Свободное падение (Серия: Змий; Часть 2)

Сбросив свои окровавленные пиджак и рубашку, Эзра сидит на краю прикроватного стула, слегка приподняв левую руку, позволяя капралу Шедвеллу возиться со своей вяло кровоточащей раной, которую тот тщательно обрабатывает и забинтовывает.   Из-за закрытой двери доносятся звуки: повышенный, полный слез голос Беаты и приглушенный, утешающий голос Пульцифера.  Беате пришлось выйти за дверь, когда Эрик начал обследовать Кроули, потому как, следуя правилам приличия, она не могла оставаться с ним в одной комнате.  Она была этим очень недовольна, и вот теперь она высказывала свое недовольство. Громко.  – Вам отдохнуть ба надо, команданте, – раздается над ухом озабоченно хриплый голос капрала. – Бледный вы як полотно. Дону Антонио лучше т’ не бу’ет, если вы себя измотаите.     Эзра рассеянно кивает, обращая на слова солдата примерно столько же внимания, сколько на гул голосов за дверью. Внимание его, все внимание его приковано к неподвижно лежащему перед ним на кровати мужчине в черном и черноволосому, покрытому дорожной пылью врачу, который суетится вокруг этого мужчины, слушая, щупая, проверяя.  Лицо Эрика во время всей этой процедуры напряженное, мрачное.  Но выражение унылой, почти безнадежной тревоги, которое появляется на его лице, когда он снимает повязку с раны на животе Кроули, вгоняет в Эзру страх.  – Что…? – Он туго сглатывает, пытаясь выдавить слова из чересчур сухой глотки. – В чем дело, Эрик? Что случилось? – В рану на животе попала инфекция, – едва удостоив Эзру взглядом, отвечает врач. – Должен признаться, я ничего другого и не ожидал.  Бутылка бренди, учитывая те условия, в которых его держали, далеко не эффективный антисептик.   Эрик произносит эту фразу спокойным, прагматичным голосом, но Эзра видит, как дергается при этом его щека; видит глубокую, гневную морщину, которая пересекает его лоб.   И Эзра понимает его. Его самого при воспоминании о камере Кроули охватывает жгучая вспышка гнева.     Черт бы побрал д’Арканжело с его напыщенной мстительностью! Будь он проклят!  Но потом Эрик вынимает скальпель, и гневные мысли Эзры, потрясенно запнувшись, обрываются.  – Что вы делаете?  Он резко встает, вырывая руку из хватки капрала, не обращая внимания на встревоженный протест последнего.  Шатаясь, подходит вплотную к кровати, наблюдая со все растущим беспокойством, как Эрик спокойным движением открывает бутылочку из темного стекла, выливает небольшое количество бесцветной, сладко-пахнущей жидкости в стоящий рядом стакан, а затем осторожно вставляет в этот стакан скальпель и крутит им так, чтобы эта жидкость омыла всю поверхность лезвия.      – Я собираюсь дренировать и дезинфицировать рану, – невозмутимо отвечает Эрик и вновь склоняется над Кроули со скальпелем наготове. – Вы собираетесь разрезать его? – неверяще ахает Эзра, и судорожно сглатывает, получив в ответ короткий утвердительный кивок. – Вот это раствор карболовой кислоты, очень мощное дезинфицирующее средство, – почти назидательным тоном сообщает ему Эрик, и Эзра, вцепившись в матрац, чтобы унять дрожь в ногах, наблюдает за тем, как врач капает небольшое количество раствора на кусок чистого белого бинта, а затем этим бинтом аккуратно протирает воспаленную кожу вокруг раны.  – Я надеюсь, что это поможет ему бороться с инфекцией. Эзра молча кивает в ответ на сухо преподнесённое объяснение Эрика. Сопереживающе морщится, когда скальпель начинает врезаться в кожу. И чувствует, как живот скручивает резкий приступ тошноты при виде того, как тело Кроули резко дергается в ответ.   