В тишине

Солнце только показалось над горизонтом, окрашивая небо в болезненно-бледные, почти прозрачные тона, когда Натаниэль покинул своё временное убежище. Спал он урывками, чутко, просыпаясь от каждого шороха, каждого скрипа старого дома, каждого завывания ветра за окном, и потому чувствовал себя скорее измотанным, чем отдохнувшим. Мышцы ныли от постоянного напряжения, а веки казалось были налиты свинцом, и каждое моргание давалось с огромным трудом. Но оставаться на месте дольше было нельзя. Джуар и Дерек наверняка уже ищут его. Или, что было гораздо более вероятно и вызывало куда большее беспокойство, уже доложили своему загадочному руководству о пропаже ценного «объекта». Кем бы ни было это руководство, встречаться с ним у Натаниэля не было ни малейшего желания. Он слишком хорошо знал, как подобные организации обращаются с «ценными объектами». Его отец научил его этому на собственном примере. Он осторожно потянулся, разминая затёкшие за бесконечно долгую ночь суставы, и каждая косточка в его теле отозвалась сухим хрустом. Движения были медленными, выверенными, чтобы не потревожить старые раны. Затем он подошёл к окну и выглянул наружу, стараясь оставаться в тени. Улица, на которой он провёл ночь, была пустынна и безжизненна, словно декорация к фильму о конце света. Лишь одинокий мертвец брёл по противоположной стороне дороги, волоча за собой почти оторванную ногу и оставляя на сером, потрескавшемся асфальте длинный, тёмный, влажный след, похожий на след гигантского слизня. Его движения были медленными, неуклюжими, лишёнными той пугающей, нечеловеческой целеустремлённости, которую Натаниэль с содроганием наблюдал у свежих заражённых. Этот был старым, изношенным, почти разложившимся ходячим скелетом, обтянутым остатками гниющей плоти. Он не представлял серьёзной угрозы пока находился на безопасном расстоянии, и Натаниэль следуя своему холодному прагматичному расчёту, не стал тратить на него драгоценные силы и время. Вместо этого он бесшумно, словно призрак, выскользнул через заднюю дверь дома, оказавшись в небольшом заросшем высокой травой дворике. Здесь пахло прелой листвой, сырой землёй и ржавчиной от старой покосившейся бельевой верёвки. Он быстро пересёк это открытое пространство и перемахнув через покосившийся, готовый вот-вот рухнуть, деревянный забор двинулся строго на север, в сторону неизвестной лаборатории. Окраина города, такая обманчиво тихая и сонная вчера, сегодня казалась вымершей окончательно и бесповоротно. Это была какая-то неестественно-звонкая, давящая на барабанные перепонки тишина. Даже ветер, этот вечный спутник пустоши, утих словно сама природа затаила своё дыхание в тревожном ожидании чего-то ужасного, какого-то нового, ещё более страшного катаклизма. Старые, облупившиеся дома смотрели на одинокого путника своими пустыми чёрными глазницами выбитых окон, и в их тёмных, глубоких провалах постоянно мерещилось какое-то движение, какие-то тени скользящие по стенам. Натаниэль знал, что это скорее всего игра его собственного воображения, но рука сжимающая рукоять пожарного топорика всё равно инстинктивно напрягалась каждый раз, когда он ловил боковым зрением эти фантомы. Он шёл быстро, но в то же время осторожно, используя все свои навыки скрытного передвижения. Его маршрут был проложен в голове с самого пробуждения и лежал на север, туда где по обмолвке Джуар находился их засекреченный исследовательский центр. «Никогда не ищи встречи с опасностью, если можешь её избежать. Не будь идиотом, Натаниэль» - это было первое, самое главное правило выживания, которое он усвоил ещё в раннем детстве, которое мать вбивала в его голову. Она повторяла это как молитву, как заклинание способное уберечь их от беды. Но именно