Только ты знаешь...

В окно светило полуденное солнце, делая контраст из тёплого желтоватого света и серо-голубых теней. Слегка шелестела листва деревьев, под порывами несильного ветра, приводя те самые падающие тени в судорожное движение. Изредко доносилось пение птиц и голоса людей. Всё то же первое сентября. Кухня. Плита. Чайник. Дазай хозяйничал, разыскивая по шкафам и полочкам хотя бы два чайных пакетика. И это у него получалось не слишком хорошо. Каждый раз, когда он открывал дверцы шкафов или шарился по ящикам, на его бедовую макушку обязательно могло что-нибудь упасть, а пальцы невесть как поцарапаться. Но Осаму не сдавался, продолжая обыскивать кухню. Фёдор сидел за столом, благополучно ожидая свой чай и рассматривая вид из окна. После того как Гоголь ушёл, Осаму всё-таки пришлось тащить Федю по лестнице на, слава богу, только второй этаж. Но это не потому что Достоевский над ним сжалился. А потому что именно там Дазай подкользнулся, и они чуть вместе не покатились вниз по ступенькам. Тогда-то Фёдор и решил, что жизнь ему всё ещё дорога. Как говорится, хочешь сделать хорошо — сделай это сам. Сам пришёл в гости к Осаму, сам заставил его заварить ему чай. И сам сидел, подогнув одну ногу, у окна, наслаждаясь прекрасной погодой и маячившей прислугой по комнате. Всё помещение огласил звонкий "Дон-н-н". Федя оглянулся на ошалелую домохозяйку, которая протяжно вздыхая, сидела на полу и перебирала кастрюли. Фёдор тоже вздохнул. — Дазай...— С почти неразличимой жалостью, позвал отчаявшегося друга Достоевский. — А? — А на холодильнике это что? — Федя кивнул на стоящую там чайную упаковку, которою можно было заметить только находясь за столом. — А-а-а, вот ты где!!! — Осаму, словно к единственному источнику воды в пустыне, кинулся к холодильнику, вмиг забросив кастрюлю на место. Его настроение сразу же поднялось до небес. Даже чайник от счатья завыл. Рука с длинными паучьими пальцами лёгким движением повернула тумблер, схватила за ручку вскипевшего певца и принялась разливать его содержимое по кружкам, с уже лежащими в них пакетиками чёрного чая. Пар медленно растворялся в воздухе, поднимаясь ввех от медной воды, постепенно чернеющей и принимающей достойный тёмно-каштановый вид. — Тебе с сахаром? — Без. — Ц, стабильность. — С характерной себе непринуждённостью, Дазай закинул в свою кружку три ложки сахара и понёс сосуды на стол, где его ждал Федя. Поставив перед ним долгожданный чай, он сел напротив, тут же откинувшись на спинку стула. — Ну рассказывай. Но Федя, уже успевший пригубить напиток, не понял, что рассказывать, поэтому лишь поднял, из-за поднимающегося от горячей воды пара, умиротворённый взгляд и спросил: — М? — Вот именно, что "М", — с усмешкой, передразнил его Дазай. — Я в жизни не поверю в то, что ты разыщешь какого-либо человека, только из-за того, что тебе понравились его анекдоты. — С хитрой улыбкой "даже не пытайся что-то от меня скрыть" говорил Осаму. — Угу. — Сделав ещё глоток, Достоевский продолжил: — я нашёл информацию не только о Коле, но и, в общем, обо всём классе, и поверхностно о школе и городе. — И как? — Снова принявшийся пить чай Фёдор, не отрываясь от своего занятия, нахмурился и махнул рукой, заставляя, тем самым, Осаму обратиться к словарю собственного составления "Красноречивые жесты моей крысы". Итак, данный жест, как выяснилось, означал лаконичное: "всё фигня". Дазай хмыкнул. — Так тебе и надо! Федя приподнял брови и кинул Осаму взгляд "как будто мне здесь одному мучаться", с чем трудно было поспорить. Ну да... И то верно. Но Дазаю не хотелось о грустном. Дазаю хотелось о клоунах. — А лично Коля тебе как? — У Осаму хищно сверкнули глаза, — нравится, да? Федя аж подавился, когда хотел выругаться. Поставив кружку на стол, он начал кашлять в кулак. Наблюдая такое несчастье, свалившееся на "подругу дней его суровых", Дазай, со всей необъятной любовью к своему другу, решил ему помочь. Помочь не а бы как, а по-дазаевски. Он подошёл и, от всей своей души, размахнувшись, хлопнул сидящего по спине. Естественно, горячо любя. — О-ох...