Он в сознании, ужасной мыслью проносится в голове, и Эзра переводит взгляд на лицо Кроули и чуть не теряет последнее, что осталось от его самообладания, при виде пары несфокусированных, остекленевших от боли глаз, глядящих на него с мертвенно-бледного лица.  О, боже.  О, БОЖЕ! – Эрик…. Но Эрик не отрывает взгляд от работы. Обрывает его резким, раздражительным: «Держите его!»  И Эзра бросается в действие. Потому что как раз в этот момент Кроули вскрикивает и выгибается под острым лезвием, пытаясь увернуться от этого орудия пытки, и Эрик, громко выругавшись, отдергивает руку, чтобы не сделать слишком большой, слишком глубокий разрез.  Стиснув зубы от подступающей к горлу тошноты, Эзра подходит ближе к изголовью кровати. Кладет обе руки на напряженные, дрожащие плечи Кроули.  Прижимает его к матрацу, не обращая внимание на прошившую раненую руку вспышку боли.  – Тише, – предостерегающе выдыхает он. Слезы жгут глаза при виде перекошенного агонией лица друга, и Эзра до боли закусывает губу. – Тише, дорогой мой. Все хорошо, с тобой все хорошо, все в порядке.   Слова его просто пустые заверения – безнадежно, смехотворно ложные заверения, но они – это все, что у Эзры есть на данный момент, все, что его растерянный разум способен придумать. И они каким-то образом, каким-то непонятным образом работают. Каким-то непонятным образом умудряются пробиться сквозь полубессознательный бред и боль, и мутный взгляд Кроули становится немного острее; испытующе цепляется за лицо Эзры.     – ’нг’л?” Голос его такой беспомощный, такой потерянный, в нем столько боли, что Эзре приходится приложить всю силу воли, чтобы не притянуть его в свои объятия прямо здесь и сейчас, утешить его, укрыть, защитить от всего этого.      Он умудряется выдавить из себя маленькую, шаткую улыбку. Моргает в тщетной попытке убрать с глаз упрямую мокрую пелену, размывающую перед ним любимое лицо. – Да, дорогой мой. Я здесь. Ты в безопасности. Ты слышишь меня? Ты в безопасности.  Он бросает взгляд на Эрика, который стоит рядом со скальпелем в руке, выжидая, пока его патрон полностью не успокоится, и Эзра одними губами говорит ему «подожди» и вновь переводит свое внимание на Кроули. – Эрик тоже здесь, Кроули, – сообщает он ему, прижимая одну руку к бледной, покрытой холодным потом щеке.  – Он сейчас будет приводить тебя в порядок. Хорошо? И ему нужно… ему нужно, чтобы ты лежал как можно спокойнее и не двигался. Я тебе… эм… я тебе помогу, но….      Он замолкает; слова застревают в горле. Потому что неправильно то, о чем он собирается просить сейчас Кроули. Неправильно то, что Кроули очнулся. Что ему придется терпеть еще пытку после всего, через что он уже прошел.  Что именно Эзре придется заставить его пройти через это, прижать его всем весом к кровати и крепко, крепко держать, пока тот будет извиваться от боли в его объятиях.     – Ты можешь… то есть… эм…. Как ты думаешь, ты сможешь постараться лежать спокойно, дорогой мой? Кроули молча, не отрываясь, смотрит на него в течение всей этой спутанной речи; его тусклые, затуманенные болью глаза цепляются за Эзру как за спасательный круг. Затем он моргает, устало кивая.  Эзра выжимает из себя ободряющую улыбку.  С извиняющейся нежностью кладет руки на плечи Кроули, осмеливаясь на секунду оторвать от него взгляд, чтобы дать Эрику знак начинать.  А потом он может только держать, держать изо всех сил, когда тело Кроули напрягается как струна от боли. Кроули корчится, напрягаясь до невозможности в его руках; глаза его крепко зажмурены, а зубы стиснуты так сильно, что его челюсть дрожит от напряжения.     Эзра тоже дрожит – от пальцев, вцепившихся до побелевших костяшек в плечи Кроули, буквально вдавливая его в кровать, до искусанных до крови губ, изо всех сил пытающихся сдержать рвущийся из глотки беспомощный крик.  