Одержимость

      Игорь приходит в себя в каком-то странном старинном кабинете на кожаной кушетке. По ощущениям он проспал целую вечность. Гром резко подрывается, едва не падая на пол. — Тише, Игорь Константинович, — странный вкрадчивый глубокий голос доктора Рубинштейна раздается где-то прямо над ухом. — Куда же вы так торопитесь? Нельзя так резко вставать.       Руки психиатра давят на плечи мягко, но настойчиво, заставляя лечь обратно на кушетку. — Что с Разумовским? — хрипло спрашивает Гром. От нахлынувших воспоминаний становится тошно. — Беспокоитесь о нем? — психиатр подходит к столу, незаметно касаясь странного маятника, находящегося внутри старинных часов, — Или сожалеете, что вам не дали добить вашего заклятого врага? — глаза психиатра странно блестели из-за круглых очков.       А может это была просто причудливая игра света и тени. Мерный монотонный стук часов заставляет мысли путаться, Игорю кажется что он вновь начинает уплывать. — Не беспокойтесь, мы оставим этот инцидент в тайне. И, даже если Сергей Викторович попытается кому-то рассказать об этом, ему никто не поверит, в конце концов он сумасшедший. Все сотрудники подтвердят что вас сегодня здесь не было.       Игорю мерзко от самого себя. — Знаете, случай Сергея Викторовича весьма занятный, я бы сказал очень интересный. Кстати, какие у него сегодня были глаза? — Голубые. — на автомате отвечает Гром. — Я так и думал. Видите ли, в Разумовском параллельно существует две личности. Один — Сергей Разумовский, интроверт, талантливый программист, верящий в свободу слова и борющийся за права человека, который искренне стремится сделать жизнь простых людей лучше. Разумовский искренне ненавидит любое проявление насилия. Проблема в том, что помимо настоящей личности в Разумовском живет еще некая потустороння сущность. — Вы это сейчас серьезно? — ошарашенно спрашивает Гром. — Вполне, — невозмутимо продолжает психиатр, — Достаточно сильная и опасная чтобы влиять даже на физическое состояние его тела, например менять цвет радужки глаз. Серёжа называет его Птицей.       Рубинштейн раскладывает перед майором различные фотографии. Игорь понимает, что тогда, в Башне, глаза Разумовского показались ему желтыми. Правда, тогда он не придавал этому особого значения, просто списал на освещение или контактные линзы. Да и сегодня когда он ворвался в клетку Разумовского тогда в самом начале его глаза были отвратительного янтарного цвета.       Психиатр впивается в него острым взглядом, словно хочет препарировать его разум, вывернуть наизнанку, препарируя все его мысли и чувства. — О, Разумовский не врал вам. Он действительно ничего не знал о заложенных в городе бомбах. Точно так же не знал о всех злодеяниях Чумного Доктора. Все эти воспоминания принадлежат Птице. И эта потусторонняя сущность так просто делиться ими не будет.       Между ними повисает гнетущая тишина. Вениамин Самуилович выдерживает паузу, всматриваясь в глаза Игоря. — Получается, вы в течение часа избивали и насиловали ни в чем неповинного человека, — безжалостно припечатает Рубинштейн, его слова звучат без оттенка осуждения, просто сухая констатация факта. — Вам следует научиться лучше контролировать свой гнев, Игорь Константинович. — Тише, Игорь Константинович, — психиатр вновь оказывается за его спиной незаметно надавливая на виски, разворачивая его голову в сторону маятника. — Теперь вы будете четко отвечать на мои вопросы. По щелчку пальцев вы проснетесь.       Глаза Игоря становятся стеклянными он проваливается в глубокий гипноз. — Чего вы хотите? — Я хочу убить Олега Волкова, — без колебаний отзывается Игорь Гром.       