Вороний Грааль

Темнело рано, но Бартоломью, измученный своим же бешенством, с трудом дождался темноты. Разумеется, его пост позволял ему покинуть врата Святого Города без лишних вопросов, но по своему опыту Бартоломью прекрасно знал, что чем меньше людей знают о твоих передвижениях и видят тебя, тем лучше: человек — самый ненадёжный инструмент. Поэтому пришлось ждать, неся в себе это глубокое, едкое бешенство. Да, он делал вид, что всё в порядке, принимал доклады, оставлял поручения, и даже выговорил дознавателю Морису за его неаккуратный вид: –Мы работаем с людьми! Мы должны производить впечатление абсолюта, а ты? Взгляни на себя, свинья! Рубашка в пятнах, воротник помят, смотреть тошно! Дознаватели, которым не посчастливилось присутствовать при этой сцене, судорожно начали поправлять свой вид и сами, не зная, на кого следующего обрушится Бартоломью. Магда, рубашка которой тоже не отличалась свежестью, невзначай шагнула за спину Мартина. Тот вздохнул, но ничего не стал ей говорить. «Да кто он такой, чтобы мне указывать-то!» — хмыкнула про себя Магда, но тут же отвлеклась. Бартоломью был в её мыслях. А тот разошёлся и выговаривал Морису уже за причёску — растрёпанную, не собранную. –Как солома! Ты про гребень слыхал? — Морис сжимался под этими замечаниями. Он был на голову, если не больше, выше Бартоломью и раза в два шире его в плечах, но Бартоломью в гневе — это всё-таки Бартоломью, без шуток — один из трёх Всадников Дознания, а при его молодом ещё возрасте это значит очень многое. Глупец, увидев как Морис сжимается под выговором Бартоломью, может быть и хмыкнул бы — такой бугай, а так напуган! Но в коридоре не было глупцов — во всяком случае, из породы тех, кто считал бы себя неприкосновенным. Но день шёл своим чередом. Прошелестело только по коридорам: казначея Юстаса назвали больным сразу после Совета. –Ну-ну, больным! — неосторожно заметил кто-то в Дознании, и тут налетела уже Магда. Верная сторонница Бартоломью, она сегодня была не в духе, а может ей просто передавался настрой её обожаемого наставника? Но так или иначе, она, не примериваясь, пошла в наступление: –Если тебе, идиота кусок, говорят, что Казначей нездоров, значит, так оно и есть! Кто ты такой, чтобы оспаривать слова Володыки и Верховного? Несчастный, уже пожалев о том, что у него вообще вырвалось подобное замечание, отбивался как мог, но куда там… Вдоволь выплеснув яда, Магда успокоилась и велела идти прочь. Несчастный побрёл, спотыкаясь и явно веруя в то, что его глупая дерзость дойдёт до Всадников. Но Магда уже о ней забыла. К тому же, дерзость была хоть и глупа, но всё-таки правдива — Магда знала, что казначея отправили в третью камеру, что в сокрытом коридоре. Более того, именно Магде передали пожелание Верховного: она должна допросить казначея. Почему она? Магде бы задаться этим вопросом, но она просто согласилась, не подозревая, что Верховный приглядывается к Бартоломью с насмешкой и подозрением, и поскольку она служит Бартоломью… Впрочем, Магда не задумалась. Передали — пошла. Но это был всего лишь день, рабочий день. И Бартоломью делал вид, что это именно так, и не иначе, и ждал темноты. Наконец она пришла — темнота, сползла на Святой Город, погружая преданных слуг его в сон, кто, конечно, имел на сон право; поползла по улицам, выгоняя лишних гостей; вломилась в каждую комнату и залу… Бартоломью ждал темноты, и когда совсем стемнело, поднялся решительно и спокойно. В темноте можно было не опасаться встречи, но он всегда выбирал лишнюю предосторожность, предпочитая быть в лишней тревоги, чем в глупости. Он уже переоделся — простые брюки, рубаха, камзол — ничего не выдаёт в нём служителя Дознания, и уж тем более — Всадника. Всё просто и скрыто. Горожанин, как есть горожанин! Ни одной нашивки, ни одного знака. Но этого, конечно, мало. А вот плащ…такой же обезличенный, ни имеющий ни одной полосы, ни одной нашивки — просто чёрный плащ — идеальное укрытие для заговорщиков, любовников и преступников. И капюшон, чтобы не было видно лица. А дальше — просто! Оставить в комнате свечу — ничего, пусть горит, разобрать постель — вроде как он вышел ненадолго, оставить какую-нибудь книгу раскрытой — а что, он не может читать перед сном? А самому тенью метнуться ко второму выходу, к тайному, скрытому, спуститься по отсырелому, узкому и тёмному коридору, но без шума, без свечи — здесь рядом покои, которые не стоит тревожить, свернуть, свернуть ещё — проход вниз, и ступени — каменные, гладкие, они очень опасны, но здесь уже светло от кухни, что через стену. Главное, спуститься осторожно. И вот уже выход, а там — темнота и ночной озноб. Ночью и впрямь зазнобило, и Бартоломью плотнее закутался в плащ, оглянулся — его никто не заметил, даже стражники, скучавшие у ворот, не увидели его тени. Олухи! Приходи всяк кто хочет! Но да ладно, он разберётся позже, а пока — в проулок, тенью держась к стене, незаметно и быстро, и ещё через проулок, и вниз по улице, благо, здесь уже не мостовая, и шаги утонут в темноте, и под мост, и снова… Бартоломью выбрался через четверть часа за врата Святого Города. Тайные ходы оставили на его одежде сырость и запах плесени, всё-таки, в этих проходах никто не убирал и никто не поддерживал чистоты — упущение, конечно, но что делать? Он мог бы выбраться и раньше, срезав через площадь, но не стал рисковать и предпочёл обойти кругом — всё-таки, на площади стражники появлялись куда чаще, чем на улицах. Но вот свобода. Предместье, лесок — по нему ходьбы полчаса. Благо — луна! Бартоломью шёл ровно, по хорошо известной ему дороге. Не доходя до места, он стал идти медленнее — не стоило появляться перед нечестивцами Чёрного Креста задохнувшимся от быстрой ходьбы. –Старне! — его ход оборвали грубо и резко. Бартоломью знал, что так будет, но всё равно вздрогнул, когда перед ним появились двое, вышли прямо из-за густоты деревьев, облачённые в тёмно-красные. Столь знакомые одеяния. — Старне! Номре? Бартоломью не знал их языка, но требование угадал — его призывали остановиться и назваться. Он покорился, снял с головы капюшон и ответил: –Бартоломью, Всадник Дознания Города Святого Престола. Двое переглянулись. Тот, что был ближе, сомневался и явно желал совета своего спутника: –Ис а менти? –Эи! — коротко ответил второй, и перешёл на общий: — добро пожаловать, Бартоломью. Вы должны нас извинить, ныне по лесам ходит довольно много врагов. –Ничего, я всё понимаю, — заверил Бартоломью. Он смутно помнил второго спутника — они уже встречались, вернее всего, у Гасиона… Его пригласили идти. Бартоломью покорился и вскоре его вывели на полянку — чистый лунный свет спадал водопадом на груду чёрных гладких камней — святилище. Бартоломью испытывал отвращение к таким святилищам, предпочитая истинные часовни и церкви, но демонстрировать отвращение было бы глупо, поэтому он просто склонил голову в приветственном жесте перед возвысившейся перед ним фигуре. Облачённая в такой же тёмно-красный плащ, с чёрным, как хорошо знал Бартоломью, крестом на спине… –Принц Гасион! — Бартоломью хоть и склонил голову, а уже успел отметить, что на поляне, помимо принца Культа Чёрного Креста есть ещё около дюжины нечестивцев. Серьёзное прибавление! В прошлый раз их было всего около восьми. –Неожиданно, но очень рад встрече, — у Гасиона был очень мелодичный, мягкий голос и крайне приятная, располагающая внешность. Глядя на его черты лица, на капризные пухловатые губы, на каштановые кудри, тонкое сложение всей фигуры, нельзя было и мысли допустить о том, что этот человек виновен во множественных человеческих жертвоприношениях и чёрных мессах. Но Бартоломью хорошо знал принца Гасиона и был прекрасно знаком с его деятельностью и деятельностью Культа Чёрного Креста. Правда, за это пришлось платить — Гасион тоже знал, что из себя представляет Бартоломью. –Не настолько приятно, как я понимаю, — Бартоломью не удержался от смешка. — Впрочем, если бы твои слова, принц, оказались бы правдивы, я был бы рад. –Это ты не желаешь называть меня другом, — ответил Гасион, — а мы изначально всех считаем друзьями. Бартоломью никак не мог этого понять. И Гасион, и весь известный ему состав