туда, в самое сердце потенциального вражеского логова, он сейчас и направлялся. Почему? Ответ был прост и невероятно сложен одновременно. Эти люди знали что-то о вирусе. Их интерес к нему был не случаен. Он был целенаправленным. Их оговорки, их панический страх при мысли о том, что он уйдёт, их слова о «ценном грузе». Всё это складывалось в одну пугающую картину. Им был нужен не просто выживший. Им был нужен именно «подходящий». И он хотел знать зачем. Это было глупо, безрассудно и смертельно опасно. Но именно это чувство - холодная, расчётливая ярость, пополам со жгучим, всепоглощающим любопытством, всегда вело его по жизни, заставляя совершать невозможное. Мать ненавидела эту его черту, называла её «проклятым наследием отца», но ничего не могла с ней поделать. Это было у него в крови. Путь его пролегал через старый, заброшенный жилой квартал, построенный ещё в середине прошлого века. Кирпичные пятиэтажки с намертво заколоченными окнами, узкие извилистые улочки, заставленные ржавыми остовами автомобилей, и детские площадки с покосившимися печально скрипящими на ветру качелями и песочницами давно превратившимися в рассадники сорняков и мусора. Здесь не было грандиозных баррикад, не было следов масштабных боев, как в центре города. Конец света здесь наступил буднично и оттого ещё более страшно: просто в один день люди перестали быть людьми. Вирус распространился слишком быстро, как лесной пожар, и те, кто не успел эвакуироваться, просто исчезли, пополнив собой бесконечные ряды ходячих мертвецов. Их последние моменты жизни, полные ужаса и боли, навсегда застыли в этих пустых квартирах, в этих брошенных машинах, в этих разбитых окнах. Натаниэль двигался короткими, стремительными перебежками, от одного укрытия к другому, используя свой невысокий рост и природную гибкость, чтобы оставаться как можно более незаметным. Каждый шорох, каждое дуновение ветра, каждый хруст битого стекла под ногами заставляли его мгновенно замирать на месте и прислушиваться, превращаясь в неподвижную статую. Он знал, что опасность может исходить не только от мертвецов. Выжившие доведённые до отчаяния голодом и страхом часто были куда более жестокими, изобретательными и непредсказуемыми, чем любая орда заражённых. Он уже сталкивался с такими группами — с теми, кто устраивал кровавые засады на таких же как он, одиночек, чтобы отобрать последние припасы или просто ради садистского развлечения. Человеческая натура в экстремальных условиях апокалипсиса раскрывалась с самой отвратительной животной стороны, и Натаниэль, повидавший в своей жизни немало зла, давно перестал этому удивляться. Именно в этом квартале, когда он проходил мимо старой заброшенной детской площадки, расположенной в глубокой тени покосившейся пятиэтажки, он и нашёл самое страшное подтверждение того, во что превратился мир. Площадка была окружена невысоким покосившимся заборчиком выкрашенным когда-то в яркие жизнерадостные цвета, а теперь облупившимся и выцветшим до безликого серого. Качели прикреплённые к проржавевшим металлическим столбам, издавали монотонный и пронизывающий до костей скрип, хотя ветра почти не было. Этот звук, одинокий и бесконечно печальный, заставил Натаниэля замедлить шаг и насторожиться. А затем он услышал другой звук, от которого кровь застыла в его жилах. Негромкое сдавленное утробное рычание, перемежающееся отвратительным влажным чавканьем. Замерев на месте и обратившись в слух, Натаниэль скользнул за относительно целый остов ржавого седана припаркованного у обочины. Машина с выбитыми стёклами, спущенными колёсами и дверью, висящей на одной петле, служила отличным укрытием. Он осторожно выглянул из-за ржавого капота, и его сердце пропустило удар. Посреди площадки на холодном