a mali estremi, estremi rimedi

      Ледяной поток воздуха беспрестанно полосовал мне спину, игнорируя легкую ткань футболки. Правый бок давно затек, а глаза резало от экрана телефона, но я все равно продолжал вновь и вновь обновлять ленту. Бессмысленно и упорно. Ожидая увидеть слово «смерть» рядом с их именами. Но ничего. Будто правда ничего не произошло. Это заставляло меня чувствовать себя сумасшедшим. Как хорошо было бы им оказаться…       Я переходил с одного сайта на другой, открывал десятки ссылок, заглядывал в самые разные разделы, будто надеясь обнаружить среди туманной мешанины рекламы, чужих трагедий и политического мусора хоть какой-то намек, хотя бы малейший след того, что случилось. Наверняка же что-то появится, да? Я пытался представить, какие объяснения они выдумают, какие версии подадут обществу, кого выставят виноватым, насколько далеко зайдут в своем вранье. Они не смогут скрывать это вечно. Что же они скажут? Но правды там не будет, в этом я был убежден.       Я распахнул одно из белых деревянных окон и рухнул на пол в ту же секунду, когда за врачом и Эйи закрылась дверь. Она обещала поговорить со мной после осмотра, но, не сказав ни слова, просто исчезла следом за мужчиной.       Я совсем прослушал, что мне говорил врач. Не пытался и не мог. Слова проходили мимо, будто омывали меня со всех сторон, но ни одно не задерживалось внутри, и оставалось только их общее, неприятное, липкое послевкусие. Я уловил лишь сухую констатацию: меня вырубили еще во время ужина, что-то подмешали в еду или напитки, затем держали в таком состоянии весь перелет и даже пересадку. Мне не нужно было дополнительных подробностей. Я и так чувствовал эту чуждую тяжесть внутри, этот вязкий остаток чего-то не моего, циркулирующий в крови, заставляющий находиться в рассеянном состоянии.       В памяти все еще вспыхивали обрывочные уродливые картинки того вечера, но они уже не оставляли внутри такой боли. И что самое странное, никаких душевных терзаний я сейчас не ощущал. Казалось, нечто, что должно было ломать меня и рвать на части, отмерло еще тогда. Словно я истратил весь запас эмоций там. Теперь же внутри оставалась только пустота: глубокая и неприятно легкая. Я не чувствовал ни боли, ни тоски, ни страха, ни даже банального сожаления. Мне оставили лишь тело, которое сейчас испытывало тошноту, головокружение и раздражение в горле.       Помимо произошедшего, у меня в голове все никак не могла осесть мысль о том, что мой отец был братом Кенхи. В каком-то смысле стало понятно, почему она была так лояльна ко мне и Юми.       Стук в дверь я расслышал не сразу, был слишком погружен в монотонное обновление страниц браузера. Звук повторился уже настойчивее, я никак не отреагировал. И не собирался давать разрешение входить, но дверь все равно нетерпеливо распахнулась. Я лежал вплотную к дивану, так что не мог видеть вошедшего, да и не стремился. Мне вообще не хотелось никого видеть.       Закрываясь, дверь мягко щелкнула, и на короткое мгновение повисла тишина. Затем раздались резкие торопливые шаги. Они отдавались по паркету тяжело и раздражающе громко, пока ковер не поглотил их звук. Я услышал, как за моей спиной что-то звонко поставили на кофейный столик. Следом хлопнули закрывающиеся створки окна, поток холодного воздуха прекратился.       — Хочешь заболеть? — прозвучал недовольный голос Эйи.       Ее шаги приблизились. Казалось, она просто стояла, разглядывая меня сверху. Только спустя несколько секунд я услышал мягкий шорох одежды — она опустилась на пол позади меня, устраиваясь так близко, что меня тронуло легкое движение воздуха. Пальцы девушки осторожно коснулись моей спины, и в тот же миг я дернул плечом, будто обжегся, хотя прикосновение было едва ощутимым. От резкого движения затекший бок откликнулся тягучей болью. Очевидно, я слишком долго оставался в одной и той же позе, хотя и не замечал этого.       Мне были неприятны руки Эйи. Любые прикосновения сейчас казались лишними, навязчивыми и неуместными.       — Я принесла тебе завтрак, — устало сказала она.       — Не хочу есть.       — Но тебе нужно.       — Ничего нового. Мне всегда что-то нужно сделать, всегда кому-то что-то должен. Забавно, что никто при этом не спрашивает, чего хочу я.       Из-за моей спины донесся едва слышимый вздох.       — Чей приказ ты выполняешь сейчас? — продолжил я с таким презрением, что сам удивился, откуда оно во мне взялось. — Приказ твоей хозяйки? Или моей сестры? Или, может быть, у нас появился новый желающий руководить моей жизнью?       — Юми еще не прилетела… — ответила Эйи осторожно.       На автомате меня повело спросить, где она, почему ее нет, что происходит, почему никто не посчитал нужным поставить меня в известность, но стоило имени сестры коснуться моих мыслей, как тошнота, до этого просто колышущаяся где-то внутри, резко подступила к горлу. Даже мысль о ней сейчас вызывала у меня физическое отвращение, как будто само ее присутствие в моей жизни стало чем-то, от чего теперь хотелось отстраниться. Потому я промолчал.       — И ничей приказ я не исполняю, — пробурчала Эйи. В ее голосе чувствовалось искреннее упрямство, которое почему-то раздражало еще сильнее, чем если бы она просто призналась в чьей-то воле. — Ты не ел двое суток. Просто подумала, что тебе сейчас действительно нужно поесть.       Я медленно приподнялся, потому что оставаться в том положении, в котором пролежал так долго, стало уже невыносимо. И сразу почувствовал, как девушка сзади чуть-чуть подалась вперед, будто собиралась помочь, но вовремя остановила себя, и слава богу: я не был уверен, как бы отреагировал на очередную попытку тронуть меня.       Не имея ни желания, ни сил подняться полностью, я просто повернулся так, чтобы облокотиться спиной о диван, и остался сидеть на полу, ощущая, как твердость отнюдь не мягкого ковра постепенно отпечатывается в теле.       Эйи теперь сидела чуть поодаль и наблюдала за мной. Ее брови были сведены в этот жалобный «домик», глаза настороженные, полные тревоги, а пальцы бесконечно теребили мягкие края рукавов ее пушистого белого свитера, будто не зная, куда деть руки. И я вдруг понял, как удивительно легко развалилось все то хрупкое расположение к ней, которое я пытался в себе взращивать.       Она что, делала это специально? Так старалась выглядеть безобидной! Эта мягкость, эта осторожность — разве она не понимала, насколько сейчас это отвратительно?       Сдерживать себя я был точно не в состоянии. Внутри все металось, и я ясно ощущал, как выражение моего лица постепенно искажается в чистом, необузданном презрении. Этого нельзя было скрыть, так что пришлось просто отвернуться.       — У меня болит горло.       — Ты много кричал…       Понятно. Воспоминания у меня были только о них. Себя я не помнил.       — Что… — слова запутались, застряли, потому что произнести его имя оказалось тяжелее, чем ожидалось. — Что с Джихеном?       Я не поднимал взгляда, потому что полагал: вынести ответ, не видя Эйи, будет проще.       — Мертв.       Я кивнул, то ли соглашаясь с тем, что знал изначально, то ли потому, что этот жест был единственным, на что я был физически способен. Но спрашивать дальше стало почему-то легче.       — Он это сделал?       — Если ты имеешь в виду Чонгука, то да, — Эйи вздохнула. — Это был он.       — Как он это сделал?       Мой голос прозвучал слишком ровно и как-то чуждо. Нервозность, которая ощущалась минуту назад, испарилась, оставив после себя странную пустоту. Будто мы говорили не о моем брате.       — Я не знаю. Он увел его с собой сразу после… всего. Мы только в курсе того, что он… что он мертв.       — Понятно. — я медленно втянул воздух, чувствуя, как стягивает горло. — Что сделали с телами?       — Тэхен, может, лучше пока не…       — Куда дели тела, Эйи?       Я с напором посмотрел на нее, но девушка упрямо помотала головой, давая понять, что говорить не станет. Она осторожно поднялась, будто боялась спровоцировать меня резким движением.       — Я хочу уйти.       — Прости, но ты не можешь.       Теперь она избегала моего взгляда.       — Могу, — стойко возразил я.       — Тэхен, извини, но нет, — повторила она, будто на автомате.       Эйи поспешила к двери, пока я не начал ссору. Она ушла, а ощущение удушья осталось.       Однако отрешенная голова не помешала мне обратить внимание на звук закрывающейся двери. Никакого щелчка замка, ни поворота ключа, что могло означать только одно: выход не заперт. По крайней мере, этот. Оставалось понять, куда он вел и сколько у меня будет времени, прежде чем кто-то заметит, что меня нет.       Выждав несколько минут, чтобы убедиться, что никто не стоит за дверью и не возвращается, я осторожно потянул ручку на себя и выглянул наружу. Передо мной тянулся длинный коридор, в котором виднелось еще несколько таких же резных белоснежных дверей. В конце виднелся поворот, и я почти без сомнений решил, что там должна быть лестница. Камер слежения на потолке не обнаружилось.       Я тихо прикрыл дверь обратно и остановился посреди комнаты, пытаясь как-то структурировать собственные мысли. Оставаться здесь и принимать роль подопытной мыши, которую перемещают по клетке чужие руки, я больше не собирался. Внутри накапливалась беззвучная ярость, мне пришлось ухватиться за эту единственную эмоцию, которую смог испытать.       Я подошел к окну, пытаясь определить, на каком этаже находилась моя комната. Делать это сверху казалось неудобным, но в итоге мне удалось определить цифру шесть. Радостной эта новость, мягко говоря, не была. Высота сразу осложняла задачу: я не знал, что это за здание, не представлял ни его планировки, ни количества охраны, как и не имел понятия, насколько хорошо здесь за всем следят. Не знал ровным счетом ничего, а действовать все равно было нужно.       Решив разбираться постепенно по ходу дела, я еще раз оглядел гостиную в поисках хоть какого-то шкафа, где могла бы висеть верхняя одежда. Но ничего подобного здесь не находилось, одни винтажные серванты да тумбочки. Возвратившись в спальню, я наконец заметил аккуратно замаскированную дверь, ведущую в небольшую пустующую гардеробную. И только там на полу одиноко лежал мой чемодан. Я распахнул его, но моего пальто там не было. Только легкая, аккуратно сложенная одежда. От досады я пнул чемодан, рассчитывая хотя бы так выплеснуть раздражение, но в результате только ушиб пальцы. Острая боль тут же заставила меня выдохнуть сквозь зубы. Потрясающе складывалась жизнь, ничего не скажешь!       Но выбирать было уже не из чего. На улице стоял холодный, сырой ноябрь, и, судя по всему, Женеву сейчас ничуть нельзя было назвать гостеприимной в плане погоды. Уйти придется в том, что на мне было: брюки от костюма, которые по-прежнему были на мне с чертового ужина, и обычная белая футболка.       Из чемодана я вытащил черный свитер, натянул его поверх футболки, затем надел пиджак. Честно, не окажись у меня совсем никакой одежды, легко пошел бы голым. Бесящая усталость от чужого контроля выводила меня из себя настолько, что я дошел до пика своих упрямства и безрассудства. Хорошо, что хотя бы паспорт и бумажник оказались на месте, без них я бы точно далеко не ушел, ни голый, ни одетый.       Я захлопнул чемодан ногой. Захватив у кровати туфли — тоже те самые, в которых был обут два дня назад и которые даже близко не подходили к сегодняшней погоде, — я не стал долго раздумывать. Любые другие варианты отсутствовали, а промедление могло стоить мне единственного шанса.       Я несколько секунд стоял у двери, собирая рассыпающуюся в разных направлениях волю в кулак. Но оставаться здесь означало согласиться с ролью заложника. Выдохнув, я все же вышел в коридор, стараясь не задерживаться ни на мгновение. В любой момент могла вернуться Эйи, врач или кто-то еще из людей Кенхи, и тогда мой план развалился бы так же быстро, как и все остальное в моей жизни за последние сутки.       Коридор, казавшийся бесконечным, я прошел быстрым шагом. В конце, как и предполагалось, действительно была лестница. Рядом стояли двери лифта, но я даже не подумал им воспользоваться: слишком рискованно.       Спускаясь, я старался ступать как можно тише, хотя каждый шаг казался чересчур громким. На каждом пролете мне приходилось прислушиваться, останавливаться на долю секунды. Я боялся услышать голоса или любой другой признак того, что сюда кто-то идет. Так, этаж за этажом, я все-таки добрался до первого, но задержался у входных дверей. По ту сторону меня ждало что-то одно: свобода или путь обратно. А может, что-то похуже. Я не желал знать, как отнесется Кенхи к моему исчезновению. Скорее всего, именно она приказала не выпускать меня за пределы этих стен.       Дверь была металлическая, тяжелая, с сенсорной кнопкой, которую нужно было нажать, чтобы выйти. Я протянул руку к панели и почувствовал, как в груди скопился неприятный ком, похожий на смесь страха и отчаянной надежды. Еще досаждало небольшое головокружение. Видимо, мне все еще следовало бы лежать в постели.       Напомнив себе, что медлить было опасно и глупо, я все же вышел.       К счастью, за дверью оказался холл. Достаточно просторный и совершенно не похожий на то, что я ожидал увидеть в месте, где меня удерживали. Здесь царила деловитая, спокойная жизнь: у стойки регистрации администратор негромко беседовал с пожилым мужчиной; чуть в стороне женщина в темном пальто разговаривала по телефону, прикрываясь ладонью, чтобы не отвлекать окружающих; двое молодых людей расположились в мягких креслах, лениво переговариваясь, словно ждали своей очереди на какую-то процедуру или консультацию.       