Он пытается сосредоточиться на чем-то другом, чем-то кроме душераздирающих мучений друга.  Пытается прислушаться к тому, что происходит у него за спиной, к тихому, напряженному голосу Эрика, отдающего указания Шедвеллу, которого он, судя по всему, завербовал себе в помощники.   Только это не помогает. И когда, после особо зверской вспышки боли, с потрескавшихся, кровоточащих губ Кроули срывается хриплый, приглушенный крик, и глаза его распахиваются в панической агонии, с безмолвной, страдальческой мольбой цепляясь за Эзру, Эзра выдержать этого просто больше не может.  Он жестом указывает Эрику остановиться. Садится на кровать позади Кроули, подкладывает под него руки, приподнимает и притягивает его назад к себе, прижимая спиной к груди.     Кроули слегка разворачивается в его объятиях, чтобы уткнуться покрасневшим от жара лицом Эзре в плечо. Отчаянными, неслушающимися пальцами цепляется за руку Эзры, мокро, придушенно дыша Эзре в кожу.  И Эзра так же отчаянно обнимает его, окутывает его собой, не обращая внимания на собственную протестующе ноющую рану. Заключает Кроули в теплый, защитный кокон своих объятий, прижимаясь щекой к спутанной копне волос цвета закатного солнца, и соль его слез смешивается с пропитавшим пламенные локоны потом. И Эзра начинает рассказывать, и говорит, и говорит, и говорит. Про Англию с ее аккуратными, мощеными улочками, уютными книжными магазинчиками и вечно хмурым небом. Про Испанию и свой несчастливый брак, и войну со всеми ее страданиями и пролитой кровью и бесславной смертью.  Про Калифорнию с ее запыленными дорогами и неприветливыми скалами, и человеком со змеиной грацией, глазами завораживающего медово-золотого цвета, и сердцем – таким же большим, и одиноким, и прекрасным как океан. Он не знает, слышит ли его Кроули; не знает, может ли он понять его слова. Но ему хочется верить, что дрожащее в его объятиях тело немного успокаивается под мягкий, убаюкивающий звук его голоса.   Увы, долго эта иллюзия спокойствия не длится. Вскоре, в ответ на очередное действие Эрика, по телу Кроули пробегает особо сильная дрожь, и он снова вскрикивает, резко дергаясь в объятиях Эзры. Он запрокидывает голову назад, широко распахнув безумные от боли глаза, и, напрягаясь каждым мускулом, каждой клеточкой измученного агонией тела, отчаянно выгибается в безжалостной, неумолимой хватке. А потом, как донельзя натянутая струна, напряжение внутри него рвется, и он тяжело обмякает в руках уже чуть ли не до смерти перепуганного Эзры. Голова его валится на грудь; бледные пальцы безвольно скользят по плечу Эзры, и рука бессильно падает на матрац.    – Кроули? Эзра слегка отстраняется назад; просовывает палец Кроули под подбородок, осторожно поднимая его голову. Глаза Кроули закрыты; лицо вновь расслаблено.  И, прижав нерешительно руку к худой груди, Эзра чувствует, как дыхание Кроули медленно, постепенно выравнивается.      Сознание потерял, думает Эзра, чувствуя, как от облегчения кружится голова. Потому что, ну наконец-то, наконец-то! Слава богу!  – Я закончил, – через короткое время тихо оповещает его Эрик, и Эзра кивает, не поднимая головы.  Потом осторожно выскальзывает из-за спины Кроули и, с трепетной, хрупкой нежностью придерживая голову и плечи друга, опускает его на матрац.     – Он все еще такой горячий, – встревоженно отмечает Эзра, проводя пальцами по покрытому испариной лбу Кроули и бледной, липкой от холодного пота щеке.  Эрик берет стетоскоп и подходит к нему с другой стороны кровати, и Эзра смотрит, как тот прижимает головку стетоскопа к сердцу лежащего в беспамятстве Кроули и долго, внимательно слушает.     