По заслугам

На выходе из аэропорта Дубин ловит такси. Водитель подозрительно присматривается к бледному, осунувшемуся, с покрасневшими глазами парню, который в пасмурном Петербурге носит куртку не на себе, а зачем-то комкает ее в руках. Но, услышав адрес, вопросов не задаёт. Дима не спал двое суток. Дима не вспоминает, когда он в последний раз ел. Дима едет в участок и не знает, за что в первую очередь взяться: Юля, Игорь или смутно знакомое лицо перед очередным ударом арматурой. Ещё и ворона постоянно ворочается и сбивает своим карканьем. В самолёте было то же самое. Сплошной калейдоскоп из разрозненных мыслей: дворец, алые пряди, испачканные в крови, боль в пальце от таки клюнувшей его вороны, смазанные воспоминания избиения, снова Юля, снова... Парень не помнит, как долетел, как оказался на улицах родного города. Петербург должен был вызвать в нём чувство чего-то близкого и привычного. Но Дубин не узнаёт свой город. Тот ему кажется каким-то призрачным, нереальным.  – Приэхали, – мрачно буркнул усатый таксист, выдрав парня из вороха раздумий. От звука открывшейся двери Федор Иванович поднимает глаза и мгновенно вскакивает с места. Дубин открывает было рот, но полковник не даёт ему и звука издать. Да и вряд ли парень смог бы сказать что-то новое – всё, что он мог, он выложил Прокопенычу ещё по телефону. Он только смотрит на начальника. Чувствует на себе его добрый, даже заботливый взгляд. Тот что-то говорит ему, кажется, спрашивает. А потом.. ругает? Да, точно. Хмурится. Недоволен чем-то. За что ругать-то? Действовать надо! Юлю убили, Игоря увезли. Как майор без неё? Как один? В чужой стране, где у него нет никого, на кого он мог бы положиться. Надо же сделать что-то!  Руки, все так же прижимавшие к груди куртку и завернутую в неё ворону, затряслись.  – Фёдор Иванович... – Ни слова больше, – строго оборвал Прокопенко. – Отпуск организую. А ты езжай. Давай. Как только что-то выясню, обязательно поставлю в известность. А ты – домой. Слышишь? Отоспаться и прийти в себя. Это приказ. Вся пелена с разума после слов начальника рассеялась, словно дым, и Дима не ощутил больше ничего, кроме свинцовой, неподъемной усталости. Утомленный мозг цепляется за поставленную Фёдором Ивановичем задачу и Дубин в сопровождении полковника доходит до выхода, провожаемый взглядами ничего не понимающих коллег. Такси, за рулём которого оказалась в этот раз женщина, доставило парня до дома. Он поднялся на свой этаж. С трудом нашарил одной рукой в скомканной куртке ключи.  Квартира встретит его тишиной и запустением. Дима ещё в период обучения в академии уже снимал комнату в Купчино, а после того, как получил работу в участке, со временем смог позволить себе, пусть и скромную, но уютную квартиру поближе к центру. Однако не смотря на то, что он жил один, теперь дома было не уютнее, чем в гостиничном номере, и в родных стенах Дубин чувствовал нечто чужеродное. Парень разулся, дошел до спальни. Завернутую в куртку птицу он положил на стоявший у кровати письменный стол, после чего не раздеваясь рухнул на постель и сознание его после всего пережитого мгновенно провалилось во мрак.  Проснулся Дубин от резкого звонка в дверь. Вздрогнув, он с трудом разлепил глаза. Слепо нашарил лежащие рядом очки.  За окном темень. Сквозь щель в закрытых портьерах тускло светит уличный фонарь. Пока звонок продолжает надрываться, парень, в попытке отогнать остатки сонливости, проводит ладонью по лицу, встаёт с кровати и нетвердой походкой спешит к двери. По пути пытается нацепить очки, спотыкается о раскиданные в коридоре ботинки. – Иду!.. Домофон резко замолкает и странное чувство заставляет пальцы замереть на пол пути к дверной ручке. Тишина. Непривычная. Неправильная. Ни шороха, ни гула машин за окном, ровным счётом ничего. Дима слышит только собственное сердцебиение.  – Кто там? В ответ молчание. Острое чувство тревоги ползет по ногам, прилипая намертво, дотягиваясь выше, до груди и глотки. Парализуя. Не давая нормально дышать. Сердце ускоряет темп, покуда Дима заглядывает в глазок. Секунда. – Боже.. Рывком Дубин распахивает дверь и сталкивается нос к носу с мертвецки бледным лицом. – Юля! И без того тусклый свет в парадной начинает мигать. Девушка стоит молча. Стеклянный взгляд смотрит вникуда. С уголка губ потянулась алая капля. Шею и грудь постепенно заливает кровью.  Дима понимает, что не может ничего сделать: ни двинуться, ни издать ни единого звука. Глотку давит спазм. Дышать нечем. А в очередной вспышке тусклого света силуэт подруги сменяется высокой фигурой. Свет не падает на лицо, но Дубин узнает Игоря. Видит, как широкие плечи начинают дёргаться. Напарник отступает на шаг. Бьётся плечом о стену. Отшатывается от нее и ударяется о противоположную. Пустующую лестничную клетку разрывает яростный вопль, который рвет застывшее сердце парня на части. Знаменитая кепка отшвыривается в сторону и только и слышно, как в промежутках между страшными криками звучат глухие удары и в новой вспышке Дима видит, как майор остервенело бьётся головой о стену.  Вопли все громче. Удары сильнее. Со всех сторон начинает доноситься мерзкий, каркающий смех. Дима не может отвернуться. Не может остановить друга. Не может даже закрыть глаза. Какофония только нарастает. Дима хватается за голову, падает на колени и... с криком просыпается. Весь в поту, тяжело дыша он закрывает ладонями лицо. Испуганная ворона, каркая, хлопает крыльями где-то под потолком, после чего усаживается прямо на люстре и осуждающе глядит на человека сверху.  Найти силы, чтобы подняться с постели, получится не сразу. Блондин, шатаясь, дойдет до ванной комнаты. Ледяная вода поможет ему прийти в себя. Чувствуя себя разбитым, Дима доберется до кухни, не обращая внимания на раскуроченную коробку с гречневой крупой и ее содержимое, рассыпанное по полу – ворона, пока парень спал, устроила в квартире настоящий бедлам. Не было сил на то, чтобы вообще думать. И только на второй день, после двенадцатичасового сна, парень наконец попытается связаться с Прокопенко. Тот не скажет ничего нового, но после отеческим тоном уведомит, что вечером зайдет. И тут только до молодого человека доходит, в КАКОМ состоянии находится его квартира. Он поднимает глаза на выражавшую всем своим видом полное пренебрежение ко всему птицу. Вздыхает и поднимается с места. Надо будет узнать, как вообще ухаживать за этой белой фурией.