Только ты знаешь...

Как по команде, по классу эхом разнеслись звуки: тревоги, негодования и полнейшего разочарования в том, что у их классной руководительницы вообще нет души и чувств присущих живым существам. — Что!? Марина Ивановна, помилуйте! Первый учебный день! — Слышался звонкий голос Гоголя из общей какофонии, раздающихся таких же жалостливых и умоляющих, или же, наоборот, гневных, голосов. Как бы ученики не боялись многоуважаемой и строгой математички, но в своих выражениях, во время всеобщих ярых высказываниях по поводу объявления насущной контрольной работы, они ничуть не сомневались, шепча себе под нос матерные проклятия, с такими причастными и деепричастными оборотами, что любой сапожник бы обзавидовался! — Мы за лето уже всё забыли! Марина Ивановна, вы хотите, чтобы мы все получили двойки!? — Выкрикнул какой-то безумный смельчак, обращаясь прямиком к учительнице. — Да, мы совершенно ничего не помним, давайте напишем её на следующем уроке? Ну пожалуйста! — Да-а! Марина Ивановна, не надо!!! Но женщина уже раздавала тетради по контрольным работам по алгебре, петляя между рядами собственных учеников, смотря на них с холодом и даже отстраннённостью сверху вниз, делая вид немой статуи, никогда не меняющей выражения своего каменного лица, равнодушного абсолютно ко всему. Движения её рук были резкими и точными, шаги уверенными и зловещими. Она внушала страх, производила впечатление чего-то опасного и неприступного, она была совершенным кошмаром в воплощении человека. Дети, конечно, понимали, что разжалобить её просто невозможно, но, о боже, кто хочет писать контрольную у самой невыносимой учительницы во всей школе? Именно, что никто! Так стоит же хотя бы попытаться! В самом же деле, чем чёрт не шутит? Чем ещё они могут помочь самим себе в такой-то нервный момент? Вслед за зелёными двенадцатилистовыми тетрадями были розданы небольшие карточки с примерами и заданиями, подписанные, как первый и второй варианты. Дазай повертел одну такую в руке, никуда не торопясь, разглядывая её с явной ленцой со всех сторон и вчитываясь в содержимое. Быстро пробежав глазами по строчкам номеров, он заключил: слишком просто для него. Стоит ли ему вообще что-то из этого решать? Для зарабатывания оценок ещё вся четверть впереди, а для него это никогда не было проблемой, хотя и целью, впрочем, тоже. Опустив маленький квадратный листик обратно на парту, он со вздохом взял ручку, собираясь подписать выданную ему тетрадь, но не найдя в себе силы даже на это, он решил ещё разочек взглянуть на Сигму, чтобы тот, своей красотой сподвигнул его на такой героический и сложный подвиг, в виде написания имени и фамилии. Осаму совсем уже повернул голову в направлении к соседу по парте, сразу же примечая как тот, точно застыл на месте, смотря сквозь карточку с контрольной работой и держа ручку в начинающей дрожать руке. Было видно невооружённым взглядом, что Сигма прибывает в неописуемом ужасе и шоке одновременно. Глаза широко раскрыты, зрачки сужены, лицо значительно побледнело... Очень напоминает предобморочное состояние. — Что с тобой?.. — Осаму жутко разволновался за то, чтобы Сигма не упал в обморок прямо у него на глазах! Он ещё сильнее повернулся к нему, откинув шариковую ручку ко всем чертям. Сигма мотнул головой, прикладывая судорожно дрожащие пальцы к вискам и делая глубокий вдох, а затем, и тяжкий выдох. — Ничего. Всё нормально, — тихо и надрывисто проговорил он, не переставая смотреть в одну точку. Осаму так и распахнул глаза. Нет, вы слышали!? Нормально ему! Волнение Осаму только усилилось. Что ему делать? Что происходит с Сигмой? Всё же было так хорошо! Они весь этот учебный день, начиная со второго урока, провели вместе, уживаясь при этом совсем, как душа в душу! Так, что же могло пойти не так? Когда его любимый человек смог так быстро заболеть, что он даже не успел этого заметить? — Сигма... — Дазай взял худое запястье в мягкой водолазке в свои руки, заставляя побледневшего юношу на него поспешно и ошарашенно оглянуться. — Может я тебе никогда этого не рассказывал, но я, вообще-то, не слепой, — он говорил усмехнувшись, но всё же размеренно и осторожно, нащупывая пальцами чужой пульс и опустив ресницы. — И я вижу, что тебе плохо. На последних словах Осаму оторвался от руки и вупор посмотрел на Сигму парой чёрных глаз. Староста же ещё на моменте, когда новенький схватил его запястье, понял, что забыл не только все те слова, которые знал, но и в принципе разучился говорить и издавать какие-либо нечленораздельные звуки, так что ему оставалось только, не скрывая свой шок, в открытую пялиться на Дазая. Голова Сигмы действительно начинала кружиться, а в лёгких стремительно заканчиваться воздух, он чувствовал себя откровенно неважно, но для него это было совершенно не поводом к прогуливанию уроков в медкабинете. Он всё равно стоял на своём: — Я...