Несколько минут спустя, Эрик выпрямляется и одаривает Эзру сомнительно обнадеживающим взглядом.  – Сердцебиение у него немного нерегулярное, – говорит он, – но этого следовало ожидать после всего, что его организм сейчас перетерпел. Повышенная температура тоже вполне ожидаема. Но я полагаю…. – Он замолкает, с нехарактерной ему нерешительностью поджимая губы. – Я надеюсь, – поправляется он, – что принятые мной меры помогут побороть инфекцию.  Эрик направляется обратно к комоду, к выложенной поверх его устрашающей батарее наполненных различными жидкостями бутылочек и медицинских инструментов.  Берет оттуда шприц.  – Я введу ему в кровь еще немного соляного раствора, чтобы восполнить потерянный объем, – объясняет он, возвращаясь к кровати, и Эзра невольно вздрагивает, когда врач, переходя от слов к делу, аккуратно втыкает иглу в изгиб локтя Кроули.      Кроули, в свою очередь, не проявляет никаких признаков боли, и Эзра чувствует, как от беспокойства судорогой сводит живот.      – Но он…. – Эзра решается оторвать взгляд от расслабленного лица друга; умоляюще, вопросительно смотрит на врача. – Он ведь будет в порядке?   Эрик отвечает не сразу. Какое-то время он молча смотрит на Кроули, мрачно нахмурив лоб. Затем переводит потемневший от тревоги взгляд на Эзру.     – Раны, которые… эм… которые были нанесены дону Антонио, весьма серьезные, – осторожно, нехотя отвечает Эрик, и болезненный узел тревоги внутри Эзры затягивается еще сильнее. – Его организм подвергся очень тяжелым испытаниям, и…. Он вновь хмурит лоб; бросает быстрый, нерешительный взгляд на своего пациента, будто спрашивая у того молчаливого разрешения.  – Но он очень сильный и стойкий человек, – продолжает Эрик, но голос его запинается, звучит мучительно, пугающе неуверенно. – С медицинской точки зрения, я сделал для него все, что мог, и я думаю… учитывая то, что я о нем знаю…. Ну, в общем, я надеюсь, что....  Эрик вновь нерешительно замолкает; протягивает руку, неуклюже хлопая Эзру по плечу. – Я искренне надеюсь, что он выздоровеет, команданте, – говорит он, и губы его слегка подергиваются в попытке изобразить обнадеживающую улыбку.  – Он должен.   И Эзре хочется выть в отчаянии от этого маленького, неуклюже утешительного жеста. Потому что это совсем не то, что ему сейчас нужно. Это не обнадеживает. Это почти что «Примите мои соболезнования», не произнося самих слов. И Эзре с трудом удается побороть желание схватить запинающегося доктора за грудки и тряхануть его, пока тот не даст ему ответ получше. – Должен, – глухо повторяет Эзра, чувствуя, как это слово тошнотворным эхом отдается в животе, как в горле жжет от подступающей желчи. – Ясно.  Мир вокруг него вдруг сужается, появляется ощущение сдвигающихся на него стен; воздуха становится критически мало. Ему нужно выйти отсюда, слабо проносится в голове. Сейчас же!     – Я должен… мне нужно на воздух, – бормочет он и буквально срывается с места, спотыкаясь на пороге спальни и чуть не сбив Беату и Пульцифера выбегая из двери.   Шатаясь и тяжело, загнанно дыша, он выходит на крыльцо. Мутным взглядом окидывает еще не опустевший от народа двор. И, ох, это было ошибкой. Это было огромной ошибкой! Потому что первое, что он видит, первое, на чем останавливается его взгляд, это уже наполовину разобранный эшафот. Жестоко-наглядное напоминание о полной его неспособности защитить единственного на этом свете человека, который значит для него почти так же много, как маленький черноволосый мальчуган, покоривший его душу и сердце с самого момента своего рождения. Резко, яростно накатившее чувство вины острым, зазубренным ножом пронзает сердце.   