потрескавшемся асфальте, сидела на корточках маленькая девочка. На вид ей было не больше пяти или шести лет. На ней было платьице, когда-то ярко-розовое и нарядное, а теперь бурое от засохшей грязи и старой, запёкшейся крови. Её светлые, тонкие волосы, которые когда-то заботливая мать заплетала в аккуратные косички, теперь спутались в один большой, ужасный колтун, свисающий ей на лицо. Она сидела спиной к Натаниэлю и чем-то увлечённо занималась, склонившись над землёй. Рядом с ней лежало тело взрослой женщины. Её матери. Женщина, судя по степени разложения, была мертва уже несколько дней. Её кожа приобрела зеленоватый оттенок, а по телу расползлись тёмные багровые пятна. Глаза её были открыты и устремлены в серое безразличное небо с выражением застывшего бесконечного ужаса. На её шее зияла огромная рваная рана, из которой уже не текла кровь - она запеклась чёрной потрескавшейся коркой. Девочка снова наклонилась и оторвала очередной кусок плоти от руки своей матери, поднесла его к своему рту и издала тот самый чавкающий звук, который привлёк внимание Натаниэля. Натаниэль замер. Дыхание перехватило, а рука, сжимавшая топорик, побелела от напряжения до такой степени, что костяшки пальцев стали похожи на выбеленные кости. Он видел многое. Он видел смерть во всех её проявлениях. Он видел, как убивали людей у него на глазах. Он видел результаты жестоких, садистских пыток, которые практиковал его отец и его приспешники. Он сам убивал, начиная с двенадцати лет, когда впервые вонзил нож в своего мучителя. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас выходить из своего укрытия. С ребёнком, пусть даже и заражённым, сражаться было немыслимо. Это было неправильно. Это было противоестественно. Он надеялся, что она просто уйдёт. Закончит свою жуткую трапезу и уйдёт, скроется в тенях старых домов, и он сможет пройти мимо, сделав вид, что ничего не видел. Он мог бы обойти площадку, перелезть через забор соседнего дома и продолжить свой путь. Это было бы разумно. Это было бы безопасно. Но его ноги будто приросли к земле. Он не мог отвести взгляд от этой картины, словно загипнотизированный. В этот момент девочка замерла. Её рука, уже тянувшаяся за новым куском плоти, застыла в воздухе. Она замерла настолько внезапно, словно кто-то нажал на паузу в фильме. Её голова чуть склонилась набок, как у собаки, прислушивающейся к далёкому звуку. Натаниэль затаил дыхание. Он надеялся, что она просто замерла, как иногда делают мертвецы, впадая в подобие ступора. А затем её голова начала поворачиваться. Это движение было неестественным, невозможным для живого человека. Медленно, рывками, как у сломанной механической куклы у которой заело шестерёнки. Позвонки на её тонкой, хрупкой шейке хрустели с мерзким мокрым звуком. Она поворачивала голову до тех пор пока её затылок не оказался на месте подбородка. Раздался финальный, особенно громкий и отвратительный хруст, и голова девочки замерла уставившись прямо на укрытие Натаниэля. И он увидел её лицо. Точнее, то, что от него осталось. Половина лица была содрана словно кто-то снял кожу, обнажая грязную белизну скуловой кости и серые сухие мышцы. Один глаз вытек, оставив после себя лишь чёрную дыру уходящую, казалось, в самую глубину черепа. Второй глаз мутный, с лопнувшими сосудами и неестественно расширенным зрачком, смотрел прямо на него. В этом глазу не было ничего человеческого. Ни искры разума, ни тени понимания. Только бесконечный всепоглощающий голод. Маленький ротик, перепачканный кровью и ошмётками плоти растянулся в подобии улыбки, обнажая ряды острых зубов. Она не зарычала. Она засмеялась. Тонким, заливистым, почти серебристым смехом, который при других обстоятельствах мог бы показаться милым. Но здесь, посреди