Только по одному взгляду на все стало понятно: это место, где предоставлялись определенные услуги, возможно, дорогостоящие, возможно, конфиденциальные, но разобраться в этом не представлялось возможным без вывесок и обозначений. Одно было очевидно: сюда приходили люди с деньгами, те, кто привык платить за комфорт, приватность и за то, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Внешний вид гостей говорил сам за себя. Эти люди принадлежали к обществу, которое я ненавидел и одновременно до боли понимал.       Никто даже не поднял головы, когда я вошел. Все были заняты собой. Но что меня заставило выругаться себе под нос — камеры наблюдения здесь все же висели. Это заставило меня ускориться. Не давая себе времени на сомнения, я направился к большим стеклянным дверям, ведущим на улицу. С каждой секундой мне казалось, что выйти я не смогу, что меня вот-вот остановят. Просто тяжело было поверить в свою удачу. Да и в то, что все было так просто, тоже. Но, кажется, никто действительно не ожидал, что мне придет в голову уйти. Охраны не было совсем.       И только в тот момент, когда уличный шум и воздух окутали меня, я понял, что прежний Тэхен никогда бы на такое не решился. Он бы терпел, ждал, подчинялся, находил оправдания чужим решениям и собственному бездействию. Но этого Тэхена больше не было.       Поспешно решать, покидать ли город или даже страну, казалось просто необдуманным. Очевидно, любое движение вслепую сейчас может закончиться тем, что меня поймают. Гораздо разумнее было сначала найти место, где можно остаться на пару дней, в котором я бы смог наконец собрать мысли и понять, как поступать дальше. Моего английского было достаточно, чтобы объяснить таксисту, мужчине средних лет, который как раз доедал свой обед прямо в машине, что мне нужно уехать «подальше отсюда». Я пообещал заплатить вдвое больше, чем он бы попросил, если примет оплату в евро. Говорил я сбивчиво, но все же достаточно убедительно, потому что собеседник нахмурился не от недоверия, а скорее от сомнения, будто взвешивал, не посадят ли его за помощь прохожему, с виду явно попавшему в неприятности.       Возможно, решающим фактором стала вовсе не доплата, а то, как я выглядел. Его слишком внимательный взгляд скользнул по моим промерзшим пальцам, прижимающим к себе тонкий пиджак. Он, кажется, даже отвел глаза от неловкого сочувствия.       Я полностью промерз за те несколько минут, что провел на улице. Пронизывающий ветер Женевы хлестал меня по лицу. Пиджак был настолько тонким, что не мог защитить даже символически. Мне приходилось кутаться в него, словно в одеяло, хотя толку было мало.       По пути в никуда я судорожно, почти лихорадочно листал сайты, пытаясь найти хоть какую-нибудь гостиницу подальше от центра и от того здания, в котором меня держали. От этой спешки, от безумной смеси адреналина и страха меня пробирала мелкая дрожь, которая все никак не проходила. Больше всего страдали пальцы: они будто перестали слушаться и едва попадали по нужным буквам.       В итоге мне все-таки удалось найти подходящее место: недорогой отель почти на границе города. И тридцать минут спустя мы остановились возле небольшого строения. Я заплатил наличкой вдвое больше, как и договорились, и по выражению лица мужчины понял, что он так и не перестал переживать, что, возможно, попал в неприятную историю просто потому, что решил мне помочь.       Отель выглядел по-своему уютно. Невысокое здание из белого камня, аккуратная фасадная линия, вычищенная брусчатка и скромная вывеска, которая почти терялась среди оголенных ветвей дерева, склоненного над крышей. Дома вокруг были невысокими, не выше двух этажей; по фасадам кое-где висели маленькие швейцарские флажки. Но лужи, растянувшиеся вдоль дороги, делали место тоскливее.       Едва такси отъехало, оставив меня одного, а я сделал первый шаг, чтобы перейти на противоположную сторону, как за углом раздался резкий звук шин. Через мгновение на дорогу буквально вылетела знакомая черная машина. Не делая попытки замедлиться, она перегородила мне дорогу. Дверь со стороны пассажира распахнулась, из машины вышел Хосок. Привычная улыбка отсутствовала.       — Да вы, блять, издеваетесь…       Я даже не пытался скрыть чувство обреченности. Разочарование накрыло так мощно, что у меня снова начала кружиться голова. Ничто так не добивает, как смерть только-только проросшей надежды. И вот ее просто вышибли ногой.       Хосок не торопился подходить. Он закрыл за собой дверь и, закинув руки в карманы куртки, облокотился спиной о машину.       Первые секунды я инстинктивно ожидал, что меня сейчас схватят, потому тело само отступило на два шага назад. Единственная устойчивая ассоциация с Хосоком, что у меня была, — его удерживающие руки. Но сейчас он не выглядел человеком, который собирался бросаться на меня. И даже не делал попытки приблизиться. Между нами оставалось несколько метров, но это расстояние казалось странно безопасным. Он просто смотрел, и я тоже.       Его ярко-красные волосы нещадно трепал ветер. На фоне серого неба, мокрого асфальта и блеклого камня зданий они выглядели так вызывающе, что волей-неволей притягивали глаз.       Когда стало ясно, что ко мне никто не лезет, мысль о побеге едва не промелькнула снова. Я мог бы попробовать. Но здравый смысл быстро вернул меня на землю: шансов ноль. Он бы поймал меня в двух шагах.       — Я бы предпочел, чтобы ты сел в машину сам.       Я медлил. Идти в ловушку самому не хотелось совсем.       — Без проблем дал бы тебе время собраться с мыслями, — продолжив тем же тоном, он вытянул руку и указал на меня пальцем, — Но, по-моему, тебе немного холодно, так что поторопись.       Шаги вперед давались с таким трудом, будто я шел на казнь. На секунду даже пришла в голову нелепая мысль: потащи меня Хосок силком, было бы легче. Так хоть не пришлось бы делать это самому. Но он лишь открыл заднюю дверь, дожидаясь меня.       — Прости, приятель, — сказал он, когда я подошел ближе.       Я скривился от его слов и наконец забрался внутрь.       Тепло салона не принесло никакого облегчения. Оно лишь давало осознать мой проигрыш. Так что без сомнений я бы выбрал сейчас холод улицы.       Двигатель едва слышно урчал, и только тогда я заметил, что за рулем сидел Юнги. Он не оборачивался, но в зеркале было хорошо видно, что его взгляд, внимательный и оценивающий, намертво приклеен к моему отражению. Все те разы, что нам довелось быть вместе, он никогда не смотрел на меня так, как сейчас. Сейчас он меня видел. От этого неуютного и непривычного момента я неловко отвел глаза.       Хосок уселся впереди, и машина тронулась.       Мы ехали в полной тишине уже несколько минут. И если Юнги сидел совершенно неподвижно, настолько, что можно было бы забыть о его существовании, если бы он не вел машину, то Хосок, кажется, извелся за это время.       — Как ты? — не выдержав, он обернулся ко мне.       