a mali estremi, estremi rimedi

      Конечно, он не умел иначе. Ни слов поддержки. Ни взгляда, в котором можно было бы прочитать хоть тень гордости. Только упреки, контроль и унижение.       «Я дал тебе шанс». Да пошел на хер он и его шанс.       «Даже если являешься куском дерьма — ты все равно часть семьи». Часть семьи… И по его мнению это забота? Это тюрьма, высеченная из страха и чувства вины.       Он убил во мне что-то сегодня. Что-то мне ненавистное, но все еще очень важное. Живое, мое. Ту часть, которая тянулась к нему, несмотря ни на что. Я не просто устал. Я больше не хотел пытаться. Не хотел быть ему угодным или оправдывать свое существование. Больше не хотел чувствовать себя виноватым за то, что дышу не так, как он хочет.       Он сказал: «Хорошо, никто не знает, что ты мой сын». Я бы и сам никому не признался. Мне просто стыдно. За то, что я часть его крови. За то, что он мой отец. За то, как он говорил со мной, с Юми. За все, что мы терпели все эти годы, притворяясь, будто у нас есть семья.       Сестра отключилась, как только я посадил ее на пассажирское сиденье, даже не успев пристегнуться. И так крепко, что не шевелилась все прошедшие полчаса пути. Как и обещала, она действительно напилась, но осудить ее за это я вряд ли мог. Лишь надеялся, что хотя бы сегодня она отдохнула. Однако в кругу семьи, а особенно отца, такое представить трудно.       Я даже не пытался ее будить, не хотел нарушать ее сон, потому что знал: она устала. Не сегодня — вообще. Спрашивать, правильно ли мы едем, тоже не собирался, просто надеялся, что навигатор не подведет. Ночью при свете уличных фонарей все казалось одинаковым, потому даже понять не мог, по этой ли дороге мы ехали сюда. На очередном повороте я мельком бросил взгляд в боковое зеркало — снова черная машина. Присмотревшись получше, понял: это та же самая. И так же, как в прошлый раз, не обгоняла, не отставала. Просто ехала за нами. Руки на руле вспотели. Я заставил себя дышать ровнее, но выходило плохо. В первый раз у меня было лишь подозрение, сейчас же прибавилось настоящее волнение. Я сильно сбавил скорость. Машина сзади замедлилась тоже. Вот же черт… Украдкой я глянул на Юми: голова ее прислонилась к стеклу, волосы прилипли к щеке. Несколько минут я колебался, стоит ли ее будить.       — Юми… — тихо окликнул я. — Юми, проснись.       Мне было стыдно за то, что делал это, но в этот раз машина точно ехала именно за нами, а значит Юми стоило разбудить.       Сестра не шелохнулась. Я слегка толкнул ее локтем.       — Эй. Проснись.       — Ммм… что? — она пробормотала и моргнула, глядя на меня мутным взглядом.       — За нами едет машина. — я кивнул на зеркало. — Та же самая, что и в прошлый раз.       Юми медленно повернула голову. Она оглянулась, затем посмотрела на меня, взгляд ее все еще был затуманен.       — Хватит пялиться в зеркало, — хрипло произнесла она. — Подумаешь, кто-то едет. У тебя уже паранойя. — Юми снова приложила голову к окну, но уже не так уверенно, как прежде, будто сделала это, чтобы не смотреть на меня.       — Это не паранойя. — я стиснул руль. — Это слежка.       — Если кто и следит… — медленно начала сестра, уже осознанно глядя на меня, — Не значит, что с плохим умыслом.       Она смотрела долго, не отводя взгляда. В глазах ни тени страха, лишь железная уверенность в своих словах. Из-за этого я совсем отвлекся от дороги, машина вильнула, но я сразу же выровнял руль. Еле слышно выругавшись, снова бросил взгляд на Юми, но она уже отвернулась и улеглась на сиденье, показывая, что тема закрыта. Что она имела в виду? Может, думала, это люди отца охраняют? Спрашивать почему-то не хотелось.       — Знаешь, я так его ненавижу… — вдруг слабо протянула Юми, не открывая глаз.       — Что?       — Отец. Я его ненавижу…       Я снова сжал руль. Понимал, о чем она говорит. И мог бы поддержать ее в этом разговоре, но сестра впервые подняла эту тему. Раньше мы будто телепатически понимали мысли друг друга насчет отца, но никогда ими не обменивались. Хотя я бы хотел этого — наконец откровенно обсудить все свои обиды с сестрой, но не желал быть первым. Юми, наверное, тоже. И вот она впервые произнесла это вслух. Я не осмелился перебить. Сейчас, в полупьяном состоянии, ей, возможно, легче было заговорить об этом.       — Ты тогда только уехал учиться, повезло не застать мое унижение, — горько усмехнулась она. — Он поднял на уши весь город, достал записи со всех камер, чтобы выяснить, с кем я могла спать. И знаешь, что сделал? Заставил всех мужчин, с кем я контактировала, сдать ДНК-тест, чтобы найти папу Ханы, потому что сама я не хотела говорить. И тогда даже не подозревала, что это вообще может стать настолько большой проблемой для отца. Но самое смешное — ни с кем из тех мужчин у меня не было секса. Теперь они считают меня шлюхой. Конечно, они не сказали, но я видела это в их глазах. Из-за Минсо я потеряла всех своих друзей, работу… Мне пришлось сменить гребаную работу! Потому что начальника это тоже затронуло, и он заставил меня написать заявление по собственному. Сказал, делает одолжение мне, не уволит сам, ведь я была хорошим сотрудником. Минсо, ублюдок… Я никогда не прощу ему это…       Она говорила это таким будничным тоном, что становилось тошно. И внутри у меня будто что-то перекосилось. Я смотрел перед собой, будто пытался прочесть ответы в темноте за лобовым стеклом.       