Он пошатывается на месте, прижимая руку к груди, будто пытаясь остановить кровотечение из несуществующей раны. Судорожно глотает воздух, который даже здесь на улице все еще остается чересчур разреженным.  На него вдруг находит жуткая слабость, голова кружится, дрожащие ноги подгибаются. И он в последний момент выставляет в сторону руку, плашмя упираясь ладонью в шершавую глиняную стену здания, чтобы мешком сползти на деревянный пол.   – Команданте? Он не сразу соображает, что его кто-то зовет. Пока чья-то рука не ложится ему на плечо, и он не вздрагивает от неожиданности, только теперь замечая в своем поле зрения пару запыленных сапог военного образца.  Поднимает голову, натыкаясь на обеспокоенный взгляд Ньютона Пульцифера.  – Я..., – начинает было он, но голос его срывается, слова болезненным, удушающим комком застревают в горле. Он молча, беспомощно качает головой и безвольно опускает ее на грудь.     Он слышит, как молодой человек подступает ближе, слышит, как тот, тихо кряхтя, устраивается рядом с ним на пыльном полу. – Семейство Кроули – люди крепкой закалки. Дон Антонио выкарабкается.   В устах сержанта это звучит как констатация факта. Простое научное наблюдение. Такого же плана, как небо голубое, а вода мокрая. И Эзре хочется, изо всех сил хочется почувствовать хотя бы толику такой вот уверенности.  Но все, что стоит у него перед глазами, это лицо Кроули – бледное, окровавленное, мертвое. Все, что он слышит, это запинающиеся, полные боязливой, неуверенной надежды слова Эрика.  И все, что он чувствует, это страх. – Крепкой закалки не значит неубиваемые, – усталым, безжизненным голосом возражает он. Затем мрачно добавляет: – Отец Кроули достаточное тому доказательство.  Сержант никак не отвечает на это мрачное напоминание, но, когда Эзра рискует искоса взглянуть на своего неожиданного собеседника, он видит, как недовольно напряжены у того скулы; видит прорезавшую его лоб морщину хмурой тревоги.  – Простите, – виновато вздохнув, поправляется Эзра. Упирается затылком о стену, закрывая глаза. – Просто я…. Я никогда не встречал такого, как он, понимаете, – полным задумчиво-грустного благоговения шепотом объясняет он. – Богатый аристократ, который не смотрит свысока на тех, кому повезло в жизни меньше, чем ему. Который из кожи вон лезет, чтобы помочь другим, защитить их, даже ценой собственного благополучия. Он поворачивает голову к сержанту; цепляется за него разбитым, полным муки взглядом. – Он спас мне жизнь, сержант. Едва не загнал собственную лошадь до смерти, сразился с тремя вооруженными бандитами ради…. Он ведь меня даже не знал! – отчаянным тоном подчеркивает Эзра, гневно разрубая здоровой рукой воздух в такт своим словам.     – А потом, то, что он сделал для Уорлока…. Он ведь знал, чего хотел Морнингштерн. Знал, что едет в смертельную ловушку. И он все равно…. Эзра замолкает, загнанно дыша. Проводит дрожащей рукой по лицу, пытаясь успокоить нервы. – Я поклялся, что отплачу ему, – бормочет он, и с губ его срывается тихий, горький смешок.  – Поклялся, что сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить его, чтобы… чтобы он был в безопасности. И я… в итоге я привел его туда! – Он яростно тыкает пальцем в сторону виселицы; голос его пропитан ненавистью к самому себе. Пульцифер долгое время молчит. Сидит тихо рядом с Эзрой, задумчивый и неподвижный, как статуя. – Дон Антонио не рассказывал вам про мою… эм… про Ану? – говорит он наконец, и Эзра удивленно хмурится от таких неожиданных слов. – Ану? Пульцифер мрачно кивает. – У ее отца был небольшой земельный участок прямо на границе с одним из владений Морнингштерна.  