мёртвого города, доносящийся из разорванного рта ребёнка-монстра, этот смех был страшнее любого крика, любого рёва, любого воя сирены. А затем она бросилась на него. Двигалась она не как обычные, неуклюжие мертвецы, шаркающие и спотыкающиеся на каждом шагу. Она двигалась с пугающей, неестественной, звериной грацией. На четвереньках, быстро перебирая руками и ногами она в одно мгновение преодолела расстояние в двадцать метров отделявшее её от машины. Натаниэль едва успел среагировать. Рефлексы, вбитые в него годами тренировок и постоянного страха, сработали быстрее, чем разум. Он отпрыгнул в сторону, перекатившись через плечо по асфальту, и маленькое тело с глухим, металлическим стуком врезалось в борт седана, за которым он только что прятался. Сила удара была такова, что на ржавом металле остались глубокие рваные вмятины от её когтей. Когтей, которые ещё несколько дней назад были обычными детскими ноготками, а теперь превратились в зазубренные, ороговевшие лезвия. Не давая себе времени на колебания, не позволяя себе думать о том, кем было это существо раньше, Натаниэль вскочил на ноги и взмахнул топором. Топор описал в воздухе короткую свистящую дугу и обрушился на тонкую шейку. Удар был точен, выверен до миллиметра, лезвие вошло в плоть словно в масло, перерубая шейные позвонки с мерзким звуком. Раздался ещё один хруст и маленькая головка, всё ещё улыбаясь своей жуткой улыбкой, отделилась от тела и с глухим стуком покатилась по потрескавшемуся асфальту, оставляя за собой тёмный влажный след. Тело сделало ещё пару шагов по инерции, разбрызгивая во все стороны чёрную маслянистую кровь, и рухнуло на землю подёргиваясь в агонизирующих конвульсиях, которые затихли лишь спустя несколько долгих томительных секунд. Тяжело дыша, Натаниэль вытер лезвие топора о подол розового платьица. Он отключил эмоции, как учила его мать. Холодная, расчётливая отстранённость - вот что помогало ему выживать. Но где-то глубоко внутри, под слоями этой брони, засела тупая слабость. Он подошёл к телу женщины. Она была ещё не полностью разложена. Она не встала. Не успела. Смерть наступила от разрыва сонной артерии - её дочь убила её первой, возможно ещё будучи человеком в приступе ярости вызванном вирусом. Натаниэль наклонился и быстрым ударом топора отрубил ей голову, чтобы уж наверняка. Только после этого он позволил себе выдохнуть. Воздух вырвался из его лёгких с присвистом, как из проколотой шины. Ноги подкосились и он прислонившись спиной к холодному металлическому столбу качелей сполз вниз, сев прямо на холодную пыльную землю. Руки дрожали. Причём дрожали так сильно, что ему пришлось сжать их в кулаки, чтобы унять эту противную неконтролируемую дрожь. Перед глазами всё ещё стояла та жуткая улыбка на лице ребёнка, её заливистый смех и чавкающий звук, с которым она пожирала свою мать. Сердце колотилось в груди, как бешеное, разгоняя по венам тошнотворный адреналин. А потом воспоминания, которые он так старательно запирал в самых тёмных, самых глубоких и надёжно запечатанных уголках своей памяти, нахлынули на него как волны ледяной воды во время шторма. Они прорвали все плотины, которые он возводил годами, и затопили его сознание. Он вспомнил Мэри. Свою мать. Мэри Хэтфорд в девичестве, а затем Мэри Веснински, жену серийного убийцы и мать его наследника. Она никогда не была ласковой. Она не читала ему сказок на ночь, не пела колыбельных, не целовала разбитые коленки и не говорила, что любит его. Натаниэль вообще не помнил, чтобы она хоть раз в жизни сказала ему «я люблю тебя». Эти слова были не из их лексикона, не из их мира. Их мир был миром холода, боли и постоянного, всепоглощающего страха. Но её любовь, пусть и не высказанная вслух, всё же существовала. Она