Чёрного Креста утверждали одно: у нас нет врагов, у нас изначально все друзья и братья. И неважно, что за нашими спинами горы тел, замученные жизни, выпитые для ритуала. Друзья и всё тут! –Безопасностью озаботились, — заметил Бартоломью, чтобы уйти с непонятной ему темы. –Ты об этом? — принц Гасион кивнул, — да, есть немного. Близится ваш праздник, мы тоже созываем братьев. Вдруг придётся отбиваться от вас? И это тоже пришлось проглотить. –Я шучу! — заверил Гасион и сам рассмеялся звонко и весело. В дни ваших празднеств идут и наши. Мы собираемся на молитвы в наше святилище. Впрочем, тебе, Бартоломью, это известно. Конечно, ему это было известно, иначе он направился бы не сюда, а в их логово, а это совсем в другой стороне! –Я не хотел мешать вашим…– назвать это «молитвой» было тяжело, но нужно. Бартоломью уже собрался с силами, но Гасион пришёл на помощь, вроде бы не замечая неловкости гостя: –Приход друга — это не помеха, а напротив — лучший дар. Луна слышит нас. Уже слышит! –Я, признаться, не надеялся, что всё будет так просто и мне так повезёт, — Бартоломью не заметил «друга», и перешёл к делу. Нечестивцы стояли близко, но на почтительном расстоянии, чтобы не слушать разговора. Но они были силой — одно неверное движение и Гасион мог бы убить Бартоломью или приказать его убить. Впрочем, Гасион был умён и осторожен, он предпочитал именно дружбу, а дружба, выкроенная по всем сторонам взаимными обязательствами, самая крепкая. –И всё же? Какая срочность привела тебя, Бартоломью? — можно было переходить к делу. Бартоломью вытащил из скрытого в рукаве кармана тонкий лист и протянул его принцу Гасиону. Тот взял лист с вежливой улыбкой, оглядел содержание… –Много хочешь, — заметил принц Гасион без злобы. –Могу и вернуть многим, — напомнил Бартоломью. — Ты же знаешь, Гасион, что я в долгу не буду. –И чья же эта комната? — конечно, Гасион уже знал ответ, ему просто хотелось поглумиться над Бартоломью, заставить его сказать вслух, при Святой Луне, что он хочет от них — врагов Святого Города. –Эта комната принадлежит Верховному, — Бартоломью ответил спокойно. Он знал, что так будет. Среди нечестивцев Гасиона прошло движение. –Лихо, — ответил принц, — очень лихо. И ты желаешь, чтобы мы проникли в его покои? –Там тайный ход. –И убили его? Шелест ветра смешался с шелестом голосов. Гасион раздумывал — это была не просто хорошая цепь, это была крайне жирная услуга, за которую можно было бы и спросить многое, и взять потом не раз. –Я считаю, что Верховный страдает. Страдает от жизни. Он уже болен и стар, и стал подозрителен. Сегодня арестовал казначея. За воровство. –Мы слышали, — вежливо отозвался Гасион. — Это странно, признаю. Какой казначей не ворует? Все на это закрывают глаза, если казначей хороший. –И я о том же! Но Верховный сделался подозрителен. До меня дошли сведения, что он и нас, своих Всадников начал подозревать тьма знает в чём! Гасион улыбнулся, сложно было удержаться той мысли, что Бартоломью не в чем обвинять. –Начал, конечно, с меня, но кто там ещё на очереди? Кто знает? С двумя другими Всадниками Бартоломью работал не так уж и часто. Агнесс была по мнению Верховного «старой ведьмой», но зато справлялась со своей работой — держа Канцелярию Дознания в дисциплине, она тщательно следила за цензурой, за всем тем, что писали и что готовили для выступлений Служители низших рангов, как в Святом Городе, так и в уделах его. Работать с ней было здорово — она всё делала в срок и не спорила, но как же было неприятно терпеть её общество! Она всегда смотрела как-то стеклянно и будто бы не моргала, и её глаза казались прозрачными и какими-то выпученными. Узловатыми сучьями-пальцами она беспрестанно перебирала на своём поясе какие-то ключи, подвешенные монетки и подвески, а ещё постоянно теряла свои бесчисленные платки и шали — её часто било морозом. Словом, Бартоломью любил давать ей поручения, но не лично, а через кого-то. Другое дело Рогир — он отвечал за взаимодействие Святого Города с миром, за приезд высочайших лиц, за бесконечное появление газетчиков и всегда