Психиатр улыбается, понимающе и тонко, подается вперед, сцепляя руки в замок. Прекрасно зная что пациенты не способны врать под гипнозом, особенно учитывая количество экспериментальных препаратов циркулирующих в их крови. Кажется, он только что нашел себе идеального подопытного. Остается только заманить его на терапию. — Почему вы хотите его убить? — вкрадчиво продолжает психиатр. — Потому что он виновен во всем. — В чем конкретно вы его обвиняете. — Он заложил эти проклятые бомбы! Из-за него Федор Иванович погиб прямо на моих глазах. Все из-за этого больного ублюдка. — пальцы Грома невольно сжимаются кулаки, невольно вцепляясь в подлокотник. — Вы вините себя в его смерти, Игорь Константинович. — Нет. Это все Волков подстроил.       Психиатр чувствует внутреннее сопротивление. — Вы могли предотвратить это? Ведь так? — вкрадчиво продолжает психиатр. — Если бы я просто уволился из полиции и четко следовал правилам, Федор Иванович остался бы жив, — по щекам Грома текут горькие слезы, — но я был слишком самонадеян. — Почувствовали себя героем и поверили в то, что город и вправду принадлежит вам? Недооценили степень угрозы и рисковали жизнями простых людей и продолжаете это делать? Но, знаете что мне интересно, Игорь, даже после всего этого вы не собираетесь подавать в отставку. Так что же вам мешает? Гордыня? — Я все еще могу остановить Олега. Я собираюсь его найти и уничтожить. — Давайте сменим тему. Почему вы так яростно били Сергея Разумовского именно по лицу. Вам невыносимо на него смотреть? Хотелось разрушить что-то прекрасное. — Да бесит просто смазливая рожа эта. — невнятно бормочет Гром, — Всегда бесила. Патлы еще эти рыжие длинные. — Смазливая это как? У Сергея Викторовича действительно красивое лицо, это сложно не заметить. Вы считали его недостаточно маскулинным. Вас это раздражало? Вызывало скрытую тревогу и напряжение. — Да не знаю я. Просто он какой-то не такой. Это было видно с самой первой встречи. Выглядит как пидер, одевается как пидер, все эти яркие шмотки, разговоры об искусстве, игристое шампанское пьет из тонкого бокала, губы нервно облизывает, по офису в шелковых халатах расхаживает. Нормальные мужики так себя не ведут. Наверняка с дружком своим этим Олегом в детдоме по темным углам обжимались. — И часто вы думаете о том, как Сергей Разумовский с Олегом Волковым занимались анальным сексом? — Я не… Все это омерзительно. — Но вы себе это представляли? Всякий раз когда смотрели на Разумовского. — Да. — его голос звучал хрипло и глухо. — я действительно думал об этом. — Вы в детстве были красивым ребенком? — неожиданно спрашивает психиатр. — Не знаю, — Игорь опускает голову, голос его становится неразборчивым, — мне часто говорили что я на маму похож. — А какая она была? — Я не помню, она ушла когда я был ещё маленьким. — Как думаете почему? — Потому что она нас бросила. — голос Игоря ломается, становясь почти детским. Голос испуганного и растерянного мальчика. — Это папа так тебе говорил да? Игорь ты же знаешь правду, просто скажи это. Не бойся, здесь тебя никто не будет ругать. — У папы опасная работа. Он часто возвращался с работы поздно и злой. Вообще папа хороший, просто уставший. Маме это не нравилось, они ругались, кричали друг на друга. — Поэтому твоя мама ушла от отца? — Да. — Скажи отец когда-то тебя бил? — Нет. — Игорь отчаянно замотал головой. По голосу психиатр понимал, что в этом воспоминании он явно регрессировал до дошкольного возраста. — Твоего отца раздражало что ты похож на мать? — Не знаю. Может быть, — Игорь задумался, кусая подушечку большого пальца, детский беспомощный жест, попытка успокоиться когда взрослые тебя не утешают, — Возможно. Папа всегда очень коротко обрезал мои волосы. Они ему не нравились. Но так и правда было лучше. Они сильно вились и я был похож на одуванчик. — А тебе, Игорь? Тебе нравились твои волосы? — Да, — голос Грома звучит тонко, — Они были мягкие, как у мамы. — Как ты думаешь, каким ты был ребенком? Постарайся вспомнить что тебе нравилось. — Тихим, мне нравилось читать книги. А еще я любил рисовать и играть в шахматы. Мы с моим другом Сашей