Неужели все было настолько страшно? Я знал, он способен на давление. И что с легкостью применит его на мне. Но на Юми, на его любимой дочери? Единственной дочери. Это не забота, это насилие.       И именно сейчас, в этот самый момент, я понял: моя обида за себя — ничто по сравнению с тем, какую ярость я испытал к отцу из-за Юми. Меня он презирал с самого рождения, и с этим я как-то справлялся. Но Юми… Я знал, ее он любил. И представить не мог, что чувствовал человек, который всю жизнь получал заботу и признание, а потом в один миг столкнулся с унижением и отторжением.       — Тэхен… — Юми издала тяжелый вздох, и на ее лице отразилась мучительная боль. — Я говорила всем, что не знаю, кто папа Ханы, и тебе так сказала. Но на самом деле я его скрываю, прости меня за это. Я хочу, чтобы ты его узнал. Правда. Но нельзя. Он хороший, хороший человек. Просто поверь мне… — казалось, она начинала задыхаться.       В этот момент я даже не думал спорить. Если Юми считает, что мне не нужно знать, кто он, значит, так тому и быть. Я уверен, что были на то причины. И пусть. Главное, чтобы она и Хана были в безопасности и несмотря ни на что оставались счастливыми.       Но внутри меня уже зарождалось беспокойство и вопросы, на которые я не получал ответов. Все не так просто, раз она скрывала этого человека даже от меня.       Так непривычно было видеть мою смелую, непоколебимую сестру в подобном состоянии. И до ужаса больно. На мгновение я растерялся, но сразу же заставил взять себя в руки. Ради нее. Теперь моя очередь заботиться о ней, как и должен был всегда. Как бы я хотел сейчас обнять ее, но мог только протянуть руку, чтобы сжать холодную ладонь.       — Юми, все хорошо. Дыши, пожалуйста. Ты в безопасности здесь, со мной. Что тебе нужно? Чем я могу сейчас помочь?       — Просто продолжай держать мою руку…       Она немного успокоилась, ее дыхание восстанавливалось. Через несколько минут Юми снова уснула, я аккуратно достал руку из ее цепкой хватки — она сжимала меня очень сильно, наверное, даже не осознавая этого. Я посмотрел на ее лицо: напряжение по-прежнему оставалось в уголках губ, будто даже во сне она держалась из последних сил.       Въехав в город, я ощутил слабое облегчение: хоть что-то шло по плану, и я не заблудился. Но напряжение никуда не исчезло. Черная машина без изменений продолжала следовать за нами. Мысли лезли в голову одна мрачнее другой: что будет, когда мы доберемся? Стоит ли вообще останавливаться? Безопасно ли показывать, где я живу, если кто-то так явно следует за нами? Но по другую сторону мою тревожность уравновешивала уверенность Юми. По какой-то причине сестра и мысли не допускала, что это может быть опасно.       Даже когда мы въехали в центр города, все оставалось по-прежнему: преследователь не собирался отставать. Ночью улицы были почти безлюдны, и ему не составляло труда оставаться в поле зрения — уверенно, упорно, как будто он знал, что мы заметили слежку, и его это совершенно не волновало.       Юми просила отвезти ее в отель, но я решил, лучше она переночует у меня. Не хотел оставлять ее сейчас одну.       Мы были почти на месте, я понял это по вывеске круглосуточной кофейни и темному зданию впереди, силуэт которого был мне хорошо знаком. Общежитие. Безопасная зона, если можно так сказать.       Я резко свернул во двор и в очередной раз глянул в боковое зеркало. Машина исчезла. Просто пропала, как будто ее и не было. Я притормозил у входа и не сразу выключил двигатель. Оказалось, все это время мое сердце отбивало бешеный ритм. Я машинально посмотрел назад — пусто. Ни фар, ни силуэта в ночи. Я сглотнул. Что это — предупреждение? Наблюдение? Или, как сказала Юми, защита? Только от кого?       — Мы приехали. — я снова аккуратно разбудил ее.       Юми едва кивнула. Глаза ее были по-прежнему затуманены, но без прежней муки, только усталость. Словно она отдала слишком много, наконец выговорившись. Я надеялся, она не пожалеет об этом завтра.       — Где мы? — ее взгляд немного прояснился, она начала тревожно озираться.       — Привез тебя к себе, поспишь сегодня со мной.       Я уже подумал, она начнет упираться, но Юми лишь устало кивнула. Скорей всего, у нее не осталось сил на ссоры.       Я обошел машину и открыл ей дверь.       — Давай помогу.       Сестра выглядела хрупкой и маленькой — не физически, нет, — просто измотанной. Я впервые увидел в ней не ту уверенную, порой даже язвительную женщину, к которой привык, а уставшего человека, израненного, но все еще крепко держащегося за остатки достоинства. Опираясь на мою руку, она встала неуверенно, шатаясь на высоких каблуках. Я подхватил ее за плечи, стараясь быть опорой, и, хотя она ничего не говорила, по ее легкому вздоху понял: ей это было нужно.       Мы медленно поднялись наверх, я помог ей лечь.       — Хочешь воды? Или принять душ? — спросил я, снимая с нее туфли.       — Только спать, больше ничего не хочу.       — Может, хотя бы платье снимешь? Оно совсем уж для сна не подходит.       