Новая эра любви. Склифосовский

Сколько прошло месяцев после увольнения Марина уже и сама не помнила. И вспоминать не собиралась. Её жизнь, наперекор всем ожиданиям, не стала счастливее; работа в частной клинике приносила ей деньги и что-то подобное слову «удовольствие», однако это не отменяло одиночества и тоски. Конечно, у Марины были преданные коллеги, с которыми завязались доверительные отношения, но всё же родства между коллективом не было. Всё чаще она предавалась мечтам и воспоминаниям о прошлом месте работе, а конкретно – Склифосовском. Нарочинская резко нагнулась к столику и долила в бокал остатки вина. Сегодня её нервы окончательно сдали, у неё не осталось сил держаться, а потому она уже была изрядно пьяна. Стоило прикрыть глаза, как снова, словно наяву, появлялись вспышки картинок со сегодняшней рабочей смены. Помутнение рассудка, шок коллег, «асесталия, все от стола!», серьёзный разговор с начальством и самое страшное – слёзы матери. Непозволительная ошибка опытного хирурга, как Марина, стоила человеку жизни, а ей самой – спокойствия. Внутри неё всё сломлилось и горело пожаром стыда, совести и безнадёжности. Ирина наверняка бы пережила это стойко, никому бы и слова не сказала о том, что творится у неё в душе. Стальная женщина научилась проживать свои проблемы наедине с собой и своими силами. Марина залпом осушила бокал и призналась самой себе: она мечтает увидеть Павлову снова. И сейчас это желание настолько возросло, что Нарочинская поднялась с дивана и, покачиваясь от выпитого алкоголя, прошла в спальню. Неуклюже надев на себя первое, что показалось ей более-менее красивым, она покинула квартиру. Повезло, что сейчас была поздняя весна и на улице с каждым днём теплело, иначе бы Марине суждено было замёрзнуть в лёгком пальто, под которым скрывалась мятая блузка и тонкие брюки. Уже прилично стемнело и на небе замерцали первые звёзды. Сбоку светила луна своим холодным лунным светом, нарушая тьму ночи. В такси приятно пахло освежителем воздуха, притаившемся в смешной ёлочке, висевшей на зеркале. Водитель нескромно задержал своё внимание на нетрезвой пассажирке, но нисколько не осуждал – сам любил выпить. Марина томно смотрела в окно, противясь назойливому желанию уснуть и успешно проигрывая в этом бою. — Девушка, приехали, — ворвался в царство Морфея мужской голос, отчего та испуганно вздрогнула. — Да... Нарочинская растерянно полезла в сумку, чуть не выронив ключи, и протянула водителю нужную сумму. Тот сочувственно кивнул и пожелал доброй ночи. «Эта ночь доброй не будет», — решила про себя Марина, но ответила мужчине взаимностью и вывалилась на улицу. Возле подьезда захотелось закурить. Она давно бросила эту вредную привычку, но сейчас ей нужна была разрядка. Иначе ей точно снесёт крышу, и никто не знает, что тогда случится. Пальцы противились что-либо искать в сумке, приходилось вкладывать в это больше сил, чем если бы в её крови не играл алкоголь. И хотя на свежем воздухе Марина слегка протрезвела, действие спиртного всё равно кружило голову и путало сознание. Третья выпитая дома бутылка вина в тясячный раз посылалась к чёртовой матери. Вскоре сигарета была зажата между пальцами, а воздух вокруг принимал в себя дым. От никотина на душе стало хоть немного легче, и Марина была готова к подвигам. Хотя её вероломное появление в ночное время у бывшей подчинённой нельзя было обозвать чем-то героическим. Но Нарочинская всё равно приблизилась к домофону и трясущимися руками надавила на нужные кнопки. Дверь открылась без всяких распросов, таких, как: «Это кто?», и она была только рада этому: не пришлось ничего говорить. В подъезде темно, сыро – теперь туда внёсся и запах сигарет. Сердце Марины билось так сильно и громко, что сливалось с гулким эхом от её шагов. Какой там этаж у Павловой? Заветная дверь тускло подсвечивалась лампой, словно призывая войти в другой мир, а не в квартиру Ирины. Однако такое сравнение устроило Нарочинскую: она воспринимала всё это как приключение посреди ночи, а дверь – проход в иное измерение. От собственных фантазий та прыснула от смеха, что слегка сбило страх и волнение, и Марина не успела пожалеть о содеянном. Тонкий пальчик коснулся звонка, и из квартиры послышался приглушённое треньканье. Тем временем Павлова доделывала последние штрихи перед окончанием дня и уходом спать. В ванной тихо журчала вода, пока руки тщательно умывали лицо от остатков макияжа, но в остальной части квартиры было по-прежнему тихо. Жизнь Ирины в последнее время – сплошная тоска и одиночество. Сын звонил всё реже и реже, о муже вспоминать не приходилось, а больше у неё никого и не было. Раньше водила дружбу с Нарочинской, однако сама всё испортила и сделала хуже только себе. И только в душе её начало разливаться тепло от воспоминаний о пшеничных волосах и голубых глазах, как в дверь позвонили. Удивившись позднему визиту некого гостя, Павлова закрыла кран, посушила полотенцем влажное лицо и поторопилась в прихожую. «Кто там?», — осторожно спросила она, но в ответ – тишина. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, и на пороге появился человек, появление которого повергло Ирину в шок. Кутаясь в домашний халат, чтобы скрыть под ним заношенную пижаму, Павлова сделала шаг назад и пропустила гостью в дом. В нос тут же ударил запах алкоголя и сигарет, заставляя нос хозяйки квартиры незаметно сморщиться. Она всё ещё не понимала что происходит, но продолжала молчать. Точно не ей нужно было объяснять ситуацию. — Здравствуй, — язык так заплетался, что говорившая не могла сказать точно понимала ли её Ирина. — Вы выпили, — сухо констатировала Павлова. Её лицо было слишком серьёзным и строгим, и Марине стало не по себе. — Да, выпила, — с ухмылкой протянула она, опускаясь на пуфик. Распахнула пальто, чтобы не вспотеть. Обе были обескуражены и не знали что делать. Павлова прошлась взглядом по прихожей и вернулась к Нарочинской. Честно признаться, она была рада видеть её, и внутри неё что-то оживилось и запело, затанцевало, радуясь спонтанному событию. Решив, что неприлично держать гостей в прихожей, Ирина предложила пройти вглубь квартиры. Пришлось приложить усилия для того, чтобы расслабившаяся и нетрезвая Марина поднялась, сняла обувь и пальто, и только после дошла до гостиной. Нарочинская нервно кусала губу от осознания всего того, что она учудила. Голубые глаза мутно гуляли по светлым стенам, белому потолку, по мебели и постоянно возвращались к хозяйке квартиры, которая пыталась организовать хоть какой-то перекус. От пережитого стресса желудок Ирины отчаянно требовал закуски и чего-то покрепче обычного чая, однако она помнила, что на диване лежит пьяная в хлам Нарочинская. Хоть кому-то нужно оставаться в трезвом уме. В воздухе повисло напряжение, отчего дышать было заметно тяжелее. Поставив кружки и тазик с салатом на стол, Ирина поспешила открыть окно: удушающий запах, исходящий от Марины, действовал на нервы. Но было в нём нечто притягательное, и это пугало женщину. — Вам нужен сахар? — чуть запнувшись, спросила она и в ответ получила согласное мычание. Марина приложила усилия, чтобы всё же дойти до ванны, умыться и выйти в более подобающем виде. То ли от стыда, то ли от спиртного, а может от жары её щеки пылали алым румянцем, но взгляд прояснился и стал более чётким. Она обратно заняла своё место и с удовольствием, в то же время жутко стесняясь, принялась за салат. Обе женщины оказались очень голодны, да и говорить никому из них не хотелось. — Извините, Ирина Алексеевна, за позднее вторжение, — виновато опустила глаза Марина. Её рука упрямо пыталась зацепить огурец вилкой, но от сильного переживания этого никак не получалось сделать. — Как официально, — саркастичный смешок. — Да ничего... — Вы первые перешли на «вы», — та незамедлительно вернула ответную ухмылку. Павлова не нашлась, что сказать, оттого неловко взялась за ручку кружки и сделала глоток, находя оправдание своему молчанию. Тишина снова окутала их. Ирина искосо смотрела на профиль Марины и невольно любовалась им, подмечая печальное выражение лица. Это ей стоило извиняться, и она бы уже сделала это, если бы слова не застряли в горле. Совесть давила с новой силой, сжимая и так израненное сердце хирурга, желавшего построить карьеру, но только испортившего всё. — Это я должна просить прощения, — голос стал совсем хриплым и изменился почти до неузнаваемости: настолько он был низким и будто чужим. — Просите, — голубые глаза встретились с зелёными и некоторое время с вызовом смотрели в них. На этот раз сдалась Ирина. — Простите меня, — неуверенно слетело с её губ, но, посчитав это неубедительным, добавила: — я виновата перед вами. Я раскаялась. Всё поняла. Мне так одиноко. Последние слова были произнесены шёпотом. На глазах навернулись жгучие слёзы, вовсе не входившие в сценарий женщины. Смахнув рукой влагу, она не смогла сдержать всхлип. Вся её строгая фигура в миг ослабла и превратилась в ранимую, хрупкуб натуру. Взгляд прожигал опустевшую кружку, чтобы не дать волю новой волне слёз. — Давайте перейдём на «ты»? — тёплая ладонь опустилась на плечо. Пальцы слегка сжали его, чувствуя мягкую ткань халата. — Давай, — уголки губ растянулись в трогательной улыбке, в которой таилось столько благодарности и надежды.