была другой. Безразличной. Холодной как лёд. Но при этом оглушительно громкой в своих действиях, не требовавшей благодарности и не ждавшей ответа. Она проявлялась в том, как она молча, с ничего не выражающим лицом, обрабатывала его раны после очередного «урока» с Натаном или, что было ещё хуже с Прустом. Как её ледяные тонкие пальцы, не дрожа и не колебляс, смазывали глубокие порезы на его спине заживляющей мазью. Мазь жглась, причиняя дополнительную боль, но Мэри никогда не дула на рану, чтобы облегчить страдания, как это делали матери в книжках, которые он тайком читал в библиотеке. Она просто делала свою работу быстро, эффективно, бесстрастно. Как она бинтовала его сломанные рёбра, ни говоря ни слова. И она никогда, никогда не спрашивала в порядке ли он. Потому что она знала ответ и на этот вопрос тоже. -Я в порядке - прошептал он одними губами в пустоту детской площадки. Эту ложь, которую он повторял так часто, что сам в неё поверил. Он говорил это отцу, когда тот спрашивал готов ли он к очередной «тренировке». Он говорил это Прусту, когда тот тяжело дыша отстранялся от него, оставляя после себя лишь боль, унижение и тошнотворное чувство собственной никчемности. Он говорил это Лоле, когда та сбрасывала его с кровати и обливала ледяной водой. Он прошептал это Мэри, когда она нашла его, двенадцатилетнего, в луже крови сжимающего в побелевшей руке окровавленный нож. Он сидел в ванной, прислонившись спиной к холодному кафелю, из глазницы Пруста хлестала кровь, заливая белый пол, а он смотрел на мать и шептал: «Я в порядке». И Мэри не заплакала, не закричала, не бросилась его обнимать. Она просто кивнула. Просто коротко, скупо кивнула и начала обрабатывать его раны, не проронив ни слова. Потому что в их мире это было единственно возможным проявлением любви. Не спрашивать. Не жалеть. Не проявлять слабость. Просто молча залечивать раны, чтобы он мог идти дальше. Чтобы мог выжить. Он понял это только сейчас спустя столько лет, сидя на холодной земле рядом с двумя трупами на заброшенной детской площадке. Её холодность была не безразличием. Это была броня. Тяжёлая, непробиваемая броня, которую она носила всю свою жизнь, чтобы защитить себя и своего сына от мира который пытался их уничтожить. От мужа-монстра, от его приспешников, от всего того ужаса, в котором они жили. И когда она умерла, эта броня перешла к нему. «Я в порядке» стало его мантрой, его щитом, его единственной защитой от враждебного мира. Он повторял это с пулевым ранением в боку. Он повторял это с сломанными рёбрами. Он повторял это с ножом в плече, сам вытаскивая лезвие и зашивая рану кривой, неумелой строчкой. Он говорил это всегда, даже когда умирал внутри. Даже когда каждая клеточка его тела кричала от боли, а душа разрывалась на части. Он сжимал зубы и говорил: «Я в порядке». Потому что это было единственное, чему научила его мать. Единственное, что она смогла ему дать. И сейчас, сидя на этой проклятой площадке, он впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на благодарность. Благодарность к женщине, которая никогда его не обнимала, но которая отдала свою жизнь, чтобы он мог выжить. Натаниэль поднялся на ноги. Движение вышло резким, как у робота, у которого включили тумблер. Он отряхнул пыль со штанов, поправил лямку рюкзака и проверил, надёжно ли закреплён топорик на поясе. -Я в порядке - сказал он пустоте, и его голос, тихий и безжизненный, прозвучал в тишине как эпитафия. А затем он развернулся и не оглядываясь, пошёл дальше. На север. В сторону лаборатории, где его возможно уже ждали. Или в сторону новой неизвестности, которая могла стать его последним пристанищем. Но он шёл, потому что больше ничего не умел. Он умел только выживать. Несмотря ни на что.