На ней все еще было длинное вечернее платье в пол: тонкие лямки, струящаяся ткань, усыпанная серебряными стразами, мерцали в тусклом свете прикроватной лампы.       Юми отрицательно покачала головой, проверила свой телефон и, отложив его на тумбочку, молча завернулась в одеяло.       Я выключил свет и больше не стал ее тревожить. Сон не шел, мне хотелось посидеть еще немного. Я устроился за небольшим обеденным столом у окна и уставился в ночную темноту за стеклом. Внезапно глаза выловили знакомый силуэт машины, отчего я немного привстал и обреченно сел обратно. Преследователь никуда не делся, машина стояла на парковке среди других, притаившись во мраке. Отсюда было видно: внутри кто-то сидел, но, как бы я ни пытался разобрать хотя бы пол или одежду человека, это было невозможно. Слишком далеко и слишком темно. Снова будить из-за этого сестру я не собирался. Во всяком случае, здесь мы точно были в безопасности: здание охранялось. Несколько минут я, не моргая, следил за машиной. Не знал даже, чего ждал: что она уедет или водитель оттуда выйдет. Как бы хотелось, чтобы она просто исчезла.       Воцарившееся напряжение прервала внезапная вибрация. Я вздрогнул и обернулся на звук. Телефон Юми подсвечивался синим экраном. Сестра не шелохнулась, спала крепко; лицо ее было почти безмятежным, если не считать легкой складки между бровями. Наверное, мама. Я потянулся, чтобы проверить. Но, подняв экран ближе к глазам, заметил совсем другое имя и странное сообщение.       Намджун: «он написал, вы на месте. все нормально? может, все-таки переночуешь у меня?»       Молниеносный мыслительный поток пронзил мою голову, отчего резко заболели виски, поэтому пришлось себя одернуть. Так, стоп. Имя Намджун не принадлежало одному человеку на свете. Это мог быть кто угодно. Не обязательно тот, о ком я подумал. Но все равно потом спрошу у Юми. Вряд ли, конечно, она бы скрывала, что знает нашего хостеса… Но она же спрашивала о нем у меня! Неужели все-таки это он? Нет, не буду в это лезть, дождусь объяснений Юми.       Но теперь интересно, кто этот «он», который сообщил Намджуну о нашем возвращении в общежитие?       Я резко подскочил и посмотрел в окно. Машина исчезла. Что, вашу мать, вообще здесь происходит?!       Я обернулся посмотреть на Юми, будто на ее мирно спящем лице смогу найти ответы. Лишь небольшой остаток здравого смысла остановил меня от того, чтобы разбудить сестру и немедленно потребовать от нее ответов. Почему-то у меня не было сомнений, что Юми знала, кто ехал в той машине и зачем. Но самое главное, почему она не сказала мне? Видела, насколько меня это пугает, и все равно решила скрыть.       Обида полоснула по груди, резкая, почти физическая. Неужели сестра настолько мне не доверяла? Сама просила честности, но при этом скрывала свои секреты. Вспомнилось, как еще в день нашей встречи она вела себя как-то странно. И позже были моменты. Взгляды, тревожное выражение лица, когда приходили сообщения. Я ведь все это замечал, но просто решил не придавать этому значения. Неужели она ввязалась во что-то?       Я долго смотрел на Юми, как будто чем дольше буду вглядываться, тем яснее станут ответы. Но все, что видел, — это закрытые глаза и ровное дыхание. Она спала так, будто ничего в мире ее не беспокоит.       Я оторвался от ее лица и глубоко вдохнул. Хватит. Не время выяснять отношения среди ночи. Особенно когда сам не до конца понял, что именно происходит.       Сжав зубы, я заставил себя подняться и пойти в ванную. Умылся холодной водой почти до боли и долго смотрел в зеркало. В отражении я видел решимость. Завтра. Завтра я получу ответы. Хватит ходить вокруг да около. Если Юми что-то скрывает, она скажет мне. Должна.       Вернувшись в комнату, я лег рядом, стараясь не разбудить сестру. Но тишина казалась обманчивой, слишком плотной, будто за нами кто-то все еще наблюдает. С тяжелой головой я провалился в тревожный, неглубокий сон.

***

      Раздался сигнал будильника. Утро меня встретило легкой головной болью и остывшей кроватью. Юми ушла. На телефоне высвечивалось оповещение с единственным сообщением, пришедшим пару часов назад.       Юми: «Я ушла пораньше, спасибо, что привез к себе, позвони мне потом, договорились?»       Кажется, она не догадывалась о том, что я узнал. Возможно, это к лучшему. Ладно, на время нужно это отпустить. На смене меня наверняка будет ждать мясорубка от Чонгука. Я уверен, он не упустит возможности прокомментировать мои достижения на вчерашнем банкете.       Второй день подряд небо затягивало тучами, будто вот-вот хлынет дождь, но все никак. Они только нависали сверху тяжелые, неподвижные, серые, как мои мысли, которым не находилось выхода. Воздух стоял напряженный, будто и сам ждал, когда все наконец сорвется.       Плотнее закутавшись в пальто и шарф, я спешил к отелю, стараясь опередить собственные мысли. А там уже окунусь в работу и издевательства Чонгука, времени думать о Юми не будет.       Как только я переоделся и вышел на кухню, шеф, обходящий свои владения, тут же выхватил меня взглядом. Свои места уже заняли несколько поваров дневной смены, а Чонгук молча проверял столы и плиты после ночной работы — взгляд цепкий, сосредоточенный. Но, завидев меня, он кивнул подбородком вперед, чтобы я подошел к нему. Подобное обращение меня уже не трогало, к счастью.       — Мне поручили обучать тебя, — начал он без предисловий.       — В этом нет необходимости.       — Я так не думаю, — отрезал Чонгук. — Но времени нянчиться с тобой у меня нет, поэтому, хоть ты этого и не заслужил, я все же верну тебя в заготовочный цех. Не бесконтрольно, конечно.       — И кто в итоге будет моим надзирателем? — я старался, чтобы голос звучал равнодушно.       — Я же и буду. Такое никому доверить нельзя. Еще отравишь кого. — судя по равнодушному лицу, его вряд ли волновало, отравится кто-то или нет.       — Брать пример с вас не собираюсь.       Его недовольство выдали лишь сузившиеся черные глаза.       — Прекращай. Иначе тебя еще и вежливости придется учить. — он чуть подался вперед, понизив тон почти до шепота. — Или понравилось таскать бумажки в зубах? Тогда без проблем придумаю тебе новое задание. У меня уже есть парочка идей. С удовольствием найду повод воплотить их в жизнь. — последнюю фразу он произнес, явно наслаждаясь моим унижением.       А я еще надеялся, мы оба сделали вид, будто ничего этого не было, забыли об этом. Глупо. Конечно, он припомнил. И, уверен, сделает это еще. Или позаботится, чтобы подобное повторялось, о чем и предупредил сейчас.       Я промолчал. Даже не попытался ответить колкостью. Слишком хорошо знал: именно этого он и добивается. Вырвать реакцию. Сорвать с лица равнодушие. Ткнуть пальцем в каждую трещину. Ровно то же, что пытался сделать я сам по отношению к нему, но пока безуспешно.       Я быстро огляделся, надеясь, что никто не слышал его слов. Правда, Чонгук редко повышал голос: он, как я заметил, любил, когда к нему буквально прислушиваются. Сейчас же говорил почти шепотом, и, признаться, за это ему стоило сказать спасибо. Мне не хотелось, чтобы кто-то это услышал: я и так дал достаточно поводов для сплетен.       — Переживаешь, кто-то узнает? — в тихом голосе скользнула усмешка. — Расслабься. Я не настолько щедрый, чтобы делиться подобными представлениями. Это останется между нами.       Скула дернулась сама собой, а я продолжал смотреть прямо на него, стараясь не выдавать своего раздражения.       Чонгук наслаждался моментом. Тем, что знал: он дергает меня за ниточки. Что мог шепнуть мне гадость в лицо, заставить замереть, оглянуться. Что мог заставить чувствовать неловкость, стыд, раздражение. Он знал, как давить, и делал это с таким спокойствием, будто это игра. Шахматы. И он только что забрал у меня фигуру.       Но я тоже умел играть.       — А вот вам расслабляться не стоит. Вдруг кто-то узнает о перце в блюде Хисон. Или такой занятной реакции на моего отца во время банкета. Кажется, вы не так дружны, как мне показалось сначала.       Я увидел, как на секунду его гнев едва не прорвался сквозь его ледяную маску. И вся язвительная легкость улетучилась из его голоса, сменяясь твердой угрозой:       — Последнее предупреждение, парень: закрой свой рот, если не хочешь вылизывать пол моего кабинета.       С этими словами будто вернулось то его состояние, когда он практически прижал меня к шкафчикам пустующей раздевалки. Тогда мне казалось, он может ударить. Сейчас я считывал в его глазах нечто подобное, но здесь, при свидетелях, мог чувствовать себя увереннее.       — Да ради бога. Только швабру дайте: пол у вас, кажется, давно просится.       Я пожалел о сказанном в ту же секунду. Провоцировать шефа не входило в мои планы. Казалось бы, пора привыкнуть: рядом с ним мой самоконтроль летел к чертям. Но каждый раз я все еще умудрялся удивляться, насколько легко могу ляпнуть лишнее, не подумав.       Чонгук отодвинулся назад, возвращая прежнюю дистанцию. На лицо вернулось знакомое спокойствие с привкусом насмешки.       — Отлично, зайдешь ко мне после смены. А сейчас за мной.       Я молча кивнул. Не потому, что сломался. Потому что знал: в этот раз уступаю. Только для того, чтобы выиграть потом. Это шахматы, а не война. И я не фигура, а игрок. Тем более вряд ли он зайдет так далеко. Неужели думал, я испугаюсь уборки?       Заготовочный цех встретил нас четкой, слаженной работой. Здесь все было выверено до мелочей — как будто каждая секунда на вес золота. Смена только началась, но работа уже кипела. Повара двигались с поразительной скоростью, но без суеты: руки мелькали над разделочными досками, ножи скользили по овощам, а кастрюли звенели, отдаваясь в воздухе металлическим эхом. Кто-то бесшумно перемешивал соус, кто-то фасовал готовые продукты по лоткам, а кто-то ловко резал мясо, не теряя темпа. Они не смотрели по сторонам, не отвлекались — каждый был на своем месте, выполнял свою задачу.       Я невольно замедлил шаг, такой ритм внушал уважение. Несложно было догадаться, какие способы воздействия на них применил шеф, чтобы добиться подобного профессионализма. Да, все работало, но вот каким методом…       Чонгук просмотрел листок с наименованием необходимых заготовок, показал мне пальцем на один из пунктов — соус «Ragù alla Bolognese» — и отошел в сторону, занимая свою любимую позу со сложенными за спиной руками. Так он мог следить не только за мной, но и за всем цехом целиком.       — Так и будете тут стоять?       — Ну, присесть здесь негде. Начни с овощей, посмотрю, как ты шинкуешь.       