был суетно-хлопотлив, но зато весел и полон жизни. Правда, он нарушал сроки без конца и края и не сдал, насколько знал Бартоломью, вовремя ни одного отчёта… Но всё это не касалось Чёрного Креста. –Нас твои мотивы мало заботят, — Гасион оставался вежлив и добродушен, но сколько лжи таилось в этом добродушии! — Нас волнует, что ты можешь нам предложить за это. –Я слушаю, — Бартоломью знал, что вопрос всегда в цене. Он был готов на многое, потому что смотрел далеко в будущее, что ещё только формировалось, хоть и при активном его участии. –Даже не знаю! — тот, кто знал Гасиона плохо или видел его вообще впервые, мог бы даже ему поверить, но Бартоломью не верил — он терпеливо ждал, когда принц перестанет смотреть по сторонам, вздыхать, демонстративно прикидывая цену, и назовёт, наконец, то, что ему нужно. –И всё же? –По чистой случайности! — Гасион даже руку к сердцу приложил, показывая искренность своих слов, но кто б ему поверил? — По чистой, Бартоломью, я тут на днях написал список того, что хотел бы получить в своё владение. Написал и написал, сунул в карман, дай, думаю, Луне помолюсь… Он уже извлёк из кармана лист. Нечестивец явно догадывался о том, что когда-нибудь Бартоломью снова прибегнет к их знакомству. –И видишь — действует! Бартоломью молча взял лист, развернул его, луна полоснула по буквам, обнажая список. –Это можно устроить, — согласился Бартоломью. Он даже испытал облегчение — всё, что просил Гасион, лежало в уютном забытье схронов Города Святого Престола, заброшенное, ненужное, оставленное до времён, когда кто-то придёт и всё пересчитает да перепишет. –Тогда договорились! — обрадовался Гасион и даже пожал руку. Бартоломью предпочёл бы обойтись и вовсе без этого, но дипломатия требует самоунижения и он покорился. Обратный путь был быстрее — мысли занимали его разум и не давали покоя, а потому он не заметил даже времени. Сам разговор вышел коротким и простым — ты мне — я тебе, это было идеальным принципом, оставалось обезопасить себя. Поэтому Бартоломью, вернувшись в свои покои, переодевшись в привычную одежду Дознания, с нашивками и вышитыми лентами, со знаками отличия его, Всадника, от простых дознавателей, не лёг в постель, хотя хотелось, а пошёл по коридорам. Вскоре он уже входил в скрытый коридор. Работали тут Магда и Мартин. Магда, растрёпанная и злая, задавала вопросы арестованному Юстасу, Мартин, как и всегда, терпеливо и дотошно вёл протокол. –Сколько монет тебе было передано на хранение от третьего месяца от пекарен Сержо? — Магда явно была в бешенстве, и это бешенство сливала на уставшего Юстаса. –Я не помню…три сотни, может две с половиной. –И ты внёс эту сумму в книгу? — копии были уже тут, но требовались ответы, признания. Юстас, к своей глупости, промолчал. Магда размахнулась, и отточенным, привычным движением, чтобы не повредить себе запястье или пальцы, ударила его в нос, так, чтобы было больно, но чтобы допрос не потерял подвижности. Юстас нехорошо всхлипнул и попытался схватиться за лицо, за закровивший нос, но цепи держали его крепче. Оставалось только открыть рот и дышать им, чтобы не задохнуться. Мартин даже глазом не повёл. Он ждал ответа, который можно внести в протокол, а всё, что происходило между ответами и вопросами его не интересовало. «Лицемер!» — подумал Бартоломью в который раз. Он действительно считал Мартина лицемером, тот был на не самой милосердной работе, но выступал за нарочитое милосердие и богопослушание. –Как дела? — громко спросил Бартоломью. Магда даже подпрыгнула и обернулась. Она не ждала его в такой час, от того и застыдилась, сообразив, что предстала перед ним в ещё более растрёпанном виде, чем прежде. к тому же, здесь было душно — свечи жгли воздух, а три человека для узкой камеры– это перебор, и она сняла с себя плащ, который хоть как-то скрывал измятость и несвежесть одежд. –Ой…– пискнула Магда. — Добрый вечер, а мы не ждали. –Это я вижу, — кивнул Бартоломью, — хорошего дознавателя никогда и не ждут. добрый вечер, Мартин. Ну, как успехи? Мартин решил, что вопрос задан ему и ответил: –Верховный