Я скептически выгнул бровь.       — Уже не холодно.       — Я не об этом.       — Не твое дело.       — Я понимаю…       — Ни черта ты не понимаешь, — болезненно сорвался мой голос.       — Да нет, друг, понимаю. Мы все понимаем. — он скосил взгляд на Юнги, но тот либо не заметил, либо сделал вид. — Мы все кого-то потеряли.       Я откинул голову назад и устало выдохнул.       — Мое состояние не связано с потерей, — произнес я нехотя, наблюдая, как за окном медленно сменяются однообразные здания.       Я не потерпел бы жалости. Тем более на почве смерти людей, привязанность к которым давно пытался выбить из себя. Хосок понятия не имел, что меня так ломало, но оправдываться я не собирался.       — Тогда с чем?       Я повернулся к нему.       — Все еще не твое дело.       На секунду он опустил глаза, будто что-то взвешивая, а потом вновь посмотрел на меня.       И все же видеть Хосока настолько серьезным было до ужаса странно.       — Не знаю, о чем ты, — произнес он медленно, будто пытался подобрать каждое слово, — Но если тебе хоть немного станет легче, то судьба твоей семьи была предрешена очень давно. Чонгук в любом случае сделал бы это. Никто бы не смог его переубедить. Он слишком много лет ждал…       — Кому, блять, вообще станет от таких слов легче? — резко перебил Юнги. — Идиот…       — Сам идиот! — Хосок тоже перешел на итальянский и, распрямившись, теперь сверлил взглядом Юнги, полностью забыв обо мне. — А что еще тут можно сказать?       — Наверное, «извини, что помог отправить на тот свет всю твою семью»? Что, кстати, тоже никому не всралось. Так что лучше бы ты сейчас заткнулся.       — Сходи на хуй, — Хосок поморщился. — Я, вообще-то, помочь пытаюсь.       — Чем, блять?       — Словом. — Хосок пожал плечами. — И мы не всю семью убили.       — Меняет нахуй все! «Мы оторвали тебе ногу, но не беспокойся, есть же вторая». Пиздец…       — Кстати о второй ноге… — я вмешался, сам не понимая, откуда взялась эта хриплая усмешка. — Почему Юми жива? И я тоже?       Хосок сразу перестал спорить с Юнги и медленно повернулся ко мне.       — А зачем вы Чонгуку?       — А зачем ему Джихен и Эри? — мое раздражение стремительно росло. — Минсо понятно…       — Чонгук, — Хосок медленно втянул воздух, очевидно собираясь сказать что-то неприятное, — Да и Кенхи тоже… Они сошлись на том, что твой брат и твоя мать могли бы помешать в будущем, останься они в живых. Юми дала добро.       — На что? На их убийство?!       Хосок медленно моргнул. Это было «да».       Тонкие ниточки моей связи с сестрой окончательно оборвались. И это была ее вина. Полностью ее.       — То есть на этом все? Вы закончили?..       Хосок непонимающе покачал головой.       — Вы не убьете меня?       В салоне прокатился смех Хосока, за которым можно было услышать тихий смешок Юнги.       — Мы рвали жопу за твою безопасность, а теперь убить должны? Нам нужен был только Ким Минсо.       В голове пронеслись слова Чонгука: «Могу много чего припомнить, когда сделка будет прекращена и я перестану быть твоей гарантией безопасности». Может, эти двое и не сделают мне ничего, но вот Чонгук…       — Давно это планировалось?       Внутри собственного тела становилось тесно и жарко. Я резко сдернул с себя пиджак. Из кожи тоже хотелось вылезти, но от самого себя не сбежишь.       — А ты действительно умеешь держаться…       Хосок хмыкнул.       — Чонгук сказал, ты будешь чересчур рациональным, а я вот ждал какое-нибудь истеричное выступление. Хотя, конечно, я вообще не ожидал, что ты будешь говорить с нами.       Его имя снова резануло по ушам. Какое вообще он имел право делать ставки на мою реакцию? И еще больше бесило, что он оказался прав.       — Я же сказал, мое состояние не связано с тем, что их больше нет.       — То есть тебе плевать? — Хосок изогнул бровь с искренним недоумением.       Мне захотелось удариться головой об окно. Он действительно считал, что все, что я сейчас чувствовал, крутится вокруг скорби?       — Шесть лет, — ответил Юнги на мой вопрос, кажется, только чтобы заткнуть Хосока.       Сколько?!       — Это если в общем, — поспешил пояснить Хосок, увидев, как мое лицо перекосило от шока.       Но, как ни странно, я был рад тому, что тема сменилась. Пусть лучше это, чем они полезут дальше в мою голову, пытаясь угадать, что у меня там творится. Объясняться за отсутствие эмоций — последнее, что я собирался делать.       Хосок задумчиво провел пальцами по алым прядям, будто пытаясь разгрести мысли.       — А так… — вздохнул он, — Около восьми месяцев. Но тяжело было что-то «планировать». — он показал кавычки. — Все точно решилось всего за неделю. Изначально Чонгук хотел достать компромат на Минсо. Мы пытались делать это максимально тихо. Но люди Кенхи, — Хосок поморщился, — По договоренности с Минсо следили за его, так скажем, безопасностью. В качестве подстраховки. Так вот… они запалили нас. Но Кенхи никому ничего не сказала. Наоборот, предложила нам сделку. Она бы помогла уложить этого мудака, — Хосок поджал губы, явно стараясь не сказать чего-то грубее, — А мы взамен должны были охранять тебя.       — Зачем?..       Хосок заметно медлил. Он бросил быстрый взгляд на Юнги, словно проверяя, стоит ли говорить вообще, и только потом, втянув воздух, выдавил:       — Слушай, нас в известность так-то не поставили…       — Да оно нам, нахуй, и не надо, — вставил Юнги, не отрывая взгляда от дороги. — Сделка, значит, сделка. Но, очевидно, твоя сестричка обо всем договорилась. Да и, как ты теперь знаешь, Кенхи тебе родня.       — А каким образом с этим всем связана моя сестра?       — Так она с одной из псин Кенхи ошивается ведь. — Хосок тоже стянул куртку. — Конечно, девчушка сразу узнала о нас. — он помотал пальцем между ним и Юнги. — И мало того что обещала держать все в тайне, так еще и согласилась помочь. Она все-таки была поближе к Минсо, могла прикрыть нас, чтобы нарыть хоть что-то. Отчаянная она, конечно… Так опустить своего папаню — это ж как надо насолить!       — Это все еще не объясняет, зачем мне вообще нужно было обеспечивать безопасность.       Я переводил взгляд с одного на другого в ожидании выудить хоть крупицу внятности из их физиономий.       — Разборка с «Олеандром», — Хосок поморщился, словно слово было чем-то неприятным. — Там все очень запутано. Но не обольщайся, ты не какой-то там особенный. Они заноза в заднице у всех нас, не только у тебя.       — Что такое, блять, «Олеандр»? — рявкнул я. — Может кто-нибудь объяснить нормально?!       — Воу-воу, а вот и огонек, — усмехнувшись, Хосок вскинул ладони. — Потише, dangerous man. Это, скажем так, организация по типу той, что у Кенхи. Ее конкуренты. У них с Кенхи давняя возня, мы в нее не влезаем. А вот что до нас…       — Тебя не касается, — холодно закончил за него Юнги.       — Почему ты практически всегда говоришь на итальянском?       — Удобнее.       — Почему? У тебя довольно неплохой корейский.       В ответ Юнги только прошелся по мне колючим взглядом в зеркале заднего вида, намекая, что и это меня не касается.       Виски снова начало ломить. Я прикрыл глаза и помассировал их, пытаясь хоть немного собрать себя. Слишком много информации. Слишком много всего, что нужно было бы разобрать позже. Просто было непривычно наконец получать ответы. И очень странно. Я уже давно перестал этого ждать.       — Так что там с компроматом на Минсо? — спросил я, заставляя вернуться к прежней теме, иначе каша в голове расползалась бы дальше.       — Ничего, — Хосок развел руками. — Но надеялись до последнего. Изначально Чонгук хотел слить что-нибудь в сеть про него, чтобы опозорить перед смертью, но пришлось сразу переходить к последнему этапу.       — Хуйней только страдали столько месяцев, — пробурчал Юнги себе под нос, притормаживая на светофоре. — Говорил же с самого начала: нужно было сразу ствол к его яйцам приставить.       — Ты мне на кой хер это чешешь? — возмутился Хосок. — Это решение Чонгука.       Он протянул руку и опустил козырек кепки Юнги прямо на глаза, полностью перекрыв ему обзор. Юнги мгновенно скинул чужие руки, а потом локтем пихнул Хосока в бок, отчего тот вдруг тихо рассмеялся. Юнги на это демонстративно закатил глаза и, когда загорелся зеленый, тронулся с места.       Еще некоторое время назад я заметил, что ехали мы с подозрительно низкой скоростью, настолько медленно, что нам пару раз посигналили. Но Юнги никак на это не реагировал. Так же, как и в следующий раз, когда сзади раздался очередной раздраженный сигнал и нас обогнал другой автомобиль. Водитель, поравнявшись с нами, опустил стекло и начал отчаянно орать что-то на французском и активно махать руками.       Юнги лениво нажал кнопку, чуть приспуская окно. Я уже подумал, что он собирается вступить в спор, но он даже не повернул головы. Просто высунул руку наружу и, не глядя, показал тому водителю средний палец. Через пару секунд стекло поднялось обратно.       — Я так понимаю, ускориться ты не хочешь? — весело отозвался Хосок.       — Какой ты догадливый.       — А куда мы едем?       — Туда же, откуда приехали, — заверил меня Юнги.       — Почему вы здесь, раз добились чего хотели?       — Новая сделка, — ответил Хосок, — «Олеандр» желает видеть в гробу и нас, и Кенхи. Так что мы думаем думы, как упаковать в землю их. В Женеве у нас пока передышка для этого.       — Так, а я здесь при чем? Отпустите меня!       — А ты уже тоже влип, как и твоя сестренка. Вы родственнички Кенхи, а значит, под ударом. Тебя держат только чтобы сохранить тебе жизнь. Расслабься и кайфуй. И без фокусов сегодняшних, лады? Ты только усложняешь нам работу.       — Вы по-прежнему должны следить за мной?!       — Так точно. Нас слишком мало, чтобы самим прятаться от них, приходится выполнять приказы хозяюшки, чтобы она обеспечила нам защиту.       — По-моему, глупо доверять мою жизнь неизвестным людям.       — Если мы облажаемся, она либо сама нас убьет, либо, что более вероятно, скормит «Олеандру». А ее людишки не мотивированы. Ну сдохнешь ты, и сдохнешь. А убить их Кенхи может и по другому поводу.       Оставшуюся часть этой медлительной поездки мы провели в тишине. Машина лениво двигалась по городу, и Юнги совершенно не собирался менять темп. И какова бы ни была его причина, я был ему благодарен. На фоне всего сегодняшнего хаоса эта неторопливость давала мне время отдохнуть. Так что с удовольствием катался бы так еще час, два или даже весь день, потому что мне казалось, вся нерасторопность и спокойствие закончатся, как только мы вернемся. Поэтому пытался насладиться этим сейчас. И когда мы уже мы были на месте, моя пульсирующая головная боль прошла.       Заходили мы через тот же вход, откуда я и покидал здание. В вестибюле по-прежнему были гости, но уже другие, все были заняты своими делами, не обращая на нас никакого внимания.       Юнги покинул нас, едва мы зашли, после чего Хосок любезно настоял проводить меня, как он смешливо выразился, «до моих покоев». Но в этот раз мы поднимались по лифту. Но что было интересно, подняться на мой шестой этаж можно было только благодаря какой-то карте, которую Хосок приложил напротив цифры шесть, и лишь тогда лифт тронулся. После он высадил меня на моем этаже и отдал карту.       В комнате меня ждала Юми. Она поднялась с дивана сразу же, как только я вошел. Первые несколько мгновений мы провели в полной тишине, просто глядя друг на друга, будто впервые.       Отходить от двери я не спешил. В голове крутились десятки обвинений, но вытащить наружу хотя бы одно из них казалось невозможным. К тому же эта не до конца ушедшая рассеянность тормозила меня. Так что я молча приоткрыл дверь и отступил в сторону, надеясь, что Юми все поймет. Но, к сожалению, она просто продолжала смотреть на меня, явно не собираясь уходить.       — Уйди.       — Не могу. Нам нужно поговорить.       — Пошла вон!       Крик вырвался резко, отчего Юми заметно вздрогнула. Конечно, она и подумать не могла, что я способен говорить с ней так.       — Я никуда не уйду, пока мы не поговорим, — повторила она.       — Хорошо. Тогда уйду я.       Я сделал шаг к двери, но она оказалась быстрее. Юми рванулась вперед и схватила меня за рукав, потянув назад. Я тут же резко отбросил ее руки, отступая в сторону.       — Не трогай меня!       В ее глазах мелькнула смесь растерянности и страха. Но все же она осторожно потянулась снова, явно намереваясь взять меня за руку, будто это могло что-то исправить.       — Еще раз тронешь, и я не посмотрю на то, что ты девушка.       — Серьезно? Ударишь меня?       Отвечать я не стал. Просто обошел ее, проходя глубже в комнату, чувствуя, как внутри все сжимается от злости и усталости.       — Хочешь поговорить? Хорошо…       Я медленно прошел до противоположного конца гостиной и только там обернулся к ней, намеренно увеличивая расстояние между нами, потому что находиться рядом было тяжело.       Я смотрел на Юми словно из другой реальности, едва узнавая ее. А может, я и не знал ее вовсе.       — Давай обсудим, как ты все это время считала меня пустым местом. Врала неизвестно зачем. Говорила, что хочешь защитить, при этом нисколько мне не доверяя. Она попыталась возразить.       — Не настолько, чтобы рассказать мне о том, что происходит на самом деле. Я твой младший брат! — голос снова сорвался на крик. — А не твой ребенок! Мне бы хватило ума не лезть туда, куда не нужно, если бы ты сказала все сама, объяснила. Но нет. Я же, по-твоему, совсем без мозгов…       Юми молчала.       Я отвернулся, подошел к окну. Уперевшись ладонями в холодный подоконник, обвел взглядом незнакомую улицу внизу.       — Ни во что меня не ставила… — продолжил я уже тише, — Рассказать о том, что собираешься убить наших родителей, ты не хотела?       — Я должна была спросить: «Тэхен, я тут хочу похоронить нашу семью. Что ты думаешь по этому поводу?» Так, что ли? — зло отозвалась она.       — Ты, блять, вообще себя слышишь?! — я метнулся к ней. — И это был твой план? Отомстить смертью? Ты больная?       Я схватил ее за плечи, чувствуя, как пальцы впиваются в кожу через тонкую ткань футболки.       — Зачем ты позволила убить маму?!       — Ты еще спрашиваешь? — потрясенно выдохнула Юми. — Мы столько лет терпели и ждали, когда она защитит нас, меня. А она просто предпочитала смотреть и пережидать, как будто ничего не происходит. Про Джихена тебе вообще нужно что-то объяснять? Он же издевался…       — Словами, Юми! Это были просто гребаные слова, а ты убила его за это.       — Лично я никого не убивала, — она поджала губы.       — Ты несешь ответственность не меньше того, кто пролил кровь!       — Ты обещал! — ее губы дрогнули и скривились. — Ты обещал поддержать меня…       — Не в убийстве, идиотка! Минсо заслужил расплаты, но не кровью.       Юми вырвалась из моих рук и отступила на несколько шагов. Лицо ее словно окаменело, наполнившись холодной надменностью и демонстративным презрением.       — Теперь я жалею о том, что рассказала, — произнесла она надломлено, отвернувшись от меня. — Жалею, что поделилась с тобой своим позором. Ты только что обесценил все, через что я прошла. Я действительно идиотка, потому что думала, что ты меня понял. Но ты никогда не поймешь…       — Это ты никогда не поймешь! Не поймешь, через что ты заставила меня пройти, заставила смотреть!       Я сделал шаг к ней, но тут же остановился, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Все было бы проще, приди ты ко мне и просто скажи: «Они мертвы». Тогда мне пришлось бы смириться с тем, что уже произошло. Но ты захотела, чтобы я был там. Я, блять, думал, что сдохну там вместе с ними! Ты вообще понимаешь, что происходило у меня внутри в тот момент? Когда меня держали, не давая уйти, не давая отвернуться.       Я замолчал, потому что дальше слова давались слишком тяжело. Горло сжалось, пришлось собрать остатки сил, чтобы все-таки произнести то, что до этого даже мысленно избегал.       — Я думал, что ты позволишь убить и меня тоже.       Юми повернулась ко мне.       — За это я прошу прощения, — заявила она твердо. — За остальное… нет. Я не жалею ни о чем.       Я грустно усмехнулся и кивнул. Больше самому себе, чем ей.       — Рад за тебя.       Юми устало потерла лицо, затем заправила пряди волос, уже отросших до плеч, за уши. После чего оценивающе осмотрела меня, будто пыталась принять какое-то окончательное решение. Ни сочувствия, ни сомнений во взгляде не было, только непреклонность. Не сказав больше ни слова, она развернулась и направилась к выходу.       — Мы не договорили.       — А по-моему, уже все сказано, — не оборачиваясь, процедила она и взялась за ручку двери.       Я быстро преодолел расстояние в несколько шагов и захлопнул дверь перед самым ее носом, тем самым не давая ей уйти. Звук получился резким, на секунду мы оба замерли.       — Ты же сама хотела поговорить. Уже нет? Потому что теперь хочу я.       Юми раздраженно выдохнула и откинулась спиной на закрытую дверь, потому что ей просто некуда было больше отступать.       — Чего ты хочешь?       — А ты куда-то спешишь?       — Мы собирались обсудить происходящее, мне нужно быть там.       — Кто это «мы»? — я прищурился.       — Кенхи и Чонгук.       — И ты опять не считаешь нужным позвать меня?!       — Да, — ответила она без колебаний. — Потому что ты там не нужен. Очевидно.       Я коротко усмехнулся, чувствуя, как это слово окончательно встает между нами чем-то тяжелым и непробиваемым.       — Очевидно, — прошептал я.       — Что ты хотел обсудить? — Юми скрестила руки на груди, принимая привычную оборонительную позу.       — Давно ты знаешь, что Кенхи — наша тетя?       — С детства.       — Джихен?..       — Все это знали, — безжалостно заявила она, не отводя взгляда.       На мгновение в голове вспыхнула целая россыпь слов, резких и злых, но ни одно из них не показалось мне достойным того, чтобы быть произнесенным. Какой бы в этом был смысл? Правда уже давно стала для меня чем-то посторонним и запоздалым.       Я почувствовал странное опустошение. Теперь оставалось лишь наблюдать со стороны. Потому что уже было неважно, что именно Юми сделает дальше, я просто ждал, насколько глубоко она готова зайти и сколько еще мое доверие будет расходным материалом, прежде чем исчезнет окончательно.       — Я иду с тобой.       — Нет, не идешь.       — Иду.       Юми на это покачала головой. Разговор для нее был окончен еще до того, как начался, потому что она не воспринимала меня всерьез. Она оттолкнулась спиной от двери и повернулась, намереваясь выйти, будто моего решения просто не существовало. Я же вышел следом, не отставая ни на шаг.       Коридор мы преодолели в молчании. Но когда двери лифта распахнулись, Юми резко повернулась и встала поперек проема, преграждая мне дорогу, и в этот момент меня окончательно накрыла волна раздражения от ее упрямства, от этого вечного «я знаю лучше», которым она прикрывалась всю жизнь. Я сделал шаг вперед, медленно нависая над ней, вынуждая отступить внутрь, но вместо этого она вытянула руки по обе стороны, упираясь ладонями в косяки и не давая мне войти вместе с ней.       Я сжал ее запястья, насильно опуская их вниз.       — Ты делаешь мне больно!       — Потому что ты сделала больно мне.       Несколько секунд она сопротивлялась, глядя на меня с тем же упрямством, но в конце концов поддалась, отступая вглубь лифта и позволяя мне войти.       — У тебя крыша поехала, — процедила Юми, резко нажимая кнопку второго этажа.       — И чья же это вина? — я лениво облокотился плечом о зеркальную стену лифта, наблюдая за ее отражением с неприкрытым удовольствием.       Впервые именно она выглядела загнанной и раздраженной, и мне даже не пришлось прилагать усилий, чтобы поставить ее в неудобное положение, достаточно было просто быть рядом и не отступать, ломая привычный для нее сценарий.       Выйдя на нужном этаже, мы оказались в настоящем лабиринте коридоров, но Юми двигалась уверенно. Мы свернули несколько раз, затем спустились на этаж ниже по лестнице, так и не встретив ни одного охранника, и только тогда вошли в просторную гостиную с непривычно низким потолком, из-за чего помещение казалось давящим.       На нескольких небольших диванах и креслах, расставленных по периметру комнаты, уже сидели все. Кенхи расположилась отдельно, рядом с ней находились Намджун и Эйи. Они негромко что-то обсуждали, склонившись друг к другу. По другую сторону комнаты сидели Юнги, Хосок, Сокджин и Чимин.       