Я не стал возражать, просто собрал необходимые ингредиенты и начал работу. Нож в руке сразу лег неправильно — с детства держу его по-своему, и это почему-то всегда бесило опытных поваров. Какая разница, как я держу нож, если итог все равно один? Но если учителя с этим смирились, то Чонгук мог бы ткнуть меня в это. Оборачиваться и проверять его реакцию я не стал, только насторожился в ожидании упрека, но его не последовало, и я продолжил уже увереннее.       Я начал нарезать, не торопясь, сосредоточенно, стараясь, чтобы рука не дрожала — она все еще иногда побаливала после растяжения. Через пару минут услышал за спиной шаги. Тихие, уверенные.       — Ты считаешь, это достаточно мелко?       Его голос был ровным, но все равно отозвался во мне раздражением.       — Достаточно для соуса.       — Достаточно, если готовишь дома для своего отца. У меня на кухне — нет.       — А вы всегда такой требовательный, или это персональный подход?       — Это называется «стандарты». Ты когда-нибудь готовил на кого-то? Работал в ресторане?       Я ничего не сказал. Потому что ответ был — нет. И он это знал.       Через пару минут овощи уже были в сковороде, а я чувствовал, как за спиной Чонгук все еще смотрит. Придирчиво и цепко.       Когда овощи стали мягкими, я добавил фарш. Он зашипел, мясо начало менять цвет.       — Поджаривай, а не туши. До корочки, понял? — его голос был уже ближе.       — Я не первый раз готовлю этот соус, — бросил сквозь зубы, но сделал, как сказано.       — Тогда не мешай каждые десять секунд. Дай мясу поджариться.       Он что, следит за каждым моим движением?       Через пару минут в ход пошло красное вино. Я плеснул его в сковороду, и помещение наполнилось насыщенным ароматом.       — Слишком много, — тихий, но строгий голос Чонгука вдруг прозвучал совсем рядом.       Повернув голову, я почти столкнулся с ним лбом. Он стоял слишком близко. Ну конечно. Что-то легко мне работается, да, шеф? В первые пару дней это могло сработать, сейчас — нет. Я без труда проигнорировал его попытку вывести меня из равновесия, нарочно не стал отодвигаться. Он тоже.       Я добавил томаты: сначала пасту, потом пелати. Размял ложкой, перемешал. Все шло правильно. Медленно. Тягуче. Это был соус, не терпящий спешки — на него уходило до трех часов.       Теперь нужно было добавить молоко.       — Стоп, — Чонгук резко остановил меня, отчего рука, держащая мерный стакан, дрогнула.       Из-за него чуть не разлил. Вот же гад, он наверняка специально это сделал.       — Лей медленно и по чуть-чуть.       Ладно, он хотя бы по делу прервал меня. Я действительно хотел вылить молоко целиком и быстро.       — Только не забудь про мускат и лавровый. И соль ближе к концу.       После этого он покинул помещение, наконец оставляя меня в покое.       Теперь самая тяжелая часть — следить за соусом пару часов. Я мог бы обрадоваться, что наконец остался один. Не просто в помещении, а с собой. Но на деле это означало лишь одно: те самые мысли, от которых я так долго бегал, теперь спокойно, почти с удовольствием, занимали мою голову. Я пытался спрятаться в работе, занять руки, чтобы не остаться с тем, что внутри. Но, как назло, даже здесь Чонгук, пусть и не специально, умудрился это испортить. Даже в отсутствии он продолжал давить.       Когда уже эта гребаная вереница тревожности закончится? Как только разберусь с одной проблемой, появляется новая. Две недели в Сеуле, а мне уже нужен отпуск. Никогда бы о таком не подумал человек, которым я был до приезда сюда. Тот Тэхен был трудоголиком. Он мечтал о четком ритме, спокойном, но выматывающем. Чтобы целый день стоять у плиты, а потом приходить домой, ложиться на кровать и чувствовать эту приятную, заслуженную усталость в теле. Чтобы мозг отдыхал, а руки знали свое дело. Но теперь наоборот. Устает не тело — с ума сходит голова. И все это совсем не то, к чему я стремился.       Все время, пока следил за соусом, я до последнего старался блокировать поток сомнений и вопросов. Моя рефлексия не даст абсолютно ничего, поэтому нужно было лишь дождаться конца смены, когда смогу позвонить сестре, и вот тогда дам себе волю. А сейчас бесполезно заниматься этой ерундой.       Оставалось минут десять, я проверил текстуру соуса, вдохнул приятный аромат. И в тот самый момент, когда напряжение вроде бы начало отпускать, издали раздался знакомый, строгий голос:       — Уважаемый су-шеф!       Я обернулся, Чонгук стоял в дальней части цеха и сверлил меня взглядом.       — Передержал, снимай сейчас же.       Как? Уже?       За то время, пока я разбирался с соусом, Чонгук успел подойти ко мне. Он потянулся через мое плечо посмотреть, что получилось. По его лицу можно было понять, что он лишь удостоверился в своих словах. Если быть честным, я не представлял, как вообще можно понять, что соус передержан, кроме как на вкус. Но почему-то был уверен, Чонгук это знал, иначе не сделал бы замечание.       — Как вы могли увидеть это с такого расстояния?       — У меня идеальное зрение. Пробуй.       — Там вино. Я не употребляю алкоголь.       Я ожидал, что Чонгук расценит это как повод позлить его и начнет спорить, но он лишь спокойно кивнул и позвал попробовать соус одного из поваров.       — Твой вердикт? — шеф выжидательно смотрел на парня.       — Хорошо, но слегка передержан.       — Спасибо, возвращайся на место. — он перевел строгий взгляд на меня. — Надеюсь, теперь очевидна причина, по которой я не дал тебе руководить кухней?       На подобный вопрос я тоже не собирался отвечать, потому смысла в этом не было: что бы я ни сказал, ничего не сработает в мою пользу.       Некоторое время он внимательно вглядывался в мое лицо и, очевидно, получив желаемую от меня реакцию, удовлетворенно кивнул.       — На сегодня, думаю, хватит играться с едой. Иди в мой кабинет и будь там до конца смены.       Настроение испортилось до такого, что даже не было желания язвить или стараться парировать ему в ответ. В этом тоже смысла не было. Он все равно добьется чего хочет. Меня уже даже не бесил очередной запрет здесь находиться. Единственная проблема на данный момент — остаться один на один со своей неугомонной головой. Чон Чонгук, сам того не зная, в очередной раз преподнес мне испытание.       Все оставшиеся часы я провел в кабинете, как и было велено. Единственным поводом выйти отсюда был обед, но я и его проигнорировал. Аппетит меня не посетил, а сидеть в столовой, безучастно пялясь в тарелку и развлекая этим людей, — звучало как сомнительное занятие.       Усталость от самого себя сносила куда сильнее любой физической работы. Все силы я тратил на то, чтобы не думать, а если и ловил себя на этом, то перенаправлял внимание на какие-то теплые воспоминания или, наоборот, представления о желаемом будущем. Все, что у меня осталось от прежней жизни, — это старая мечта: дом где-нибудь в Италии, в тихом городке, и работа в местном ресторанчике. Я, можно сказать, так и отдыхал — представляя, как будет выглядеть мой будущий дом. Только мой, который я куплю сам на честно заработанные деньги. В той будущей жизни не будет ни отца, ни брата, ни даже мамы. Ни упреков, ни тяжелых разговоров за ужином. Ни вины, которая сидит на плечах, как вторая кожа. Лишь спокойная жизнь, принадлежащая только мне.       Я не был противником родительских денег. Это действительно здорово, когда тебе могут обеспечить путь в жизнь. Будь мой отец кем-то другим, все было бы иначе. Я бы, возможно, даже благодарил его. Но когда ты знаешь, на чем построено его благополучие, благодарность превращается в нечто липкое. А сейчас мне было даже противно от самого себя, когда вспоминал, на чьи деньги живу. И рассчитывал, это закончится после учебы, когда смогу зарабатывать сам. Очевидно, планы откладывались на неопределенный срок.       До конца смены Чонгук ни разу не объявился. Действительно ли он был так занят или же не хотел находиться со мной в одном помещении, я не знал. Хотя вряд ли речь о втором. Если бы он не выносил моего присутствия, тест на терпение, который я устраивал всю неделю, закончился бы провалом еще в первый день.       Находиться здесь без шефа, а точнее одному, было тяжелее. Тогда я хотя бы мог сместить фокус внимания на него. То есть объяснять свое наглое разглядывание тем, что стараюсь побесить его. Хотя на самом деле я просто пытался развлечь себя хоть чем-нибудь. Смотреть на него было проще, чем вариться в собственных мыслях.       Часы, измученные моим пристальным вниманием, показали восемь вечера. В этот момент на пороге кабинета появился Чонгук. Здесь не было его личных вещей. Помещение не выглядело как личное пространство — скорее, как временно занятая территория. Но стоило ему войти, как атмосфера изменилась. Будто сама комната подстроилась под него, подчинилась. Стало ясно: вошел начальник. Или это его ненормальное влияние? Может, я уже из тех, кто ловил каждый его вздох и считывал настроение по глазам? Такой расклад меня в корне не устраивал. Но если быть честным, он излучал ту самую уверенность хозяина с самого первого дня. Выходит, я это не придумал. Но намерений обнаружить в нем хоть один изъян не оставлял. Его напускное равнодушие доказывало фальшивость всего образа, а значит, я бы мог найти хоть что-то, за что можно зацепиться. И поисков не прекращу. Хотя бы потому, что Чонгук всегда примечал мои недостатки.       — Сходи к персоналу за всем необходимым. И поживее. Я здесь тоже из-за тебя задерживаюсь.       Конечно, времени зря он не терял.       Я молча направился на выход, но Чонгук придержал меня за локоть.       — Возьми только воду и половую тряпку, швабра тебе не понадобится.       — Но…       — Живо, — отрезал он стальным голосом, не терпящим возражений, и отпустил меня.       Я из последних сил сдержался от едкого комментария и пошел взять то, что он сказал. Если этот индюк рассчитывал, я буду мыть полы, ползая по полу, он глубоко ошибался. Интересно посмотреть, как он меня заставит. От своих слов я не отказывался, но на такое мы не договаривались.       Когда я вернулся, господин шеф уже удобно устроился на диване, закинув руки по бокам на спинку.       — Можешь приступать.       — Правда думаете, я сделаю это? — я поставил все на пол и скрестил руки на груди.       — Нет, я думаю вот что: ты зависишь от своего отца. А я лично отчитываюсь перед господином Кимом о твоем обучении. И вот я даю тебе очередной выбор: гордо уйти или делать, что я скажу.       