз и навсегда запомнить!—чьи теперь эти земли.       Русь появляется из лесной чащи, уверенно закинув на плечо обух. На том берегу начинается возня. Китайцы при виде чужака кинулись за оружие. Юноша наблюдает за ними насмешливо, пока не спотыкается взглядом о сам Китай. Худощавый мужчина, склонившись над землёй, замерший неподвижно, смотрел на него. В смазанном из-за разреза глаз зрачке, вопреки всеобщему настроению, нет и намека на испуг или хоть что-то похожее на него.. Хотя нет. Внезапно в нём... понимание? По крайней мере, именно так реагирует человек, нашедший подтверждение своей догадке. Из бесцветного взгляд становится уверенным. Иван настораживается, когда Цин, глянув на остывший клинок, что-то говорит своим людям, которые сразу же спешат уйди подальше, наспех собрав вещи.       То неосмотрительно, но Брагинский возвращает взор на олицетворение, только китайский табор исчезает за изгибом реки, в направлении южной границы. А империя,—странно,—не пользуется чужой рассеянностью, чтобы напасть. Почти сразу становится понятно—почему.       На глазах за каких-то пару минут половинки разрубленной спины слипаются неведомыми толстыми красными нитями, стягиваясь и заживляя Китай. Ваня наблюдает за тем едва ли не заворожённо, невольно находя сходство. Ибо такую рану иное воплощение заживляло бы неделю.       Империя,—в лучах солнца как есть, Поднебесная!—оборачивается, выдергивая из ножен меч-дао—с виду слишком широкий и неуклюжий, но в руках раненного кажущийся устрашающим тем, с какой твердостью его держат.       Между ними сибирская река, как всегда тёмная, словно налитая кровью, но в одно мгновение Цин оказывается напротив, перед самым носом прорезая воздух лезвием. Брагинский выпад не ожидает и отшатывается, но успевает отразить последующие атаки. И сам бьёт крепко, точно, чувствуя превосходство за собой и неуверенность со стороны противника. Лишь немое ожидание в чужом бегающим взгляде настораживает, словно его, Ивана хотят загнать в ловушку; юноша постоянно оглядывается, но не находя никакого намёка на засаду или нечто подобное.       В очередной раз железо с грохотом скрещивается, грозязь расколоть друг друга. Русь вновь замахивается для удара, сосредоточенный, упуская промелькнувшее коварство в ухмылке азиата.       Империя изворачивается, будто специально подставляя вражескому клинку живот, но лезвие неожиданно врезается в дерево. Юноша мотает головой в потуге отыскать Китай позади или сбоку от себя, пока не чувствует режущий спазм внизу щеки. Воробейчик, уцепившись за платиновый локон волос, царапает светлую кожу. И, заметя недоумевающий взгляд, отлетает в сторону, тотчас обретая знакомый облик.       Поднятая перед собой ладонь заставляет застыть на месте. Из уст Поднебесной вылетают непривычно звонкие, прыгающие звуки непонятного Ивану языка. Однако вслед за ними, только теперь в голове, выплывает смысл, словно подброшенный. Призыв к миру.       Брагинский думает хмыкнуть, но вовремя что-то заставляет оглянуться. Сибирский лес, тёмный и неразберимо гремучий, кажущийся бесконечным, видится незнакомым и чужеродным. И взор Китая, сейчас полный того же превосходства, что и Иванов некоторое время назад.       В порыве сражения Царство не заметил, как они перешли Амур.

