Только ты знаешь...

Спустя шесть уроков, наступил долгожданный последний — Урок Алгебры. Который ведёт, как уже всем известно, особенно для Дазая Осаму, наилюбимейшая, ненагляднейшая, наидобрейшая, наилучшая собака учительница и, по совместительству, классная руководительница 10 "А", то есть, ещё ему и классуха, так называемая, "вторая мама". Эта ведьма женщина среднего возраста — лет 300-350 40-45. У неё светло русые прямые волосы, собранные в низкий хвост и выразительные брови, обычно, сведённые к переносице, ибо, как выяснил Осаму на собственной шкуре, она — злющая математичка- истеричка , которую недолюбливает и просто боится вся школа. Её глаза напоминают холодный серый асфальт, на который спрыгивают с крыши суицидники, или острое лезвие заточенного ножа, а точнее, сразу двух. В общем и целом, её характер очень даже соответствует лицу, пусть то и достаточно красиво. Но, если бы она была ещё и страшной, как кикимора, то тогда никто бы точно не посещал её уроки и вообще бы обходил стороной за десять километров, впрочем, имеются и такие индивидуумы. Однако, всё же благодаря обманчивой внешности, некоторые судят книжку по обложке, пытаясь угодить ей всеми возможными способами, но после ужасно жалеют, оставаясь с разбитым сердцем и оглохшими ушами, потому, как кричит и ругает она очень громко и за любую допущенную мелкую ошибку. Про неё всегда гуляет множество слухов и рассказов, как ужасно страшных, так и комичных, и стёбных, но не стоит уделять внимание каждому, ведь многие из них — самое обычное враньё, не стоящее и гроша. Вернёмся обратно к многоуважаемой "Короле Математики". Итак, а подкрепляется её мрачный образ чёрной одеждой с, почти как у монашек, длинной юбкой в пол. Вот такой вот ходячий триллер она из себя представляет. Теперь понятно, почему чуйка Осаму, с самой их первой встречи, сигналила ему об чрезвычайной опасности, идущей прямиком от этой женщины? Думаю, да. В её кабинете, математики, как ни странно, Осаму было совершенно комфортно вылёживаться на парте, ожидая, как раз таки, прихода этой опаздывающей особы, усевшись рядом с отличником-Сигмой, листающим единственный лежащий на парте учебник, так как про математику Дазай как-то умудрился забыть, чему, собственно, он не так уж и сильно расстроился. Один учебник на двоих — это же так романтично! А если это ещё и учебник Сигмы, по которому тот ежедневно учится, нарешивая десятки примеров и задач, то Осаму вообще чувствует себя самым счастливым человеком на всей планете Земля! Он уже даже и не знает, чем заслужил такую удачу и неужели нигде нет совершенно никакой зарытой собаки и хоть одного подводного камушка? Его чуйка категорически отказывалась работать, будучи переполненной его любовью к греческой букве, так что ему оставалось полагаться только на себя самого. Ещё перед заходом в кабинет Сигма обозначил, что на этом уроке они не будут играть в карты, по понятным всем причинам, заключающимся в одной злой женщине, которую ещё сильнее смог вывести из себя, в самом начале учебного дня, опоздавший Дазай Осаму, и которая, без всяких сомнений, собирается ему либо мстить, либо перевоспитывать, держа в ежовых рукавицах. Ко всему этому, Сигма настоял на том, чтобы они переехали с Осаму обратно на вторую парту первого ряда, чтобы математичка не наорала и на него тоже, ибо она уже привыкла, что круглый отличник и староста класса сидит, во-первых, к ней поближе, что, конечно, по её мнению, очень полезно для лучшего усвоения материала, а, во-вторых, потому что ей просто не нравится, когда ученики часто меняют своё место. Дазай был не против. Если Сигма сможет избежать его участи, быть главной мешенью для разгневанной математички, то он будет только рад! Феде было абсолютно всё равно, где кто сидит, какой сейчас урок и учитель. Его знания шли далеко вперёд простого школьного образования и дополнительных поучительных лекций учителей, потому ему было совершенно нечего бояться в этих ваших учебных заведениях: ни математичек, ни историчек, ни истеричек, а вот кого и следовало бы всем побаиваться, так это его самого. Правда, в начале года сильно выёбываться у Фёдора в планах не было, а вот попытаться выспаться — вполне. Пусть математичка хоть заобижается, но на её алгебре он будет спать, чем он, на данный момент и занимался, ловя