Естественно, это была очередная иллюзия свободы. Очередной трюк с выбором, которого на самом деле не существовало. Мы оба это прекрасно понимали. Но я лишь молча стоял на месте, будто врос в пол, и безуспешно пытался запихнуть свою гордость подальше хотя бы на время, чтобы побыстрее отделаться и уйти отсюда.       В очередной раз выставить себя перед отцом жалким и никчемным? Нет уж, хватит. Больше никаких попыток угодить, заслужить одобрение или доказать, что я чего-то стою в его глазах. Мне надоело играть в эту игру, где правила всегда против меня. Теперь все, что я буду делать — только ради себя. Не ради семьи, не ради статуса, не ради чьих-то ожиданий. Теперь я хотел сам себе доказать, что не сломаюсь. Что смогу пройти через это, даже если унизительно, глупо и мерзко. Хотел доказать, что я не тот беспомощный мальчик, каким он меня всегда считал. Я выдержу, и в этот раз — по-настоящему, для себя.       — Не задерживай ни меня, ни себя, — он закинул ногу на ногу, — В прошлый раз Сокджин прервал нас на самом интересном месте, и даже жаль, что ты так поторопился тогда, поэтому предлагаю продолжить и посмотреть, как ты моешь полы, стоя на коленях.       Как уже поняли мы оба, выбора у меня не было, но был вариант лишить его наслаждения моим унижением. Поэтому я решил действовать, как тогда с договором: натянул максимально непринужденный вид и принялся за дело.       Первые несколько минут тянулись в гробовом, почти удушающем молчании. Оно давило сильнее любых слов, наполняло воздух едва выносимым напряжением. И стоило мне только подумать, что, может, уж лучше бы он продолжал язвить, чем молчать так громко, как вдруг в тишине прозвучал его задумчивый голос.       — Давно начал готовить?       На мгновение я задумался, к чему этот вопрос, но решил сосредоточиться на размеренных движениях уборки. Пусть разговаривает, может, так время пойдет быстрее.       — Где-то с шести лет.       — А учился сколько?       — Пять.       — То есть готовить ты любишь, тебя не заставляют. — прозвучало удрученно.       — Ну да.       Я впервые отвлекся, чтобы посмотреть на него. Чонгук внимательно наблюдал за мной сверху. Как назло, я уже был близок к дивану, и сейчас, стоя на коленях вблизи его ног, чувствовал себя как никогда отвратительно. Думалось мне, именно этого он и добивался. Но это было то, что позволил себе чувствовать я сам. На деле его лицо и поза не выражали ничего. Чонгук просто сидел. Он не хотел продемонстрировать власть или воспользоваться моментом, чтобы усилить мое унизительное положение. Мой мозг додумал это.       — Продолжай, — осек он меня командным тоном и, как только я возобновил уборку, продолжил задумчиво, — Занятное рвение. Столько лет продолжать заниматься делом… безуспешно. И не растерять мотивацию. Это похвально.       На мгновение рука с тряпкой замерла, но я тут же продолжил на зло ему. Очередная провокация. Пусть идет на хер, я не собирался больше реагировать на него. Никогда.       Интересно, на сколько минут у меня хватит силы воли…       — Лучшая школа не гарантирует получения необходимых навыков, — размеренно продолжил он.       — А мытье полов гарантирует?       — Да. Но не навыки, а умение вежливо разговаривать со своим начальством.       В этом я был с ним согласен. Мое поведение выходило за все рамки. Но у меня была причина: он разрушил эти же рамки в первую нашу встречу. И теперь я чувствовал нечто близкое к вседозволенности. Но он также не единожды пресекал профессиональные границы. Мы оба постарались. И хотелось отметить, он начал первым, как бы по-детски это ни звучало. Поэтому пусть первый и заканчивает, а я с удовольствием подхвачу, если он все же решит вернуть адекватное общение «начальник-подчиненный», а не «господин и услужливый слуга».       — Завтра выходишь в ночную смену.       Я резко вскинул голову.       — Ночью загруженность меньше, я могу больше уделять тебе времени. А днем ты здесь все равно бесполезен, только время будешь тратить у меня в кабинете.       — Вы правда будете меня учить? — от такого неожиданного заявления я совсем забыл про уборку и сел уже полностью на ноги, ожидая ответа.       — Я уже начал, разве нет? — Чонгук недовольно вскинул брови. — Или что, по-твоему, мы делали сегодня на кухне?       — Я думал, это мое очередное наказание за провалившийся банкет.       — Это ты мое наказание… — устало произнес он. — И не отвлекайся давай! У меня и помимо работы дела есть.       Оставшееся время мы провели молча. Ни слов, ни взглядов, только общее напряжение. В какой-то момент я уже перестал различать, кто из нас сильнее давит на другого. Когда работа наконец подошла к концу, мы разошлись так же молча. Ни прощания, ни кивка, только звуки шагов, уносящихся в разные стороны.       Я смог облегченно выдохнуть, только когда оказался снаружи. Как будто с груди сняли бетонную плиту. Или, скорее, просто позволили дышать до следующего раунда.       Я поспешил в сторону общежития, не оглядываясь. Все, чего мне хотелось сейчас — просто закрыть за собой дверь, сесть на кровать и, наконец, позвонить Юми. Но когда я, наконец, оказался в своей комнате и достал телефон, пальцы предательски задрожали. Словно тело только сейчас позволило себе расслабиться и напомнить, сколько всего накопилось за день. Или, может, потому что я уже знал, что разговор с Юми не принесет ни облегчения, ни ответов. Только новые вопросы.       