велел разобрать нам вопрос ареста казначея Юстаса… –Куда лезешь! — обозлилась Магда. — Не тебя спросили! Во всяком случае, она надеялась, что не его, а её. Бартоломью было плевать кто ему ответит, главное, чтобы ответили, но рушить иллюзию Магды он не стал, а милостиво кивнул: –Отвечай, Магда. –Приходится доказывать каждый факт! — горячо заговорила Магда. — По одному. Каждый! Пришлось запросить копии из книг прихода и расхода, разбираться, но Верховный велел, и я… –Да ну его может? — предложил Бартоломью. Юстас явно был не в состоянии работать, и это было видно — кровь перестала идти, Магда всё-таки хотела сохранить допросную возможность и била не сильно, но общий вид Юстаса был помотанным. — Ну какой с него толк? И потом, куда он денется? А ночь в камере ломает круче всякого пинка. Когда посидишь в темноте да с крысами… Это было правдой. Обычно и не били, не пытали в первые сутки. Позволяли человеку проникнуться атмосферой безысходного ужаса, напитаться запахом сырых стен, пошедших гнилью и плесенью, скрежетом крысиных когтей по полу, темнотой, холодом и отвратительной пищей, клейкой и холодной. Только потом начинали спрашивать и мало было упрямцев, которые побыв в заточении, отпирались. Но тут был приказ о немедленном расследовании. –Приказ Верховного был ясен, — Мартин, как всегда, был свят не к месту. –Ты не дознаватель, не знаешь методов — не лезь! Вот тебе золотой совет за абсолютный бесценок. И потом, Мартин, ну ты и сам не из стали, иди, поспи, а утром мы продолжим. Бартоломью заступился вперёд Магды за своё решение, потому что Магда обрушилась бы с криком и гневом, а ему это было не нужно. Слова Всадника — это уже приказ. Оспорить никак, хотя хотелось. Но Мартин верно оценил свои шансы и кивнул, принимая решение, спросил только: –Что с этим? Юстас только пластался по полу, не хныкал, не плакал, а просто тихо дышал, не понимая, почему вдруг на него так ополчились. Брал? Ну да, брал, а кто не берёт? Только тот, кому не предлагают. Но то, что брал, отрабатывал честно и Святой Город закрывал на то глаза, а теперь вдруг это стало незаконно, грешно и неуместно и его арестовали. –А, пусть в камере будет! — махнул рукой Бартоломью. — Что ему ещё? Магда была счастлива. Усталость и злость покинули её с приходом Бартоломью. –Ты очень хочешь спать? — спросил он, когда ключ в камере Юстаса провернулся и запер его, отделяя от жизни прежней. –Я? — испугалась Магда. — Нет! Она хотела спать, но разве могло ей это прийти в голову? –Тогда пройдёмся? — предложил Бартоломью. — Составишь мне компанию? Он знал, что мог и не спрашивать — она бы и без того последовала бы за ним, но стоило играть до конца, стоило составить себе алиби, привлекая как можно больше свидетельств о своей занятости, в тот час, когда случится. –Конечно! — Магда выдохнула радостно и шумно. Он повёл её за пределы тёплого камня помещений, на улицу, даже заботливо помог набросить на плечи плащ: –Там холодно. Магда дрожала, в самом деле дрожала, но не от холода, а от радости. Он здесь, он тут, он заботится о ней. –Ты понимаешь, почему арестовали Юстаса? — но Бартоломью заговорил с нею не о чём-то поэтичном или прекрасном, он завёл речь о делах. –А… ну, я так понимаю, он стал кому-то неугоден, — но разочарования было мало, всё-таки быть с Бартоломью рядом и говорить с ним хоть о чём, это лучше, чем не быть и не говорить. — Казначеи всегда воруют, это, считайте, правило. Верно? –Верно. –Ну а он, — Магда ощутила поддержку, и её понесло, — просто с кем-то не смог договориться и потому был обвинён в краже и взяточничестве. Полагаю, на его место возьмут кого-то более сговорчивого и понятливого. Правда, я не думала, что Юстас окажется столь глуп, он не производил впечатления человека, которому есть дело до наших внутренних делёжек и споров. –И о чём это говорит? — Бартоломью забавлялся её размышлениями. Они были как по его указке, как, наверное, и большая часть всей её сути. –Говорит…– Магда задумалась, плащ не защищал от ветра, пальцы начали замерзать, да и где-то на уровне живота охолаживало, но она