я... Нет, мне не плохо, — сначала с заиканием выдавил из себя Сигма и прикрыл глаза, принявшись потерать пальцами свободной руки левый висок. — Просто очень переживаю из-за контрольной. Я не был к ней готов... — Тут же хватка Осаму расцепилась, освобождая и вторую руку для потерания, но в этот раз, уже правого виска, чем юноша в последствии, ничуть не брезгуя, и воспользовался. Дазай, честное слово, никогда в жизни не видел, чтобы кто-то настолько сильно волновался из-за какой-то контрольной в самом начале года, которую на протяжении всей четверти можно будет ещё сорок раз исправить, тем более, по словам Достоевского, Сигма отличался особым рвением к учёбе. А хотя, также, уже зная характер его новоиспечённой математички, он не мог не подумать, что та настолько жестока, что судит своих учеников по первому же дню после каникул, оставляя свои впечатления о них на весь год, подкреплённые с соответствующим отношением и оценками. Но это было бы совсем через чур... Осаму догадывался о гнилой натуре этой женщины...но чтоб настолько! Это, конечно, было для него потрясением! — Ох, так загоняться, конечно... Да мы эту контрольную, с тобой, сейчас на раз-два напишем, — Пытался поддержать старосту Осаму, вопреки всем своим внутренним переживаниям, ласково улыбаясь. — Только не умирай прямо здесь, хорошо? Ну или меня хотя бы подожди... Сигма хмурился, пытаясь то ли сосредоточиться на задании, то ли просто успокоиться и прийти в себя, поэтому, услышав недоподдержку со стороны Дазая, он не удержался от того, чтобы вскинуть бровь, мол тебе-то только мне и помогать! — Я не помню, как это решать, — он кинул полный ненависти взгляд на карточку, гласившую: "Вариант 1", и его сосед по парте придвинулся к нему ещё ближе, желая увидеть, что там. — Элементарно Ватсон. Ты посиди, подожди, а я тебе всё подробненько распишу, — уверил Осаму, выдрав из середины тетради двойной клетчатый лист и уже, заглядывая в вариант Сигмы, принялся, со скоростью пулемёта, строчить и цифры, и формулы, и всё тому подобное, что у следившего за этим отличника попросту разбегались глаза. Этот японец не человек, а машина! Ещё бы только решил всё правильно... Сам не понявший откуда у него взялись силы так много и быстро писать, Дазай размашистым почерком исписал два тетрадных листа в считанные секунды, предоставив, по окончании, их озадаченному Сигме, провозгласив лишь шёпотом: — готово! — И тот, словно очнувшись, принял его работу, даже не пытаясь это всё перепроверять и искать ошибки, ибо был не в состоянии этим заниматься. В его глазах всё немного плыло и смешивалось, но оставалось немного приглядеться и чёткость начинала возвращаться, вычерчивая собой округлые цифры вполне понятные и приятные для списывания. Не теряя времени, он подложил листик под тетрадь, промолвив, по акценту больше напоминающее "ого": — Спасибо. Мягкая рефлекторная улыбка заиграла на его губах, выражение лица приняло более-менее спокойный вид, хоть и всё же не до конца, потому, как ему предстояло ещё и успеть всё списать ни разу не спалившись перед соколиным взором математички, а в руках осталась лишь слабая почти незаметная дрожь. Теперь-то Осаму мог спокойно выдохнуть, что с его ненаглядным Сигмой всё в порядке, и снова придаться подписыванию тетради, чего ему, на самом деле, не очень-то хотелось, поэтому он мгновенно весь скривился, подпирая щёку согнутой в локте рукой. Он хотел было уже потянуться за отброшенной шариковой ручкой, как на него навалилась такая лень, что хоть прямо сейчас в могилу, помирать! Ещё немного потягавшись с самим собой, Дазай всё-таки отложил решение лёгкой для него контрольной на