Лишь мгновение спустя мой взгляд зацепился за кресло, стоящее в самом дальнем углу, будто намеренно отодвинутое от всех остальных. В нем сидел Чонгук. Он не участвовал в разговоре со своей командой, просто отрешенно смотрел в окно, словно все, что происходило в этой комнате, его не касалось. Только когда мы вошли, он медленно повернул голову в нашу сторону.       Увидеть его впервые после всего случившегося оказалось невыносимо. До этого момента я даже не позволял себе задуматься о том, какого это будет — смотреть на него. Теперь понял: отвратительно. Конечно, он уже был в чистой одежде, собранный и внешне спокойный, но в моих глазах по-прежнему оставался полностью в крови. Мне резко стало жарко. Я стянул с себя свитер, оставаясь в одной футболке, тем самым пытаясь справиться с ощущением удушья.       Голоса в комнате затихли, внимание всех присутствующих тут же сместилось в нашу сторону. Юми, не задерживаясь, прошла к единственному пустующему креслу возле Намджуна и села, но на нее никто не обратил внимания. Все взгляды оказались прикованы ко мне, все еще стоящему у дверей с несчастной кофтой в руках, которую я поспешил повязать вокруг пояса. Очевидно, моего появления здесь никто не ждал.       Я снова обвел взглядом комнату, и только после этого заметил несколько небольших тумбочек, расставленных вдоль стены. Подойдя к одной из них, я бесцеремонно переложил с нее декоративный хлам на соседние поверхности, после чего перетащил к свободному месту между диванами. Не испытывая ни малейших сомнений, я сел на нее, выпрямился и выжидательно уставился на собравшихся, чьи лица заметно вытянулись, будто они не до конца верили в происходящее.       Губы Кенхи медленно растянулись в улыбке, в которой можно было разобрать интерес, Хосок издал едва слышный смешок, явно оценивший сцену, а очки Сокджина опасно съехали к кончику носа.       Тишина затягивалась, но никто не решался ни проигнорировать мое появление, ни начать обсуждение чего-либо в моем присутствии. В итоге именно мне пришлось разорвать это молчание и обозначить очевидное.       — Всем вам теперь придется считаться со мной.       — Сколько напыщенной уверенности, — первым отреагировал Сокджин, — Вам так нравится смешить людей, господин Ким?       Да, вероятно, со стороны я действительно выглядел смешно и, более того, уязвимо среди всех этих людей, каждый из которых обладал теми или иными навыками, о которых я даже не хотел задумываться. Я это прекрасно понимал и все равно не собирался отступать, потому что именно сейчас отступление означало бы окончательное согласие быть пустым местом.       Мой взгляд невольно зацепился за неприкрытую кобуру Намджуна, и в этот момент решение родилось само собой. Я стремительно преодолел расстояние между нами и, воспользовавшись его секундным замешательством, выхватил один из пистолетов, ощущая в ладони непривычный вес металла. Развернувшись, я направил оружие в сторону Сокджина и, стараясь держать голос ровным, спросил:       — По-прежнему смешно?       — Во дает… — пробормотал Чимин себе под нос, но его услышали все.       — Не смешно, — спокойно ответил Сокджин, перекинув одну ногу на другую. Взволнованным он не выглядел вовсе. — Теперь просто глупо.       — Глупости стоит бояться. — я крепче сжал рукоять. — Я ведь по глупости могу выстрелить.       — Для начала предохранитель сними, — послышался спокойный голос Намджуна за спиной.       Я чувствовал, как дрожит рука и знал, что они это тоже видят, но отступать было уже поздно.       — Он снят, — ответил я Намджуну.       Юнги медленно выпрямился в кресле, Хосок перестал улыбаться, а Чимин напрягся, словно собирался сорваться с места в любой момент. Никто не делал резких движений. Меня начали воспринимать всерьез, пусть и не так, как мне бы хотелось.       — Ты этого не сделаешь, — заявил Сокджин. В его взгляде больше не было снисхождения. — И ты это знаешь.       — Я знаю только то, что меня все это время использовали. И ни у кого даже не возникло мысли спросить, хочу ли я быть частью всей этой вашей херни.       Я перевел взгляд по очереди на каждого из них, задержавшись на Юми. А затем на Чонгуке, который по-прежнему сидел в своем углу и молчал, наблюдая за мной.       — Но раз уж я все равно оказался здесь, то либо со мной считаются, либо я начинаю мешать. Я умею быть очень неудобным, если захочу.       Кенхи поднялась.       — Опусти оружие, Тэхен. Мы тебя услышали.       Я медлил, ощущая, как пульс гулко отдается в висках, а потом все же опустил пистолет и вернул его Намджуну, после чего поспешил вернуться на место. Больше из-за того, что мне пока неприятно было находиться возле этой женщины. До сих пор я не мог смириться с фактом нашего родства. Мне нужно было время.       — Я не уйду.       Она кивнула.       В этот момент Чонгук наконец вмешался.       — Ты бесполезен.       Меня накрыло отвращение от его голоса. Будто я снова оказался слишком близко к чему-то грязному. Я должен был бы чувствовать это ко всем присутствующим, к каждому из них, но именно он вызывал во мне особую, концентрированную ненависть.       — Абсолютно согласен, — тут же подхватил Сокджин, поправляя очки. — Вы здесь вообще для чего? Погреть уши? — он сузил глаза, недвусмысленно намекая на то, на чем он меня уже ловил на работе. — От вас пользы никакой. Сидите у себя в комнате и не вмешивайтесь.       — Происходящее касается меня. И уже даже не косвенно, а напрямую. Я имею полное право находиться здесь.       — Ты даже не понимаешь, о чем идет речь, — Юми выгнула бровь, все еще раздраженная нашей недавней ссорой.       — За этим я и пришел. Весь во внимании.       — У нас нет времени на рассказы на ночь, — парировал Сокджин, явно теряя терпение.       — Да ладно, — вмешался Чимин, не обращая внимания на недовольный взгляд в свою сторону. — В общих чертах-то объяснить можно.       Кенхи кивнула, позволяя продолжать.       — «Олеандр», — начал Чимин, сцепив пальцы в замок и откинувшись на спинку дивана. — Это, если можно так выразиться, структура, во главе которой стоят не самые приятные люди. И очень терпеливые. А еще у них отличная память, — Чимин неловко усмехнулся. — Если нагадить им под дверь, они надолго это запомнят. — он повел рукой на сидящих рядом парней. — Несколько лет назад мы были среди них. Некоторые из нас с самого рождения.       Это объясняло многое, в особенности их навыки.       Полное осознание моего нахождения в кругу исключительных убийц, очень неприятно прошлось по моему телу, заставляя съежиться изнутри. Но мне пришлось взять себя в руки. Сейчас нельзя было показывать слабость. Да я и чувствовать ее не мог себе позволить.       — Мы сбежали, что, конечно, делать запрещено, от таких людей не уходят. Из такого вообще живым выйти не позволено. И они давно ищут способ убрать нас и Кенхи. А ты, — Чимин посмотрел прямо на меня, — Для них идеальная точка давления.       — Потому что я слабый?       — Потому что ты живой и не умеешь за себя постоять. Ты самая уязвимая фигура. — он пожал плечами, словно извиняясь за прямоту.       — И что, — я посмотрел на Кенхи, — Они думают, моя смерть будет иметь большой вес?       — Можешь в этом не сомневаться, — серьезно ответила женщина.       Неужели она настолько пеклась о моем благополучии? И все только из-за того, что я ее племянник?       — А Юми?.. — я краем глаза глянул на нее, но та даже не смотрела в мою сторону.       — За ней ведется слежка в том числе. Но она натренирована и давно в курсе всего, а ты нет.       — А от вас им что надо? — я повернулся в противоположную сторону.       — «Что, что?» — Хосок передразнил меня и закатил глаза. — Трупики наши. Им нужны трупы каждого из здесь присутствующих.       Если так подумать, ничего шокирующего я не узнал. И по-прежнему считал, что знай я все с самого начала, было бы проще. И мне, и им.       — Надо было сразу мне все это рассказать.       — Ну да, — на лицо Хосока вернулась знакомая издевательская ухмылка, — Тогда бы ты убежал гораздо раньше, чем сегодня.       По комнате прокатились легкие смешки. Чимин фыркнул громче всех, прикрыв рот ладонью. Только Чонгук не улыбался.       — Но хочу заметить: наблюдать за тобой было забавно. Юнги хотел тормознуть тебя еще на лестнице, но мне захотелось понаблюдать дальше. Готов поспорить, ты напугал беднягу таксиста своим видом. В целом неплохо сработано. Твое упрямство хорошо на тебя работает.       — Спасибо за анализ, — сухо отозвался я.       — Всегда пожалуйста, — кивнул Хосок.       Смех в комнате стал громче, напряжение действительно отступило, даже моя злость слегка притупилась, хотя признаваться в этом вслух я бы не стал ни за что.       — И все же ты балласт, — подытожил Хосок, возвращая серьезность разговору. — Тяжело работать, отвлекаясь на тебя. Если хочешь участвовать, придется приложить усилия.       — То есть?       — То есть тебе нужно уметь хотя бы половину того, что умеем мы все.       — Я бы мог тебя натренировать, — неожиданно предложил Намджун, обращаясь напрямую ко мне.       — Ты слишком домашний, — тут же возразил Юнги. — Здесь нужен кто-то из нас. Тот, кто вырос в экстремальных условиях.       — Ну вот сам и займись этим, — хищно улыбнулась Кенхи.       — Да делать мне больше нечего, — прыснул он в ответ и, показательно закрыв глаза, откинул голову на спинку кресла.       — Хорошо, за это возьмется кто-то из нас, — кивнул Сокджин и перевел свой цепкий взгляд на меня. — Но сразу проясним: возиться с вами, господин Ким, или выслушивать жалобы никто не будет. Если зовут на тренировку, вы идете. Выполнять нужно все, что говорят, без обсуждений. — он сделал паузу и чуть склонил голову набок. — Надеюсь, это вас не затруднит?       Отсутствие терпимости и доверия между всеми нами было очевидно, и на это потребуется время. Вопрос заключался лишь в том, захочет ли хоть кто-то из нас сделать шаг навстречу.       — Я сделаю все, что от меня требуется.       — Посмотрим. — Сокджин повернулся к Кенхи. — Этот вопрос можно считать закрытым?       — Да. — Женщина задумчиво погладила подлокотник дивана, пристально вглядываясь в Сокджина. — Но кто же все-таки будет заниматься с Тэхеном?       — Мы посовещаемся после. А что, это имеет значение?       Кенхи отрицательно покачала головой.       — Тогда приступим к тому, из-за чего мы собрались.       Моя сестра оказалась права: я действительно был здесь лишним. В течение следующего часа мне не пришлось вмешиваться в разговор ни разу, потому что во мне попросту не было никакой необходимости, оставалось только молча слушать.       Из общих рассуждений постепенно складывалась картина, и она была далека от уверенной. Насколько я смог понять, никто из присутствующих на самом деле не знал, как именно следует действовать дальше. Все сводилось к осторожным предположениям: сколько времени у нас еще есть на передышку в Женеве, насколько оправдано это затишье и как высок риск того, что нас застанут здесь врасплох, прежде чем появится хоть какое-то подобие четкого плана. Разговор больше напоминал хождение по кругу, где каждый говорил из своего опыта, но ни у кого не было ответа, который устроил бы всех.       Единственным, кто помимо меня продолжал хранить молчание, был Чонгук. В какой-то момент я и сам перестал прислушиваться к разговору. В этом уже не было никакого смысла, потому что никто так и не смог нащупать хотя бы примерное направление дальнейших действий, и обсуждение вновь и вновь возвращалось к одним и тем же сомнениям. Поэтому внимание само собой сместилось в сторону того, кто сидел в отдалении от всех остальных.       Единственное впечатление, которое постепенно у меня сложилось, заключалось в том, что Чонгуку было откровенно плевать на происходящее. Иного объяснения, почему он лишь изредка поворачивал голову в сторону говоривших, у меня просто не находилось. Чаще всего он смотрел себе под ноги или в окно, но даже тогда было очевидно, что взгляд его ни за что не цепляется. Он не наблюдал и не слушал. Его глаза оставались пустыми, отстраненными, словно он находился где-то далеко отсюда, мыслями погруженный в пространство, к которому никто из присутствующих не имел доступа.       И никто даже не придавал значения тому, что Чонгук вообще не участвовал в разговоре. Казалось, его присутствие просто выпало из общего поля внимания, словно его здесь и не было. В какой-то момент можно было бы всерьез подумать, что вижу его только я. Если бы не изредка поглядывающий в ту строну Сокджин, который сидел к нему ближе всех. Делал он это украдкой и явно рассчитывал на то, что никто не заметит.       Впрочем, занятие это было откровенно бесполезным. Проверять там было нечего. Чонгук как сидел неподвижно, так и продолжал сидеть, не реагируя ни на взгляды, ни на разговор, ни на сам факт чужого внимания. Его присутствие явно ограничивалось исключительно физическим телом, а все остальное давно находилось где-то за пределами этой комнаты.       Когда наконец все начали расходиться, так и не придя к чему-то конкретному, меня задержал на выходе Сокджин.       — Завтра в пять утра первая тренировка.       Не столько из возмущения, сколько из удивления мне захотелось спросить «почему так рано?», но я вовремя себя остановил. Оценивающие глаза напротив как раз и ждали этого вопроса. Так что я просто утвердительно кивнул.       Сокджин сперва чуть прищурился, но в следующую секунду его лицо разгладилось. Он выглядел удовлетворенным. Вероятно, я прошел первую проверку.       — А кто зайдет? — все-таки спросил я.       Сокджин немного помедлил с ответом.       — Кто-нибудь да зайдет, — странно ответил он и ушел вслед за остальными.       Мне же пришлось по памяти добираться до комнаты самому и морально готовиться к завтрашнему дню.