мужественно не замечала, ведь признайся она в том, что ей холодно, и Бартоломью тотчас прервёт их прогулку. — Значит, либо кто-то продвигает своего кандидата на роль Казначея, чтобы иметь иное влияние в Советах, либо кто-то конкретно хочет показать свою деятельность, подставляя того, кто виновен однозначно и чья вина будет легко доказана. Она даже не знала сама как права, предполагая второй вариант. –Добрый вечер, страж! — Бартоломью кивнул подошедшему к ним Главе Городской Стражи. Он увидел их тени, приблизился, желая убедиться, что это они. –Добрый вечер, Всадник. Добрый вечер, Магда, — приветствовал Глава. — Хотя, наверное, правильнее сказать — ночь? Заработались? Магда была недовольна его появлением в их беседе, но что делать? Не хамить же? –Враги не дремлют, — ответила Магда. –Это так, — подтвердил Бартоломью, — ты же был на сегодняшнем…то есть, уже вчерашнем заседании. –Был, — подтвердил Глава, — там что, совсем плохо? –Не могу сказать, — Бартоломью развёл руками, — ты же понимаешь, что не могу. Глава кивнул, он хотел спросить что-то ещё о Юстасе, но раздумал, понимая, что не получит ответа. По-хорошему, ему надо было бы возвращаться на свой пост, но ночь скучна. –Зря вы выбрались, — буркнул он, — помёрзнете здесь ещё. Мы-то ладно, привычные уже, да и на Площади можно погреться, сбегать, мы так делаем иногда, когда совсем невмоготу, а вы-то? –Уснёшь тут! — Бартоломью вздохнул, — вы на страже врат и улиц, а мы на страже душ. В иную посмотришь, а там — омут. И не скажешь ведь, не заподозришь! Но вылезает ведь, ядами и бунтом, мятежами и проступью. Магда с удивлением воззрилась на него — ничего подобного она давно уже не слышала. –Прости, — Бартоломью заметил её смятение, — это, верно, усталость. –Да, не позавидуешь вам, — согласился Страж. — Вам за вредность службы надо выдавать какие-то привилегии! Враги и враги. Повсюду! А праздник будет? Эх! –Мы, пожалуй, пойдём, — Бартоломью устало отёр лицо, как бы сгоняя сон, которого он уже лишился, — Магда замёрзла, а не говорит. Но я её знаю. –А? Доброй ночи, доброй! Магда улыбнулась против воли — Бартоломью всегда был воплощением заботы. –Я не думала что замёрзну. Просто в камере душновато даже, я разгорячилась, а тут…– она неловко бормотала какие-то объяснения, когда произошло непоправимое: чёрный тяжёлый колокол долбанул звуком, разрывая тишину. Тревожно, страшно. Магда даже вздрогнула. –Что за дрянь? — не поняла она, а стража уже стекалась во двор. Глава Городской Стражи — белый, как мел, пронёсся мимо них, подрываясь на звук тревоги. –Сейчас выясним! — пообещал Бартоломью и тоже потянулся внутрь, под защиту стен, прочь с улицы. Магда за ним. Бартоломью, разумеется, всё было понятно. Он знал что случилось — Верховного, главу Дознания зарезали в эту ночь в его же покоях. Убийцы или убийца, что вернее и проще для тайных проходов, просто проскользнул тенью и свершил то, о чём договорился Бартоломью. Не первым был этот договор, не последним, а всё-таки жгло где-то под сердцем у Всадника Дознания. Предстояло ему увидеть тело своего неосторожного наставника, потерявшего бдительность и вырастившего в своём же Дознании настоящую силу. Толпились. Володыка, настоятели, служители, и два других Всадника, и дознаватели, и стража… –Прочь! Прочь! — командовал Бартоломью, протискиваясь в знакомые покои. Здесь он бывал ещё юнцом, здесь брал он книги, здесь отвечал урок и теперь здесь склонял колени перед мёртвым старцем. — Нет… Пресветлый! Нет! Паника была настоящей. Он знал что увидит, но всё-таки хлестануло по душе. Пелена заволокла разум, и не сразу расступилась, рассеклась. –Стража, — Бартоломью обрёл дыхание, и начал отдавать приказы, ещё не имея сил подняться, — заприте врата! Тот, кто сделал это, может быть ещё в городе. Вызовите ко мне начальника внутренней стражи. Вызовите ко мне… Он называл имена, не слушая заверений и причитаний. Надо было действовать, надо было решать, хотя бы делать вид, что решает — убийцы едва бы нашлись сейчас, вернее всего, их уже и в городе не было, недаром Бартоломью же сдал им тайные ходы.