после школы ходили в детский шахматный клуб по пятницам и средам. Я брал призы на различных соревнованиях. Он сейчас стал известным гроссмейстером. — Почему ты перестал туда ходить? — Потому что папа записал меня на борьбу. Сказал что я должен стать сильным и уметь постоять за себя. — Тебя часто обижали другие дети? — Иногда. В моем классе было много хулиганов, а мой папа был милиционером. — И что говорил папа когда видел синяки на твоем лице? — Что пацаны решают такие проблемы сами. Я его разочаровывал, был слабым. — А ты очень хотел быть похожим на отца? — Я хотел вырасти большим и сильным как папа, и стать милиционером и ловить плохих людей. — Отец часто критиковал твои увлечения? — Отец говорил что рисование и с книжкой дома сидеть это девчачьи занятия. — Как ты думаешь, если бы вы с Разумовским учились в одном классе вы бы могли подружиться? Подумай, Игорь, тихий рыжий умный мальчик, с забавными веснушками, начитанный, красиво рисует, любит книжки по истории и искусству. Как ты увлекается английским и еще отлично понимает информатику? — Думаю что мы бы наверное стали лучшими друзьями. — задумавшись отвечает Гром. — Игорь, а ты завидовал другим детям? Тем, которым родители разрешали оставаться собой. — Да. — Игорь поджимает губы, отчаянно впиваясь пальцами в подлокотник. — Признайся, часть тебя ненавидела Разумовского за то, что он не сломался, оставаясь верен себе даже пройдя через детдом. Нашел в себе эту смелось ходить с длинными рыжими волосами, носить яркую одежду, не стыдиться своих увлечений. Жить не притворяясь кем-то другим. Добиться успеха не благодаря напористости и доминантности, а благодаря таланту и своему интеллекту. Это ведь абсолютно не вписывалось в правильную картину мира с настоящими мужчинами, противоречило тому чему учил тебя собственный отец. Тебе было так больно признать что все эти принципы токсичной маскулинности родом из девяностых безнадежно устарели и не гарантируют успех в современном, стремительно меняющемся мире. И ты ненавидел его за это. Ты вырос в крайне агрессивной и гомофобной среде. Как твой отец относился к геям? — Он всегда презирал их. — каждое слово дается Игорю с огромным трудом, — Говорил что пидоры не люди, больные извращенцы, которых пиздить надо. — Как ты думаешь, как бы поступил твой отец если случайно узнал что тебе нравится второй друг из спортивной секции? — Мне никогда не нравился Павел! — последнюю фразу Игорь почти выкрикивает. — Я нормальный! Слышите, нормальный! — То, что тебя в равной степени привлекают представители обоих полов не делает тебя больным или ненормальным. Бисексуальность является вариантом нормы признанной во многих странах и вопреки распространённым заблуждениям встречается не так уж и редко. — Так как бы поступил ваш собственный отец если бы узнал ваш постыдный секрет? Как думаете, Игорь Константинович? Избил бы вас до полусмерти и на улицу выкинул? — Нет. Отец не стал бы об меня марать руки. Просто бы сказал что я ему больше не сын. И никогда не стал бы жить со мной под одной крышей. — Рубинштейн видит как тяжело дались пациенту эти слова, почти причиняя физическую боль. Это словно вскрывать старый нарыв. — Это ведь и было для вас самым страшным, да?       Игорь молча кивнул глотая злые слёзы, выглядел абсолютно сломленным и разбитым. — А Федор Иванович? Как думаете он тоже бы от вас отказался?       