Только ты знаешь...

При разговоре с Сигмой, Дазай ощущал, будто бы ходит по тонкому льду. Он не просто чувствовал, что юноше, находящимся рядом с ним, некомфортно или вовсе страшно, он это видел. Все движения Сигмы, вплоть до подрагивания в пальцах, никак не могли ускользнуть от цепкого взгляда Осаму и застыть в его голове, как попытки сдержать волнение, устояв на лезвие спокойствия. Неужели его обаяние решило его в этот раз подвести? Или оно не желает действовать именно на Сигму? Дазай, конечно, тоже немало переживал за то, что мог понести не удачу в разговоре с человеком, которого ставит выше всего на этом свете, но он не то что бы боялся… Да, его переполняли эмоции, затуманивались мысли, в мозгу упорно шевелились извилины, желая придумать наилучший ответ, достойный внимания Сигмы, однако, всё это время его не сопровождал страх. Это было скорее одурманивающая вспышка, озаряющая подсознание, сигналя на правильное направление в диалоге и предупреждая о возникновении препятствий. Но, несмотря на все усилия, объект его воздыханий всё кружил и кружил вокруг крючка, сводя его с ума неопределённостью, да и видно, что и себя, мучая этим не меньше. Что же он делает не так? Что заставляет Сигму волноваться, смотреть на него и тут же, что-то вспомнив, отводить свои прекрасные глаза? Мыслительный процесс Дазая то давал сбои, то снова работал стабильно и правильно. Зависела же эта закономерность от хаотичных мелких движений в руках на парте: они легко барабанили по дереву, блестя на солнце ухоженными ногтями, и вдруг, тут же, поправляли спавшую на глаза прядь, сиреневых или стальных серых, волос, словно застенчиво, заправляя её за ухо. Осаму внимал каждый жест, каждую эмоцию и каждую деталь поведения, стараясь запомнить этот момент на всю жизнь. — Так у тебя не сработал будильник? — Сигма, как самый настоящий староста, был озабочен опозданием новенького. В этот раз его серебристый взгляд задержался на необыкновенно чёрных глазах напротив дольше обычного, заставляя Осаму неожиданно для самого себя мягко улыбнуться. В черноте его глазных яблок нельзя было увидеть, как расширились влюблённые зрачки. Дазай даже не заметил, как пересказал ему всё своё утро: и как он проспал первый урок, и как собирался в попыхах, закинув в портфель, сам уже не помнит какие, учебники, и как потом бежал сломя голову, опаздывая и ко второму уроку, потому что долго не мог нормально завязать шнурки на кедах. Слушавший его юноша иногда посмеивался с него, но потом добавлял: "Ужас" и рассказчик уже не мог не усмехнуться с него. И, когда Осаму довёл рассказ и до их встречи с математичкой, сосед по парте решил уточнить про телефон. — Если честно, то я не знаю. Вообще не помню, где я его оставил и когда в последний раз брал в руки... Возможно он выпал из кармана после того, как я вчера поскользнулся на лестнице, но это не точно. Я мог и просто его положить куда-нибудь и забыть. — Осаму смотрел на Сигму и видел не понимание, написанное на его лице, как можно расставаться со своим любимым гаджетом дольше сорока минут, да и ещё забывать про него. Дазай не унывал, завершая свою речь лаконичным: — в общем, это Федя во всём виноват! — Подытожил он, свалив все свои несчастья на лучшего друга, просто потому что ему так хочется. Не прошло и года, а за спиной послышался возмущённый голос: — А я-то тут при чём? Дазай, опасно сверкнув глазами по направлению к голосу, фыркнул, понимая, что одна нехорошая крыса всё это время его подслушивала. Сидящие на первом ряду одновременно обернулись на лежащего на парте Фёдора, со своим вечно недовольным лицом. — Если мой телефон лежит сейчас где-то под лестницей, то в этом виноват только ты один! — Улыбка по прежнему светилась на лице Осаму, но теперь она стала больше напоминать оскал хищника. Брови слегка наклонились к переносице, а растрёпанные волосы добавляли ему боевой вид. Уголок Фединых губ поднялся вверх. Он принял вызов. — Ты себя недооцениваешь, ты бы и без моей помощи непременно бы там упал, так ещё бы и кувырком вниз покатился. Забыл кто тебя удержал? — Расслабленный вид Фёдора с высокомерным взором на всё вокруг сверху вниз, в таких ситуациях, действительно, напрягал. — Откуда тебе знать, что я бы всё равно упал? Ты работаешь гадалкой? — Осаму упорно проигнорировал последний вопрос, перейдя в наступление. Ну и что, что он постоянно