спокойный момент отсутствия учительницы. Николай бы и на этом уроке в картишки бы рубанулся, но раз Достоевский спит, Сигма не решается, а безбашенный Дазай слишком далеко, то он предпочтёт устроить себе салон красоты, с целью переплести растрепавшуюся тонкую косу. Как раз в его портфеле можно найти всё самое необходимое для всех случаев жизни! Юноша, порывшись в сумке, извлёк из неё радужную расчёску и, со стуком, положил её перед собой на парту, принявшись расплетать свои длинные светлые волосы. Фёдор, будучи не глухим, проснулся от близко находящегося к нему источника шума — звонко ударевшейся о дерево предмета, и сонно приоткрыл всего один глаз, кроме этого не подавая никаких признаков жизни и бодрствования, но этого было вполне достаточно, чтобы разглядеть распущенные и слегка волнистые, после косички, патлы Гоголя, переливающиеся на дневном свете всевозможными бликами. Николай же, покончив с расплетением, поспешил приняться за расчёсывание. Он хотел было взять свою цветастую расчёску, как вместо неё, невзначай, нащупал чью-то холодную руку и тут же отпрянул в сторону. Коля не хотел мешать Фёдору спать, даже нечаянно или в шутку, но увидев, как тот накрыл своей рукой, нужный ему предмет, у него возникли некоторые вопросы. — Хочешь я помогу тебе заплести косу? — Достоевский, всё ещё удерживая расчёску в руке, выпрямился на стуле, смотря прямо в удивлённые изумрудные глаза Гоголя. По сравнению с ним он был спокоен и уравновешен. Николай уж думал, что его уже ничем не смогут удивить эти новенькие, но нет, жизнь полна неожиданностей! — Ты правда умеешь? — Всё ещё не верил услышанному он, пытаясь понять по лицу напротив не издеваются ли над ним, но то оставалось таким же холодным и немного усталым, и каким-то, до странности, завораживающим, даже манящим, что-ли... — А то. Уверенность Феди в своих способностях была внушающей доверие, и Николай не стал в этом сомневаться, как ни глупо, быстро поверив ему на слово. Пусть поможет, тем более ему и правда не удобно заплетать свои волосы самому. — Хорошо, тогда, милости просим! — Радостно проговорил Гоголь, отворачиваясь от соседа по парте на пару градусов, оказываясь к тому полу боком. Лучи солнца, просачивающиеся сквозь закрытые жалюзи, попали ровненько на блондина, так, что в Фединых глазах чётко отразились почти сияющие локоны. О да, волосы Николая нежно спадали на его спину, доставая до самого пояса. Они выглядели такими мягкими и приятными, что Фёдор еле удерживался, чтобы не применить их, как подушку, соприкасаясь с ними щекой. И зрение его не обмануло — белоснежные, чистые как воды горного источника, локоны оказались по-настоящему хороши на ощупь, бесспорно, лучше всякого шёлка. Фёдор одной своей бледной рукой, всего на пару тонов отличавшейся по цвету от волос Коли, придерживал его локоны, а другой аккуратно проводил по ним расчёской, распрямляя и разглаживая их, и те тут же начинали блестеть, подобно самому ценному морскому жемчугу. Быть парикмахером, на самом деле, тоже не так плохо, во всяком случае, это же лучше чем быть крысой? В принципе, это сейчас не так уж и важно, когда можно просто касаться этих, ничем не запятнанных воздушных и, как облако, мягких, волос, так очаровательно скользящих между пальцами. И Фёдор самозабвенно, не думая больше ни о чём, сплетал эти пряди в единую длинную и ровную косу. Как специально, в то время, как он закончил, и Коля, почти с замиранием сердца, разглядывал искуссное дело рук настоящего мастера, сидящего рядом с ним по соседству, на глаза народу явила свой разгневанный лик учительница математики. Стуча о пол каблуками, быстрой и нервной походкой она ворвалась в кабинет, процедя сквозь зубы короткое: "Сидеть", обращаясь к ученикам, собравшимся встать со своих мест, приветствуя её и, как бьющий током оголённый провод, она остановилась у учительского стола, перебирая стопку бумаги и выискивая, по виду, жизненно необходимый ей документ, и который даже оказавшись найденным, не смог изменить её настрой рвать и метать. Женщина, наконец, оторвав свой, впившийся в несчастный лист, взгляд, подняла глаза на класс, чуть ли не пуская из них залп искр. Многие моментально попрятали лица в учебниках, в испуге. И сделали они это правильно, потому что серые глаза, как скан, пошли по рядам, изучая