Это была всего лишь маленькая ветхая хата на наперстничке земли, но Морнингштерн хотел ее заполучить.  И вот однажды ночью кто-то поджег его дом и стоящую рядом конюшню.  Семья успела благополучно выбраться, и они смогли потушить пожар водой из близлежащего ручья, но ущерб был слишком….  Пульцифер качает головой; губы его гневно поджимаются. – У ее отца не было денег и рабочей силы, чтобы самому все восстановить, и Морнингштерн милостиво предложил помочь.  Запросил с него за материалы в два раза дороже, чем то, что он бы заплатил в пуэбло, но так как единственная лошадь старика погибла в пожаре, у того не было выбора.   Сжатая в кулак рука с силой врезается в деревянную доску между ними; гнев мощным, осязаемым сгустком энергии потрескивает в воздухе.  – Этот паразит вогнал старика в долги, из которых тот был не в состоянии выкарабкаться, – сквозь зубы скрежещет сержант. – Перед ним стоял выбор: либо отдать Морнингштерну дом и землю, либо садиться в тюрьму. И Ана… Ана предложила им третий вариант.   – Третий вариант?  По тому, как дрожат от яростного напряжения плечи сержанта, Эзра догадывается, что ему не понравится, то, что ему сейчас скажут.  Он не ошибается. – В городе есть салон, – глухо отвечает Пульцифер. – Мадам Сесилии.  Ана пошла к ней работать, чтобы набрать деньги для своей семьи. Эзра быстро, недоуменно моргает; голова идет кругом.  Потому что, проституция?  Ана?  Ана была проституткой?  Личная служанка в семье одного из самых богатых ранчеро во всей Калифорнии? Как такое вообще возможно?  Да одного клейма позора было бы достаточно, чтобы любой высокопоставленный дворянин подумал дважды, прежде чем брать такого человека к себе в дом, не говоря уже о том, чтобы делать этого человека своим ближайшим, наиболее доверенным слугой. Пульцифер читает этот немой вопрос на лице Эзры, и глаза его неодобрительно сужаются.  – Я пошел к дону Антонио, – тихо объясняет он. – Я знал, что подобная работа может сотворить с молодой девушкой. Я не мог позволить ей это делать. Я умолял дона Антонио выкупить ее семью. Я сказал ему, что верну ему деньги, даже если у меня это займет годы.  Сержант качает головой; на губах его появляется легкая, полная немого восхищения улыбка. – Дон Антонио ни в какую не хотел брать у меня деньги, – выдыхает он. – Оскорбился, что я вообще их ему предложил. Он в тот же день поехал к Морнингштерну и заплатил ему все причитающиеся деньги. А потом пошел выкупить Ану. – И он просто так вот взял ее к себе в дом? – невольно вырывается у Эзры; смягчить недоверие в голосе он оказывается не в силах.  Потому что поступить вот так? Пойти против укоренившихся социальных норм? Для этого требуется немалое мужество, даже для такого как Кроули. Тем более для такого как Кроули, которому нужно поддерживать фамильную репутацию.       Уважение к этому человеку и восхищение им достигают у Эзры еще новых, невозможных высот. У сержанта дергается щека.  – Он не просто взял ее к себе в дом, – поправляет он Эзру, и в словах его с примесью горечи проявляется что-то острое и холодное как сталь.  – Он поставил всю свою репутацию, свое имя на защиту ее чести – чести женщины, которую все, включая собственного отца дона Антонио, считали неисправимо запятнанной. Я помню, когда он вынес ее из этого салона, одетую только в его же собственную куртку для верховой езды. Она была… она была почти без сознания. Вся в крови, в синяках. Я в тот день стоял на страже напротив по другую сторону площади, и я не мог даже….  