на ровном месте спотыкается? Проявите милосердие, поймите и примите его таким какой он есть! Тем более перед Сигмой нельзя падать в грязь лицом, Фёдор совершенно не хочет ему в этом помочь? Между ведящими дискуссию быстро заканчивался кислород. Всё вокруг, из-за них двоих, начинало покрываться инеем и замерзать. Сигма даже не думал туда вмешиваться, так что уж говорить про то, чтобы их останавливать? Достоевский, услышав, как его назвали, приподнялся на парте, желая предъявить в ответ, не боясь кого-либо обидеть. — Пф, да ты просто- — Гадалка?! О, а хотите я вам погадаю!? У меня как раз карты с собой! Или просто можем в дурака поиграть! Федь, сыграем с тобой? — Николай был, как всегда, вовремя! Сразу троя уставились на него: Сигма с раскрытыми глазами и приподнятыми бровями, Осаму с одной вскинутой бровью и с застывшей хищной улыбкой, а Федя с удивлением и азартом, начертанном на всём его лице. Коля, оглядев всех своих слушателей, остановился на Феде, который выглядел, как ему показалось, зантересованнее всех, и тот, ловя взгляд его изумрудных хитрых глаз, плавно, даже медленно, растянулся в улыбке, чтобы, не дай бог, не спугнуть, зная впечатлительность Гоголя, и, тем самым, демонстрируя своё согласие на игру. — Конечно, Коль, — тут же полностью переменив свою ауру с "не подходи, убъёт", на "Иди, обниму", ответил Достоевский, смягчая взгляд и пытаясь отвернуться от Дазая, но увы, его друг уже увидел всё, что можно и нельзя, и сидел ошарашенный не меньше Сигмы. С каких это пор им одомашненная дикая, кусучая, бешенная крыса успела стать ручной серой мышкой? Что тут вообще творилось без него?! Почему это его друг, с которым он знаком с самого детства, никогда и ни за что не бывал настолько... у Дазая даже язык не поворачивался такое сказать. За всё то время, прожитое им бок о бок с Фёдором, он ни за что не назвал бы его притягательным и дружелюбным, он не может, даже увидев это в нём буквально только что, поверить своим глазам! Но Достоевский решительно на него не то, что больше не смотрел, а, вовсе, попросту не замечал, с намёком на то, чтобы весь мир подождал, пока он играет в карты с Николаем. К слову, последний уже, с приятным шуршанием, перемешивал колоду. — В "Дурака"? — Поинтересовался Федя, обращаясь исключительно к Коле. — Не знаю, как хочешь, обычно все умеют играть только в "Дурака", но если ты знаешь что-то ещё, то не стесняйся, предлагай! Я уж точно буду знать эту игру! — Гоголь самоуверенно улыбнулся во все тридцать два, — а-ха-ха, хочешь поведую тебе почему? — Фёдор, не отрываясь от рассмотрения карт, кивнул головой с тихим: "Мгм", и Гоголь, не удерживая интригу, сразу же объявил: — потому что мой дед подрабатывал шулером! — Короткое: "Ого". Коля подмигнул Феде, лучезарно улыбаясь, — да, вот такие пироги. — Тогда может в "Сундучок"? — Хах, да без проблем! Сигма с Дазаем смотрели на хозяев третьей парты второго ряда, играющих на уроке в запрещённые в школе азартные игры, абсолютно не пытаясь это скрыть, хотя бы за учебником, и недоумевали на пару, иногда осуждающе переглядывась, пока Осаму не предложил: — Может тоже? — Он повёл головой в сторону "подпольного казино". Сигма: — ... — Ну давай, ты же сам сказал, что Лысик добрый! Сигма: — ......... — Ну ладно, давай тогда на следующем уроке к ним ближе сядем и поиграем? — Чёрные глаза завораживающе пялились на Сигму в упор, что тот, смог разглядеть в них созвездия и галактики. Он сдался. — Ладно. Уговорил! — Выпалил староста, отворачиваясь лицом к доске. Дазай, усмехнувшись, посмотрев на его длинные распущенные волосы и вздохнув от удовольствия, повторил за ним тоже самое. — Кстати, Сигма, — Осаму полулёжа, полусидя, развалился на парте, подпирая рукой свою кудрявую головушку. — Что. — Староста, поддавшись корпусом вперёд, силился разглядеть время на настенных часах и после того, как ему это всё-таки удалось, он достал из пенала замазку и принялся водить ей по написанной каллиграфическим почерком "классной работе", ибо зачем она тут, если он всё равно ничего больше не записал? — Какой следующий урок? — Думаешь я помню? — Хм...