— Прохрипел Достоевский, от удара выпрямив спину. — Дурак! Лицо Осаму цвело и пахло одновременно. Делать добрые дела — оказывается так здорово! — Ну помогло же! И тут Фёдор понял, что действительно перестал кашлять. Он даже удивился, изумлённо похлопав глазами. Но благодарить Осаму за медицинскую помощь он точно не собирался. Хотя бы потому, что у него теперь болела спина. И жаловаться на новую боль он тоже не собирался, а то вдруг Дазай его снова вылечит, и у него заболит что-то другое. Хотя ладно если ещё заболит, а вот если отвалится? Припоминая тему разговора и заданный ему вопрос, относящийся к злосчастному Николаю, которому просто невероятно повезло, что на него посмотрел Федя, когда на Федю посмотрел Дазай, а, что было дальше вы и так знаете. Поэтому прежде чем начать говорить о, не самой приятной для него, и наверняка уже самой излюбленной Дазаем, теме, он интуитивно прочистил горло. Дазай, увидя, как он подумал, вновь подовившегося Фёдора, снова занёс "руку помощи" над спиной сидящего. Федя от него так и шарахнулся. — Нет, стой! — Хах, стою! — Теперь сядь. — Воровато оглянувшись на зависшую над ним руку, спокойнее продолжил Достоевский, пододвигая спинку стула к своей травмированной спине — для защиты. Дазай недавольно скрестил руки на груди. — А ещё чо? — И ещё чаю налей, пожалуйста. Смирившись со своей участью быть добросовестной домохозяйкой, Дазай отправился в "долгий путь" за чайником, ноя себе под нос: — Вот зачем мы в эту глушь тупую переехали, вот, что дома, блин, не сиделось... Математичка ещё эта точно злой, как собака будет... Я только, как её увидел, сразу всё понял... — Вспомнив про математичку Осаму сразу вспомнил и весь первый день. Посветлев лицом от одной незатейливой мысли, он протянул: — Ну-у-у...зато староста тут ничего... Федь, а Сигма это имя или фамилия? — Это имя. — Без особого интереса ответил Достоевский. — Ммммм и что ты про неё узнал? — Улыбающийся Осаму опёрся о плиту, развернувшись к собеседнику. Его глаза заблестели. — Что ты очень хочешь налить мне чаю. Дазай:—... Фыркая от злости на несговорчивость своего гостя и от своего же нетерпения разузнать побольше о, так впечатлившей его, распрекрасной старосте, Осаму со скоростью света схватил чайник, и немного разлив, плеснул в Федену кружку щедрую дозу кипятка. — Говори. — Стоя с чайником наперевес над, мирно пьющим чай, Достоевским, попросил Осаму. Тяжело вздохнув и закатив глаза, сидящий заговорил: — Сигма Цветаев — староста класса, круглый отличник, неоднократный призёр олимпиад... Дазай выронил чайник. — Подожди! Мы с тобой точно об одном и том же человеке??? Я имел в виду ту девушку с длинными крашенными волосами, она ещё с твоим блондином сидела! А ты мне про кого?! На словах: "с твоим блондином", Федя (какой уже раз?) так сильно закатил глаза, что уже думал не выкатит. Но нет. — Про того же. Прими то, что это парень. — Да как так-то?! Смотреть на страдающего Осаму было забавно. Достоевский злобно ликуя над своей маленькой победой, наблюдал, как впоследствии его друг моет полы и протирает опрокинутый чайник. Любуясь этой шедевро-картиной, на его душе начинали порхать бабочки и играть классика, а горячий чай вообще превращался в напиток, доступный только богам.