Гудки в телефоне тянулись неимоверно долго. Каждый новый, как щелчок по нервам. Казалось, прошла вечность, прежде чем сестра взяла трубку.       — Уже пришел со смены? Как прошел день? У меня, знаешь, не очень, — она усмехнулась, — Голова все еще болит, черт бы ее побрал. Но зато у Ханы появился повод поиграть в доктора…       — Юми, кто был в машине?       В телефоне повисла пауза. Ни шума, ни дыхания — только тишина, ставшая подозрительно тяжелой.       — Что?.. Ты о чем? — голос стал резким, взволнованным.       — За нами вчера ехала машина до и после банкета, ты помнишь?       Опять тишина. В ожидании ответа я начал перебирать ворсинки пледа на кровати.       — Да, — послышалось тихо и напряженно.       — Кто в ней был? Я видел сообщение на твоем телефоне. Ты же знаешь, кто за нами ехал и зачем?       Она медлила. Я почти слышал, как внутри нее идет борьба — сказать правду или попытаться выкрутиться.       — Послушай, Тэхен… — наконец, тяжелый вдох. — Я не могу сказать тебе, кто именно, но да. Я знаю этого человека. Он… он просто следил за нашей безопасностью.       Я все-таки был прав. И то ли от облегчения, то ли от усталости, рухнул на спину. Глаза закрылись, мозг как будто отказывался обрабатывать больше информации, но я не мог остановиться.       — Ладно, идем дальше. Намджун — это наш хостес?       И снова тишина, которая теперь затянулась больше чем на минуту. Я дал сестре время. Даже больше, чем она того заслуживала, но я провел весь день на нервах и не мог больше ждать.       — Юми, ответь, пожалуйста, на вопрос.       — Да, это он.       С закрытыми глазами я сжал веки до боли. Ощущение было такое, будто стою на шаткой доске над пропастью, и каждый новый ответ раскачивает ее сильнее.       — Зачем было врать?       — Тэхен, здесь кое-что происходит, во что я не хочу тебя втягивать…       — Что происходит? — я резко сел. — И здесь — это где?       — Нет, Тэхен, дальше мы не пойдем. Я сказала все, что тебе можно пока знать.       — А все мне знать не обязательно?       Юми промолчала.       — Ты же понимаешь, что я это так не оставлю? Теперь, когда знаю, что ты что-то скрываешь и, судя по всему, опасное? И при чем здесь Намджун? Тебе нужна помощь?       — Нет-нет, Тэхен, — она захихикала.       — Ты что, смеешься? Серьезно? — я надеялся, через голос удалось передать, что не собираюсь разделять ее веселье.       — Намджун последний в списке, кто хотел бы причинить мне боль, поверь. — она все еще улыбалась, я слышал.       — Но он все же в списке.       — Господи! — протянула Юми. — Это просто выражение. Успокойся, пожалуйста. Все под контролем. И да, — она вернула серьезный тон, — Я знаю, что ты рано или поздно разберешься с тем, что происходит, ведь ты очень упрямый. Но давай пока остановимся на этом. Я просто не ожидала, что эта тема поднимется так скоро. Я подумаю, чем еще можно поделиться, и при встрече расскажу. Просто это касается не только меня, прости.       — Ладно… Обещаешь?       — Да, Тэхен, обещаю.       — И мы при встрече поговорим о Намджуне, ясно? — я вернул строгость голосу.       — Хорошо, — она опять засмеялась.       Мы еще немного поговорили. О разных мелочах, о Хане, о том, как сильно она сейчас увлеклась лечением той лошади, что я подарил ей при встрече, и собирается устроить целую больницу в их гостиной. Юми смеялась, рассказывала с теплотой, и мне на какое-то время удалось забыться.       Когда мы попрощались, стало немного легче. И все же при встрече я обязательно попытаюсь вытянуть из нее еще хоть кусочек правды. Я не мог стоять в стороне, когда сестра скрывала что-то важное и, скорей всего, очень серьезное, раз за ее безопасностью кто-то следил.       Я еще какое-то время лежал в кровати, не двигаясь. Упрямое тело категорически отказывалось вставать. Минут через тридцать внутренней борьбы я все же поднялся и поплелся в душ. Горячая вода стекала по спине, смывая усталость и раздражение сегодняшнего дня, которые не хотелось уносить с собой в сон. Постепенно мышцы отпустило, и где-то на фоне расслабления начала накатывать сонливость. Приятная и густая. Я вытерся, переоделся в домашнее и уже собирался лечь спать, когда экран телефона вспыхнул в полумраке комнаты.       Отец: «Ужин. Завтра. Время как обычно. Отпросись с работы и не опаздывай».       Может, оно и к лучшему — завтра я выхожу в ночную смену. Значит, будет день, чтобы хоть немного выдохнуть, прийти в себя и морально подготовиться к этому идиотскому ужину. Собраться с мыслями, натянуть маску и сделать вид, будто в моей жизни все под контролем. Хотя бы попытаться.       Хреново было только одно: потом меня будет ждать ночная смена с Чонгуком. А после таких «теплых» семейных сборищ мне обычно требовался продолжительный отдых подальше от людей. Потому что каждый раз все скатывалось в один и тот же фарс: напряженные взгляды, язвительные замечания, натянутые улыбки. Будет тяжело. Но я постараюсь. Нужно просто пережить завтрашний вечер, и отец отстанет снова на какое-то время.       Я все еще держал телефон в руке, когда мне пришло еще одно сообщение.       Номер неизвестен: «Тебя давно ждали. Но не те, кто встречал».