Пульцифер стискивает зубы и отводит взгляд, рвано, тяжело дыша в явной попытке успокоиться. – Они все таращились на него, как на сумасшедшего – весь пуэбло, – злым, отрывистым тоном продолжает он наконец.  – Я слышал, как они болтали между собой, жужжали, как чертов сплетнический улей.  Сержант вновь сжимает кулаки; делает глубокий вдох. – Весть о том, что он сделал, достигла гасиенды еще до того, как он туда приехал. – Он поворачивается обратно к Эзре; взгляд его тяжелый, обжигающе пристальный. – В тот вечер Ана нечаянно подслушала разговор между доном Рафаэлем и доном Антонио. Они спорили. О ней. Дон Рафаэль был зол, в ярости.  Он наорал на дона Антонио за то, что тот действовал так неосмотрительно, что позволил выпачкать их доброе имя в грязи. Сказал своему сыну, чтобы тот до конца дня забрал Ану из их дома. – С губ сержанта срывается злой смешок. – Не поймите меня неправильно, я уважал дона Рафаэля, и я был перед ним в огромном долгу, но если бы я был там во время этого разговора… если бы я услышал такое из его уст….  Он качает головой, откидывается затылком на стену. – Я рад, что Ана рассказала мне все это уже намного позже, – признается он; в голосе его, едва сдерживаемый, тихо клокочет гнев.  И Эзра понимает его, очень хорошо понимает. Если бы такое произошло с его любимым человеком, ему было бы наплевать, кем был тот, кто посмел подвергнуть сомнению его репутацию – он бы набросился на этого человека, как разъяренный горный лев.  Но на этот раз этим человеком был сам отец Кроули…. – И что сделал Кроули? Пульцифер вздыхает, поворачивает голову, чтобы вновь встретиться взглядом с Эзрой. Губы его трогает печальная улыбка.   – Он сказал своему отцу, что, если такова была цена защиты их доброго имени, значит их имя не стоило того, чтобы его защищать, – отвечает он, и открытое восхищение в его голосе невозможно ни с чем перепутать. – Насколько я знаю, это был первый раз, когда эти двое вот так подрались. Дон Рафаэль после этого несколько месяцев обращался с ним как с изгоем. Но дон Антонио стоял на своем; дал понять всем в гасиенде и за ее пределами, что Ану порочить нельзя. Бросал вызов любому, кто только пытался это сделать. Сержант вновь отводит взгляд, устало проводит ладонью по лбу. – Он не знает, что Ана подслушала их разговор той ночью. Она ничего ему об этом не сказала.  Он и так уже взвалил на себя достаточно вины за то, что с ней случилось.   – Вины? – потрясенным эхом отзывается Эзра. – С какой стати он…? – За то, что недостаточно быстро пришел ей на помощь. За то, что не сумел уберечь ее от боли, – поясняет Пульцифер, и Эзра в ответ может только недоуменно качать головой.      Потому что, ну, серьезно, что ли? Каким боком тут вообще вина Кроули?       – Он слишком печется о людях, – отвечает на немой вопрос Эзры сержант. – Именно это и делает его таким уникальным в этом мире. И Ана, и я, и Адам, и вы, и ваш сын – все мы перед ним в немыслимом долгу. Только вот он так не считает. И никогда так считать не будет. Такой уж он человек.   Эзра безмолвно кивает; горло распирает от эмоций.  – Я не могу представить себе, чтобы все так закончилось, – пронизанным болью голосом признается он. – Мне нужно… мне нужно, чтобы он жил. – Будет, – с принужденной уверенностью настаивает сержант. – Здесь в городе слишком много людей, которые задолжали ему извинения и благодарность. Начиная с самого наместника короля.   – Наместника короля? – Эзра непонимающе хлопает глазами. И тут его настигает понимание. – Это был… это он был тогда у ворот? – Поэтому-то мы и задержались, – сожалеюще кивая, подтверждает сержант. – Один из людей Инес, которому эль Сиерпе ранее поручил сопроводить наместника из Лос-Анджелеса, увидел его на Эль-Камино-Реал и предупредил нас. Мы решили выехать к нему навстречу. Подумали, что его присутствие сможет помочь. А оказалось, что он и сам направлялся в эту сторону.  