***

      Солнце яркое необычайно; типичное для конца лета, оно плюёт в глаза назойливым жаром. Как и весь день, для Брагинского немилый.       От неприязни,—или досады прошлого?—словно бы то случалось впервые, юноша болезненно переживал потерю территорий. И пусть здоровье физическое никак не пострадало, он мог считать переговоры, прошедшие в Нерчинске, своим личным позором. Как бы его не убеждали о пользе торговых договоренностей, особо то подлатать душу не могло...       Будто ловко протянутая подножка, в одно мгновение Иван чувствует, как собственный разум в голове теснит чужая речь, тотчас понятая и заставившая скривить губы.       Очень не хочется, но вскоре приходится ступить новым сапогом на спорное пятно, образованное непонятками недавних переговоров. За спиной журчит Уда, приток Селенги, мешаясь с тихой поступью империи Цин. Мужчина замирает в метре, сверля взглядом и немо интересуется каким языком владеет Царство, каким же владеет Китай.       Юноша хмурится.       Наскоро соображая, припоминает, что империя превосходен в латинском.       Безусловно, немыслимым образом применив эту технику передачи мыслей, Ваня соглашается на арабский. И улыбается, видя, как сквозь кивок, Цин хмурится от абсурдности сложившейся ситуации.       —Как ваше имя?—Русь первым нарушает тишину, понимая, что собеседник должен слышать его голос впервые.       —Канси Цин,—и без того чужеродные слова тонут в смешении с языком Ближнего Востока, но остаются поняты,—А тебя?       —Иван Брагинский...—представление того, как его фамилию выговаривают на неприспособленном для таких длинных слов языке веселит, но меткий взгляд Канси, прошедший по лицу Ивана заинтересованно и оценивающе, пробуждает забытую мысль,—Давно ли допускали мысли, что помимо вас могут быть другие маги?—на выгнутую смоляную бровь юноша улыбается, направляясь к ближайшему бревну, чтобы присесть обоим.—В тот день у реки... —он следит, как Китай едва заметно закусывает губу, перебирая болезненные воспоминания,—я не видел и тени удивления на вашем лице, когда вы поняли, что раскалённый клинок вонзило вам олицетворение... Но, насколько я знаю, среди нам подобным такие способности являются редкостью...       Канси, видно, не держит в голове сказанные слова, и отвечает, едва собеседник заканчивает говорить:       —Мне было достаточно понять, что мы на твоей земле,—тяжкий вздох через свистящие лёгкие юноше кажется неумолимым нежеланием говорить: до того Цин в одно мгновение сделался поникшим, грустным, что стало неудобно за своё присутствие. Однако Китай продолжает, не дожидаясь ни чьей просьбы,—есть... местности, несущие в себе силу иного порядка,—так называемую магию,—отличную от той, что бытует среди государств.. В тебе большая их часть,—он выглядит отстранённым, устремивши взгляд далеко за реку и зачем-то тыкает пальцем в грудь юноши,—и если для обычных государств ты стал бы захватчиком и поработителем, то для тех... центров ты тот, кто сумеет понести их силу...       —А у них есть воплощения?       —Конечно,—мужчина одергивает руку, словно в смущении увидя, что та едва не коснулась юноши,—Тибет, Алтай, Британия, давшая силы Англии, покойный Египет... Сибирь... Всех я не упомню, пусть их в принципе немного... Но большая часть их мертва и силу их несут такие, как мы с тобой... Но ещё многое зависит от того, выберет ли тебя воплощение своим наследником, для получения полноты сил. Ибо чем их больше—тем... больше у тебя способностей... Часть их ты освоил, вижу.       После короткого кивка наступает тишина. Ваня, по правде, не знает, что думать. Совершенное только что открытие мир не перевернуло, но заставило задуматься во многих вещах. И насторожиться. Зачем Китай это всё рассказывает, без интриги и плутовского умысла? Может, хочет выведать, сколько у Ивана этих.. сил? Или что-то умалчивает и можно эти силы украсть?       Брагинский не знал. И лишь та единственная идея, зацепившись за которую можно беспрепятственно уйти для более тщательного анализа полученных знаний, спасает.       —Благодарю,—юноша рывком вскакивает с бревна, становясь лицом к задумавшемуся Канси,—но... вы меня зачем позвали? Хотели что-то обсудить?       На его вопрос Цин возвращает в свой репертуар лукавство, привычно прорезая собеседника презрительным взглядом и улыбаясь уголком губ.       —Об это и хотел поговорить.. —Русь не склонен к слепому доверию, о чём Китаю стало понятно почти сразу. И, видно, не верит в совпадение заготовленной темы и случайно брошенного вопроса,—Я надеялся, что ты спросишь.

***

      Сквозь белые облака, уложенные на ветки елей, пробирается путник. Изнеженный шелками и тёплым климатом, он плотнее кутается шерстяной белой лентой, натягивая её по самые глаза, стянувшиеся в тонкие щелки от режущего блеска округи.       На склоне горы над долиной навалены крупные камни. На одном из них, приосанившись, сидел снежный барс. Заметив его, путник застывает на месте, стараясь нащупать кинжан под толстым слоем одежды. Дикая кошка смотрит на него не отрываясь, провожая весь отрезок пути, что Канси приходится пройти, чтобы оказаться у нужного перевала. На котором ожидал барс.       В здешних местах, близ Амура сила чувствуется особенно чётко. Ступая недалеко от животного, Цин прячет подготовленный кинжал. И улыбка из-за упавшего шарфа, слишком яркая и осведомленная, когда Китай останавливается, чтобы напоследок взглянуть в несвойственные для дикой кошки, человеческие пурпурные глаза.