Рубинштейн сознательно давит на свежую, еще кровоточащую рану не обращая ни малейшего внимания на то насколько Гром близок к точке слома. Продолжая препарировать и доламывать его с почти маниакальным любопытством. — Нет. Федор Иванович всегда был слишком мягким и добрым. Думаю, он бы постарался поддержать меня, даже если я сам слишком запутался. Он всегда так делал. — Вас привлекает Сергей Разумовский. Просто признайтесь себе — вас непреодолимо тянуло с самой первой встречи. — Я не хотел всего этого… Не хотел, — отчаянно повторяет Гром, — просто все вышло из-под контроля… — О, нет, Игорь Константинович, вы хотели именно этого, и даже получали от происходящего непередаваемое садистское удовольствие. — Вы так отчаянно долго подавляли в себе это большое влечение, переплавляя его в агрессию, ведь это единственный для вас доступный и приемлемый способ справляться с нарастающим напряжением. Вы так желали разрушить и уничтожить ваш главный триггер, человека, который одним своим существованием вызывал все эти неприемлемые чувства, всё, что вы так безуспешно ненавидели в себе годами. Признайтесь, вам это понравилось, видеть его поверженным и сломленным, ощущать свою неограниченную власть над Разумовским. — Я, я не монстр! — А кто вы, Игорь Константинович? Скажите мне. — Вы ведь прекрасно знали, что Сергей Разумовский страдает диссоциативным расстройством личности. Вы ведь внимательно изучали его досье. Бросьте, Игорь, вы ведь прекрасно отдавали себе отчёт, что Разумовский действительно ничего не знает. Но вы не остановились потому что желали этого слишком долго. И вот когда Разумовский оказался в ваших руках вы просто не могли остановиться. А дальше ваш разум просто придумал повод, находя приемлемое оправдание абсолютно неприемлемым с точки зрения морали действиям. О, людям свойственно творить зло во имя благой цели. Люди поступали так во все времена. Например, инквизиторы во время охоты на ведьм раздевали и пытали ни в чем неповинных красивых девушек, когда любое проявление сексуальности считалось чем-то порочным, а сами сексуальные отношения были для них под строжайшим запретом. — Ваше сознание просто нашло способ реализовать запретное желание единственным приемлемым для вас способом. Подавление и сопротивление переплавило совершено естественное влечение в агрессию, в вас словно боролись два противоположных стремления, вы хотели разрушить и уничтожить Разумовского и одновременно обладать им, присвоить его себе. — Если слишком долго подавлять своих внутренних демонов, то рано или поздно они вырвутся наружу, демонстрируя всю свою уродливую и разрушительную природу! — безжалостно припечатывает Рубинштейн. — вы ведь тоже его чувствуете, да? Потустороннюю сущность, скрывающуюся внутри Разумовского. А вот Птица вас определённо видит, о, я даже не предполагал что эта потусторонняя сущность будет так бурно реагировать на ваше присутствие. Откликается, мгновенно перехватывая контроль над телом. Птица определено в вас что-то видит, Игорь Константинович. — Хватит! — Игорь кричит громко и отчаянно, закрывая ладонями уши, а потом резко бьет себя по лицу, выводя из транса, падая на холодный пол. — Что же вы так резко вскакиваете, голубчик. Аккуратнее надо быть. — психиатр подходит близко, помогая Грому подняться с пола.       Игорь выглядит дезориентированным и сбитым с толку, совершенно не помня что только что произошло. — Как я уже говорил ранее: вам следует научиться контролировать свою агрессию, Игорь Константинович. — Психиатр проводит майора до двери, — Вы хорошо спите, Игорь Константинович? Вы можете обращаться ко мне в любое время, я помогу вам, анонимно, разумеется. Не волнуйтесь, никто на работе не узнает о том что вы посещаете мои сеансы. — Спасибо, — Гром пожимает руку странного психиатра, направляясь к выходу. — До встречи, Игорь Константинович.       Врач аккуратно закрывает за майором массивную дверь своего кабинета.       Острая как лезвие бритвы улыбка застыла на губах психиатра. Кажется, он только что нашел еще один объект для своего эксперимента, просто идеального подопытного. Была бы его воля, доктор бы посадил Игоря Грома прямо напротив клетки с Разумовским уже сегодня. А лучше сразу в одну, слишком остро потусторонняя сущность Разумовского реагировала на появление майора.       Рубинштейну будет крайне интересно наблюдать за их более близким взаимодействием.