всех и каждого, начиная с третьего ряда и последних парт, и заканчивая первым рядом второй партой, так как первая уже несколько лет пустовала — никто не мог выдержать так близко находиться к математичке. Дазай, увидев приближающиеся к нему локаторы, последовал примеру большинства и опустил голову, уперевшись взором в парту и надеясь, на свой страх и риск, что его пронесёт. Но, к сожалению, женщина в чёрном так не считала. Громкий звон огласил всю её голову, кричащий о нарушении установленных ей правил, когда глаза-лазеры зацепили макушку сидевшего рядом с Сигмой Осаму. Математичка застыла, подняв брови. — Ты что тут делаешь!? — Тон её голоса не сулил ничего хорошего, хоть и был слегка растерянным. Пальцы её намертво вцепились в лист, а зубы стиснулись. Юноше, черепом почувствовавшим, что его сейчас прожгут взглядом, только и оставалось, что ответить этой женщине, подняв на неё, ради приличия, голову: — а-э-э-э... Сижу... — Дазай категорически не знал, что ещё на этот вопрос можно ответить и не получить нагоняй. По его мнению, эта женщина сможет прикопаться к чему угодно, лишь бы найти повод поорать на него, но чего-чего, а ему этого не хотелось от слова "совсем". — Почему ты сидишь здесь!? — Не унималась, а даже больше разгоралась, от захлёстывающего её гнева с примесью негодования, стоящая у учительского стола математичка, вперив взгляд почти в самую душу новенькому, в то время, как тот решительно не понимал, что опять он сделал не так. Учительница уже начинала краснеть, так быстро и сильно, что казалось, что сейчас она либо взорвётся и разлетится фейерверком по всему классу, либо у неё из всех щелей повалит густой пар. Дазай на это только изумлённо похлопал глазами, будто бы видел перед собой не женщину, а НЛО. Что, мать вашу, ей уже не понравилось..!? Что!? Вот скажите ему на милость, а то он сам вряд ли поймёт! — В смысле? А где мне ещё сидеть? — Не смотря на все проклинания, вертящиеся в мыслях Осаму, говорил он бесконфликтно. Старался, по крайней мере. Женщина огрызнулся: — Где твоей душе угодно, но не здесь! — С глушащим хлопком ударился лист бумаги об учительский стол. В кабинете стояла гробовая тишина... В голове Осаму летали разливного рода формулы алгебры, законы физики, теоремы геометрии... но даже безупречно зная всю теорию точных наук, ему никак не удавалось увидеть хоть грамм смысла в его переезде. Что это всё значит? — Почему? Он только и успел открыть рот в немом вопросе. Как замер. Осаму уже хотел было что-то возразить математичке, но лишь краем уха уцепив этот серьёзный, до жути спокойный и чистый голос, его рот сам собой моментально закрылся. Их взоры с математичкой ещё были устремлены на встречу друг к друг и было бы странно не заметить, как и она тоже резко изменилась в лице и своих намерениях всех убить . Они одновременно посмотрели на прервавшего их спор юношу. — Сигма...? — Казалось одновременно пробормотали они. Однако, староста был непреклонен. — Почему он должен обязательно отсесть от меня? — Словно лезвием он полоснул своим вопросом учительницу. И та совсем растерялась, снова отводя взор на Дазая. Так они посмотрели с ним глаза в глаза, недоумённо похлопали ресницами и дружно уставились на Сигму вновь, после чего женщина выдала: — Он будет тебе мешать. Такого упорства Дазай ещё не видел! — Не правда! — Воскликнул Осаму с полными глазами мольбы. Даже Сигма не хочет, чтобы он уходил! Господи, пусть эта странная женщина сжалится над ним! Ну это же терпеть просто невозможно! — Да, мы будем тихо сидеть. — Поддерживал на настаивании Сигма. В такой ситуации, если Дазай выглядел, как маленький ребёнок, у которого пытаются отобрать любимую куклу, то Сигма, походил больше на помещика, у которого крадут крестьян. И наблюдая это упорное сопротивление, математичка ещё и не могла огреть обоих линейкой, потому что не хотела в тюрьму. — Я буду за вами следить. — В итоге сдалась она не сдаваясь и прогнулась, под детские хотелки, не прогибаясь. А ведь так нужно ещё и уметь! Осаму растянулся в улыбке, переглядываясь с таким же осчастливленным Сигмой. Учительница же, в этот момент радости двух попугаев-неразлучников, схватила стопку тетрадей и постукивая ей по столу, громко объявила: — пишем контрольную! — Оба юноши застыли с улыбками и широко распахнутыми глазами.