Пульцифер бросает взгляд на группу уланов, разбирающих остатки эшафота. Тяжело вздыхает. – Мне только жаль, что мы не приехали сюда быстрее. Эзра прослеживает его взгляд; сглатывает очередной приступ тошноты, нахлынувший на него при виде этой проклятой конструкции.  – Почему он вообще сюда возвращался? – рассеянно интересуется он. – Я полагал, что он к этому времени будет уже на полпути в Испанию. Пульцифер пожимает плечами. – Он сказал что-то вроде того, что хотел все здесь исправить, расставить все по своим местам.  Собирался было начать с Морнингштерна и губернатора, но…. – Он замолкает; фыркает устало в ответ на вопросительно поднятую бровь Эзры.  – Ну, с Морнингштерном расправился Адам, как вам уже известно. А Инес очень не понравилось, что губернатор пытался убить ее любимого рыжего. – Пульцифер жестами изображает выпускание из лука стрелы. – Инес выстрелила в губернатора? – Эзра не осознает, что пялится на своего собеседника с открытым ртом, пока не замечает на губах последнего слегка насмешливую улыбку.  – И, судя по всему, заодно спасла жизнь и вам, – отмечает Пульцифер, кивая на забинтованное плечо Эзры. – Мертв? – Эзре необходимо знать. Взгляд сержанта становится жестче; всю его веселость как рукой снимает. – Инес не промахивается, – мрачно отвечает он.      Эзра тяжело выдыхает, испытывая одновременно неверие и облегчение. Нельзя сказать, чтоб он был расстроен по поводу такого развития событий – д’Арканжело получил по заслугам, но со смертью губернатора в Калифорнии теперь образовался вакуум власти, а Эзра, по собственному опыту, по времени, проведенном, сражаясь на карлистской войне, знает, что это рецепт для катастрофы. Он отталкивается здоровой рукой от пола; заставляет себя подняться на нетвердо держащие ноги. – Я должен поговорить с наместником короля, – бормочет он, делая неровный шаг в сторону.     Пульцифер тоже встает. Поднимает руку, призывая его остановиться.  – Если вы беспокоитесь насчет должности губернатора, то не стоит, – говорит он, и Эзра хмурится, пытаясь понять, не озвучил ли он свои опасения вслух. – Наместник короля сам разберется с политикой. Он тоже желает поговорить с вами, но сказал, что хочет сначала дать вам и дону Антонио время оправиться.       Сержант кладет руку Эзре на плечо; тепло, понимающе улыбается. – Идите обратно к себе, команданте. Посидите с ним. Поверьте мне, вам обоим будет от этого лучше. Эзра устало моргает, бросает нерешительный, тоскующий взгляд на дверь в свой кабинет. – Мне действительно нужно пойти поговорить с наместником…, – без особого энтузиазма протестует он. – И мой сын… мне надо проверить, что…. Пальцы Пульцифера сжимаются на его плече сильным, простым жестом поддержки. – Марджори завтра привезет Ану проведать дона Антонио. Она уже давно рвется приехать, но ей пока не разрешают садиться на лошадь – у нее еще слишком кружится голова. Они привезут и молодого сеньора Уорлока.  – Он вновь улыбается; легонько подталкивает Эзру к двери. – Ни о чем больше не волнуйтесь, команданте. Мы обо всем позаботимся. Идите. Эзра кивает, устало и благодарно улыбаясь в ответ. Делает шаг к двери своего кабинета, но, взявшись за ручку двери, замирает, когда в голове вдруг проносится воспоминание о его последнем разговоре с губернатором.     – Твою ж мать, – мрачно усмехнувшись, бормочет он. Поясняет в ответ на вопросительный взгляд Пульцифера. – Последнее, что я ему, дону Гавриилу, сказал, это, чтоб он сдох. Получается, что он наконец послушался моего приказа.