— Осаму в задумчивости театрально приложил руку к подбородку, следя за достоющим телефон Сигмой и держа предмет средства связи под партой, ища в чате класса, любезно скинутое классухой, рассписание на сегодня. Найдя то, что искал, Сигма наклонился к экрану, разбирая написанное, — и, что там? — Биология. — Сможем на ней сыграть? — В принципе, да. — Сигма слегка склонил голову вбок, обдумывая своё решение и, в последствии, добавил: — но по сравнению с ним, — он глянул на, так называемого, Лысика, — нельзя, чтобы биологичка заметила. Осаму только от одного: "В принципе, да" расцвёл душой и сердцем, улыбаясь и губами и глазами, так что остальные предостережения Сигмы влетели к нему в одно ухо, а из другого вылетели. — Ой, да я сама скрытность! Можешь даже не переживать за это! — Он солнечно улыбнулся Сигме, закрыв глаза и, в связи с этим не увидел, как тот чуть не выронил телефон, ослепнув от его свечения. — Всенепременно, — буркнул в ответ сосед по парте, убирая телефон обратно в карман. Последующие события для Осаму происходили, как в тумане, а именно, это были: диктовка домашнего задания ОБЖешником и перемена. Все его мысли заполнял один лишь Сигма. Он по нескольку раз прокручивал в голове недавний диалог, вспоминал до мельчайших подробностей лицо Сигмы, как бы невзначай, смотрел на него и, короче говоря: витал в облаках, свалившись мёртвым грузом на тощие плечи Фёдора, или прицепившись к нему вторым прицепом, вместе с Николаем — кому как удобно. Пока он отходил от этой реальности в свои мечтания, его друг вёл его за ручку в другой кабинет, следя за тем, чтобы он нигде не упал и добрался целым и живым. Собственно, с этой задачей Достоевский справился на ура, потому что вышел из своего транса Дазай уже находясь в кабинете биологии и сидя за четвёртой партой второго ряда рядышком с тем самым человеком, именуемым греческой буквой. Урок шёл полным ходом, как и растасовка колоды Гоголем. У четверых игроков стояли на партах раскрытые учебники, за которыми они аккуратно прятали веера из карт. Они решили не заморачиваться и рубануться в обычного "Дурака", в котором право ходить первому выпало Достоевскому и он атаковал Колю двумя шестёрками, от которых тот без труда отбился. Далее Николка должен был ходить на Дазая, а тот, следуя часовой стрелке, на Сигму. Осаму повезло с картами, впрочем это было нередким явлением, в следствии чего он, без всяких усилий, раскидывал карточки направо и налево, будто бы щедрый миллиардер деньги. Также его важнейшей опорой в игре выступал никто иной, как Фёдор, подсказывающий ему ходы глазами и скрытыми жестами, которые Дазай понимал благодаря нажитому словарю "Красноречивые жесты моей крысы". В общем, "очень" неожиданно для них, и реально неожиданно для Николая, Осаму и Федя оставили в дураках Гоголя и Сигму несколько раз подряд, что те, в чём только их не обвиняли: и в подглядывании, и в жульничестве, но ничего этого засвидетельствовать не могли. Староста и клоун класса настолько загорелись жаждой отыграться, что они играли в несчастного "Дурака" ещё и следующие три урока, когда наконец, новенькие не уступили им, поддавшись пару партий. И, в итоге, прийдя в душевное равновесие, что они всё-таки не совсем "дураки", Сигма с Колей шли спокойно в свой родной кабинет математики на алгебру, ведя за собой, как два проводника или гида, Осаму и Федю, чтобы те не заблудились по запутанным коридорам новой для них школы. Дазай непрерывно ныл, что устал и хочет домой, а Достоевский на это только закатывал глаза, Гоголь подшучивал над "бедным" и "несчастным" японцем, а вот Сигма был солидарен с Фёдором, попрекая ноющего в том, что он такой усталый не один. Приметив место, на котором его с утра отругала математичка, Дазай чуть не взвыл: — Для меня идти на её уроки — это верная смерть! Но и уйти я тоже не могу, потому что она меня уже видела! — Рассуждал он, — И, что мне остаётся делать??? — Не такая уж она и злая... — Пытался успокоить его староста, — просто вы не с того начали знакомство, — пояснил он, разводя руками. — Я чувствую, что всё-таки нам с ней не по пути... — Продолжал стоять на своём Дазай. — Ха-ха это точно, её даже директор боится, — подливал масла в огонь Гоголь и убавив громкость он проговорил: — ходят слухи, что она ворует первоклашек и прячет их к себе в подвал! — Реально!? — Подыгрывал Николаю Осаму, удивлённо хватаясь за голову. — Ну, конечно! — Вторил ему тот. Сигма накрыл рукой лицо, не желая никак это комментировать, но Фёдор, словно читая его мысли, издал: — О Господь всемилостивый, был у меня один друг шизанутый, а теперь их два!