Только ты знаешь...

Сон Достоевского был недолгий и мутный. Нельзя сказать, что он чутко спал, но и нельзя было утверждать, что он ничего не слышал. Особенно, когда прямо над твоим ухом чей-то до боли знакомый голос на всю округу кричит: — Давай его изнасилуем?! И этот голос, естественно, принадлежал Дазаю. Фёдор не мог не догадаться, что насиловать этот имбицил собрался его. Федя:—... Блять. При выходе из школы Дазай Осаму и Никола Гоголь обнаружили, что живут в одном направлении и не стали этому препятствовать. Скажу больше, эти два юноши, только почувствовав клоунский вайб друг у друга, сразу стали словно родными братьями. Коля шёл, то-ли взаправду, то-ли шутя, пытаясь подражать модельной походке "от бедра", поэтому его шатало из стороны в сторону, как лодку во время шторма. Дазай был, конечно, не то чтобы против, но бестолковая "модель" каждым своим шагом, мало того, что просто занимала больше половины тротуара, так ещё и пихала его своим плечом. И он пихал в ответ. Не обращая внимания на такие тонкости, белобрысый безостановочно пересказывал все слухи, которые знал, а знал он немало, одновременно жестикулируя одной рукой, а другую вальяжно держа в кармане широких штанов. Осаму практически его не слушал, но постоянно кивал головой, вставляя: "ага", "УГУ!", "О!", "Да вообще", "реально...", ему даже удалось вклинить протяжное: "Ох ты ж ё-маё!". Оратор был более чем удовлетворён такими откликами от слушателя и болтал с каждым разом всё более воодушевлённо. Так и дошли два клоуна до нужного подъезда. Они стояли друг на против друга и уже собирались прощаться... Как Гоголь, удивлённо распахнув глаза, воскликнул: — Ой, смотри, что там за алкаш на лавочке лежит!? Дазай мигом повернулся в ту сторону. — Где?! Ого, и правда! ... Стоит ли упоминать, что этим самым алкашом являлся тёска великого русского писателя..? Так они и очутились аккурат над головушкой невинно спящего Феди, как назло, громко говоря всякую чушь. Так как, что один, что второй отличались обенно острыми языками, при всей выдержки и усталости Феди, буквально хватило пары фраз, чтобы его ресницы затрепетали. От стоявших никак не мог ускользнуть этот момент. Неожиданно оба умолкли. Достоевский умом понимал, что от этого ничего хорошего ждать не стоит, но душой надеялся, что эта парочка наконец-то образумилась и перестала орать. Конечно, он не мог видеть, как хитро оскалились возвышавшиеся над его беззащитной тушкой два юноши. Он не мог видеть, как с явной насмешкой Дазай подмигнул Гоголю... Осаму склонился над самым ухом Достоевского и с пугающей нежностью и любовью в голосе, от которых у Феди по телу пошли мурашки, прошептал: — Федь... Федя, ты так быстро сбежал с бала, что даже забыл потерять туфельку... вот как, по-твоему, тебя должен был разыскать принц и разбудить ото сна?— Федя продолжал притворяться спящим, а хотя, может быть, уже и мёртвым, так как его дыхание прервалось после прозвучавшего слова "принц". Спящий почуял неладное: "Неужели Дазай и правда... Нет, нет, нет, нет! Только не надо, не-е-",— Да, так бы он никогда тебя не нашёл... Хорошо, что ему помог я! Фёдор не был дураком. Он догадался о хитром замысле Осаму тогда, когда тот его ещё даже не придумал. Он знал своего друга слишком хорошо... Он знал, что тот обязатель захочет его с кем-нибудь, да познакомить! Но всё равно просчитался! Получается он зря столько бежал. — Твою ж мать! Дазай!— Прохрипел Достоевский, не открывая глаз и многострадальчески хмуря брови. — Ой, Белоснежка, ты проснулась? С близкого расстояния глядя на лежащего, Осаму про себя отметил: Достоевскому действительно образ Белоснежки подходил больше чем Золушки. Иссиня чёрное каре, бледная, как мел, малокровная кожа и слегка красные покусанные губы. Ну, точнее одна губа — нижняя. Верхнюю кусать неудобно. А вот синяки под глазами вряд ли вообще к какой-то принцессе можно соотнести. Но Осаму это не колышело. В конце концов Достоевский всё же осмелился открыть глаза и первым же делом зыркнул ими на нависшую над ним физиономию Дазая. Несмотря на свою вечную холодность, казалось, эти фиалковые глаза смогли бы налету плавить пули и поджигать дома, но сейчас они пытались найти хоть капельку здравого смысла в чёрных омутах напротив, хоть и изначально их хозяин знал, что в бошке его лучшего друга ничего адекватного нет. В итоге, Федя со словами: "подвинься, блять" отодвинул от себя смазливую мордашку Дазая и с независимым видом уселся на лавке. Хмыкнув, Осаму выпрямился и сделал шаг назад, остановившись рядом с Колей. Федя смерил их самым, что ни на есть мрачным взглядом, остановившись на Николае. Последний приветливо улыбнулся, помахав ему рукой. Дазай, откашлявшись, начал: — Ну так вот, прошу знакомиться, это...— Не успел он произнести "Николай", как Федя резко его перебил. — Мы знакомы. — Что?! Поражённые заявлением Достоевского, голоса Дазая и Гоголя слились в один вопрос. Они тут же ошеломлённо посмотрели друг на друга. На лице одного читалось неподдельное удивление и растерянность, а в глазах другого смешались недоверие и интерес. Они снова посмотрели на Фёдора, молча сохранившего интригу. Осаму не выдержал первый и выплюнул: — Пиздишь!