последние пять минут урока и осторожно повернул голову, искоса смотря на третью парту второго ряда, на которой Достоевский со скучающим взглядом глядел в тетрадь Гоголя, видимо следя за тем, чтобы "его блондин" нигде не просчитался и не допустил ошибку, в то время, как "Федин блондин" уговаривал его сыграть с ним "хоть одну единственную партейку" в картишки, постоянно отвлекаясь и ничего не страшась, делая подсчёты прямо на полях тетради. — Федя, ну давай уже поиграем! — Просил Гоголь, клонясь, как ивушка в сторону Достоевского, но тот даже на него не смотрел, уделяя всё своё внимание какой-то там контрольной работе по алгебре, а не ему! — Как только ты допишешь, то сразу же, — отвечал ему Фёдор и тут же, указывая длинным тонким пальцем куда-то в тетрадь, говорил: — Ты тут забыл ноль дописать, будь внимательнее и не вертись, пожалуйста. — А? Ох, Господи, боже мой, да можно я уже так всё оставлю? Мне эта математика сто лет не сдалась! — Не-а, пиши давай. И Николай театрально смахивая слезу, охал, ахал, эхал, но дописывал нули и исправлял ошибки, которых, как подслушал Осаму, было, в общем-то, не так уж и много. Вскоре ему надоело наблюдать, за тем, как его крыса все десять минут терпит Николая, как и пятнадцати секунд не могла вытерпеть его. Что за несправедливость? Обдумывая это, он нехотя вернулся к подписыванию тетради и решению своего, второго, варианта. Математичка металась из стороны в сторону, как неприкаянная, и забирала телефоны, с характерным ворчанием, что "нужно было летом повторять изученный материал, а не бездельничать, как они...". Она ходила по рядам и заглядывала своими острыми глазами абсолютно к каждому в работу, иногда заходя тихо, словно приведение, со спины, она наклонялась к ученикам практически на плечё, да так, что те никак неожидая её увидеть, да и ещё настолько близко, чуть не подпрыгивали на месте, ловя сразу три инфаркта и остановку сердца. Ага, а потом и чудесное воскрешение гневным криком математички у самого уха. А ведь такая и к мёртвому докопается! После того, как Дазай с Сигмой дописали контрольную, наблюдать за похождениями этой женщины, стало для них главным развлечением. Они сидели в молчании, изредка хихикая над ней и сразу пряча лицо, чтобы та ничего не заподозрила. Осаму снова мог, без стеснения и угрызения совести, наслаждаться здоровым и даже весёлым ликом Сигмы, с вернувшемуся к нему нежно-розовым румянцем, так замечательно сочетающимся с его цветом волос. Сигма же совсем уже перестал бояться, чувствуя при этом себя очень даже неплохо. Он не переставал удивляться своему новенькому соседу по парте. Если честно, когда тот опоздал, влетя в кабинет посреди урока и перевернув всё вокруг верх дном, то первое впечатление о нём было, как о разгельдяе со знаниями ниже среднего, но сейчас пообщавшись с ним и узнав получше, Сигма прямо-таки и не знал, что и думать. Он смотрел в чёрные глаза, которые были вдохновенные как летняя ночь, а те, в свою очередь, глядели на его, серые как повисший утренний туман. В какой-то момент, они просто замерли в таком положении, не видя больше ничего вокруг. Только два тёмных и светлых омута. Только два заглянувших друг другу в душу юноши. Но даже такая волшебная идиллия не могла продолжаться слишком долго... Да, всё верно, её урезонил звонок. Сигма, смутившись, резко отвёл взгляд и развернулся, уткнувшись в рассмотрение алгебраических примеров, красиво им выведенных точно, не выходя за границы, в голубых клеточках, и посидев так какое-то время, он вспомнил, что звонок-то на перемену и, что контрольную нужно, вообще-то, сдавать, он засмущался только больше, молча вставая из-за парты и ни разу не оглянувшись положил тетрадь в стопку на краю учительского стола. Также молча он вернулся, чтобы сложить свои вещи обратно в портфель. Осаму казалось это всё крайне забавным, но он потрудился приложить немалые усилия, для того, чтобы Сигма этого не заметил, а то тому станет ещё более неловко рядом с ним, и Осаму, естественно, этого не хотел. Он как-никак добивался расположения старосты, а не смущения. Дазай сначала собрал свои принадлежности, а потом сдал тетрадь с выполненной контрольной работой, после чего вместе с Сигмой отправился в коридор, где их ожидали Гоголь и Достоевский.