Не от мира сего

Ему всего восемнадцать весен.   Ничто для жизни, но кажется, словно слишком много.   Порче отодвигает заслонку и достает сковороду из печи. Горячий чугун во всю пышет запахом жареной тыквы и лука. Рядом же тушится в жаровне мясо, самую малость замоченное в вине и травах. Готовить в замке было некому, все здесь пропитано пустотой, словно человек и не ступал сюда ни единого разу. Хоть кухня и была чистой, но отсутствие многих привычных приспособлений пугало. Не было полотенец, ни холстин для уборки, не стоял у печи рогач, чтобы подсобнее было доставать горшки.   Парень нашел кухню почти случайно. Набрел на пустынное помещение, когда оглядывал замок, блукая в поисках занятия. Не заходил обычно, ибо в саду дел было – не переделать. Теперь же в далекой от жилой башни, скрытой от солнечного света комнате, удушающе пахнущей жаром камней и паленым деревом, нашел свое временное пристанище.   Сайлас не заходил, боясь тревожить мерный покой, сам Кимхан был часто занят и даже не думал о готовке, оставляя ее прислуге, с которой уже обвыкся. Колдун совсем сросся со своим замком, темным и холодным. Теперь от чего-то почти все время прозябающим в мороси дождей и туманах, походившим все больше на полотна и рассказы, которые его изображали в деревне.   Порче вертелся, скидывая в сковороду растертые в ступке травы, удовлетворенно щурясь от терпкого запаха, размешивая их в почти кипящем масляном и жирном бульоне. Достал жаровню с мясом, поднимая крышку, проверяя тонкой двузубой вилкой, как мясо спадает с кости.   Кимхан стал совсем закрываться от него, после своих слез. Словно стыдился их, словно Порче ступил на запретную сторону чужой одинокой души, и теперь ему следовало держаться дальше. Поэтому Порче старался лишнего раза носа в общие комнаты не казать. Только готовил изредка, когда совсем становилось невмоготу, чтобы потом наблюдать из-под ресниц за вытягивающимся от удовольствия лицом колдуна. Чтобы поймать несколько едва заметных приязненных улыбок, мельком пробегающих в острых чертах.   Порче уже понял, что не прошли даром долгие дни и ночи, проведенные рядом. Что сердце глупо билось, как загнанный соловей, стоило Кимхану проявить о нем заботу. Что от теплого редкого взгляда по коже бегали муравьями мурашки, заставляя рдеть красным пламенем мальчишечьи щеки. Получив немного веры и став лишь на толику ближе, внезапно отдалившийся и ставший словно чужим колдун, разбивал своим холодом хрупкое сердце.   Глупо влюбившееся в темного и страшного для всех некроманта, боявшегося быть оставленным, отчаянно цепляющегося за теплые слова. Кимхана было жаль, но боле того хотелось быть подле него, чтобы не дрожали от холода чернеющие пальцы, а темные глаза не жглись острой застарелой болью. Мальчишка застывает на короткое мгновение, роняя в жаровню соленые слезы.   – Хозяин ищет молодого Господина.   Порче вскрикивает, роняя в жаровню ложку, пугаясь на миг нежданно появившегося дворецкого. Чертыхается себе под нос, хватая со стола холстину, выуживает ложку, обтирая ту от горячего бульона.   – Простите, молодой Господин, что напугал Вас.   Сайлас кланяется, наблюдая за ним прозрачным, но словно жалостливым взглядом. Мальчишка машет на духа холстиной, оборачиваясь совсем немного, затыкает ткань за пояс фартука и возвращается к своему занятию.   – Скажи хозяину, что я ужин справляю. Не могу отойти покамест, ежели что срочное, пусть сам идет.   Дух снова склоняет голову и исчезает, растворяясь, унося с собой и разбавленную тишину. На плечи мальчишки снова опускается непривычное ощущение одиночества, до этого ни разу не смущавшее его. Порче задвигает жаровню и сковороду обратно в печь, задвигая жерло заслонкой, и устраивается за длинным массивным столом, опуская голову в сложенные руки.   На душе скребутся когтями любимые гончие, пугая проклятых крылатых бабочек. Он не хочет плакать в замке, где в любой миг из тени может шагнуть Кимхан, поймать его опухшего и пятнистого от слез, совсем не красивого. Не хватало еще заставлять волноваться колдуна, что и так ему больше словно не рад. Мальчишка дышит рвано, удерживая рвущиеся всхлипы, вытирая глаза о рукава рубахи.   Поднимается, чтобы заметить безмолвно смотрящего на него колдуна. Весь в черном, сливается со стенами своего жилища. Стоит едва дышит, как чудь, которой должно быть кишит окрестный лес. Взгляд у Кимхана странный, еще Порче ни разу в свою сторону не видимый, словно не знает колдун, что делать ему и как подступиться. Парень поднимается с лавки, оправляя смявшийся фартук, в руках комкая холстину.   – Ты здоров?   Голос колдуна холоден, совсем не привычен ему. Порче кивает, опуская взгляд в пол, плечи сгорбливает, чтоб совсем меньше стать, сбежать от колючего, режущего облика Кимхана.   – Чего тогда с тобой?   Мальчишка вздыхает тяжело и надрывно, понимая, что неведомы, верно, колдуну проблемы сердечные. Или сам он запутался, ведь говорил же недавно, едва ли седмицу назад, что потерять его, Порче, боится, тайны свои доверил. Парню думается, что, может, обидел чем колдуна, от себя отвадил, да так, что будто кошка между ними пробежала.   – Добро все, – парень возвращается к заслонке, под Силой колдуна отъехавшей в сторону, – справляюсь поесть нам.   Колдун подходит ближе, устраиваясь за спиной, не успевает Порче за ухватом потянуться, как жаровня и сковорода из печи на свет сами собой выезжают, да крышки горячие в сторону складываются.   – Что сегодня?   Кимхан хочет было в жаровню нос сунуть, но Порче не дает, колдуна за плечо хватает и назад тянет. Встречает удивленный взгляд.   – Дурной совсем! Паром обдаст, чем лечить прикажешь?   – Порче…   Колдун губы в улыбку тянет, а парень сквозь землю провалиться хочет. Рдеет щеками, краска до самой шеи падает, прячется в вороте. Что пар колдуну, кто мертвяков поднимает, да раны рваные силой лечит? Видел Порче, как колдун на ветку в саду напоролся. Он перепугался, думал Кимхан руку себе древесиной отнимет, а тот кистью повел, и словно не было ни раны страшной, ни крови во всю светлый плащ залившей.   – Ой… Не подумал я, прости.   Отнимает руку от худого плеча, снова за подол хватается и голову опускает. Плохого не сделал ничего, только стыдно, что не подумал, заволновался, запамятовал, что не с человеком живым кров делит.   – Будет тебе, – колдун тоже отворачивается, улыбка легкая в чертах теряется, и глаза снова холодеют, – так что стряпаешь?   – Тыква и оленина сегодня. Погоди-ка…   Парень поворачивается к утвари, хватая нож, режет от тыквы кусочек, проверяя, сготовилась ли. Мягкий, как масло топленое, кусочек на нож накалывает и дует, подставляя ладонь, обернутую в холстину.   – Вот, держи.   Тянет руку с ножом ко рту колдуна, предлагая на пробу, не замечая совсем удивленных глаз. Кимхан втягивает пар и тоже дует на гарбуз, прежде чем стянуть тот с лезвия, прожевывая. Прикрывает рот тонкой кистью, а следом и глаза, ресницы трепещут, когда колдун отворачивается слегка, проглатывая лакомство.   – Вкусно, Порче, – Кимхан кивает и отходит от печи, ступает в тень, – Сайлас меня найдет, как управишься.   Ответить парень уже не успевает. Смотрит на нож в руке, и снова задумывается над своей жизнью и тем, как ему быть дальше.   – Сайлас.   Поворачивается к столу и дергает завязки фартука, сдирая тот, складывая на столе. Пока снова слезы не сковали грудь, надо из замка выйти, в лесу схорониться.   – Молодой Господин?   Даже не оборачивается на дворецкого, через плечо бросает:   – Еда готова почти. Стол без меня накрывай, пусть хозяин отужинает, – обмывает руки в миске, вытирая о холстину, кидая ту комком на стол, – я в лесу прогуляюсь.   К концу голос едва не срывается, но все же Порче его в узде держит. Словно ветром выносится из кухни, через длинный коридор во двор позади громады замка. Широкие шаги выносят за подворье, под ногами путается листва, громко хрустит валежник. Рядом с гулким рыком появляются гончие, а едва он останавливается, как мягкими лапами по земле ступает и Антарес.   Порче устраивается на поваленном дереве, костерит себя, что не взял ни плаща, ни какой подстилки. Застыть не страшно, в замке отваров на рать довольно будет. только вот Кимхана волноваться заставит, ходит вокруг больного, отвлечет от дел, какие у колдуна есть.   Снова мыслями возвращается к тому, что забывает совсем, с кем живет. Что не будет колдун сам вокруг него носиться, оставит Сайласа присмотреть, ежели, что нужно будет, умертвии подсобят. Только мальчишка не думает об этом, не вспоминает совсем, когда на колдуна смотрит. Ни шрамы, ни черные пальцы, ни жальный холод, покрывающий вокруг каждый уголок, словно не могут добиться в его мысли.   Кимхана он человеком видит.   Таким же, как он сам.   Оттого еще горше становится. На что он колдуну нужен? Сильному, справному, красивому, как персиковый цвет, доброму, словно не черной Силой живет. Только и годится, что другом быть, и больше и думать пусто, чтобы мысли не волновать. Но сердце, глупое, молодое совсем, оттого наивное, тянется к колдуну. Душа словно сама желает обернуть того руками и не выпускать.   Как можно?   За эти три оборота увидел в Кимхане столько всего, что жизни не хватит, чтобы вспять обернуть.   Как не заботится о себе совсем, затворническую жизнь ведет в замке, вдали от людей и семьи. Как с братьями и кузенами не разговаривает, ни маленькой весточки, ни оказии от них не получил за все время. Как болит чужая душа, теплая и нежная, от прошлого страшного и пугающего, от Силы, которую против воли всучили ребенку. Как тянется к нему, желая греться от его сердца, от приязни, как страшится обидеть и напугать видом своим.   Порче и рад стать для колдуна, кем тот пожелает, чтобы просто рядом быть, чтобы одиночество больше не закрадывалось в гулкие коридоры.   Только разве нужны Кимхану его чувства?   Почто колдуну влюбленность смертного, простого мальчишки?   Вот и думается, что отдаляется от него колдун, поняв, что парень влюбляться начинает. Видно не охота ему таких чувств получателем быть, а может и противно ему, что парень на него глаз положил. Только не гонит, потому что совсем одному тошно будет, но и к себе боле не пускает.   Порче мог бы сбежать.   Собрать в переметные сумы свои пожитки, прихватить еды, да уйти из замка. Знает, что останавливать его никто не станет, что, как бы не болело потом, колдун его на силу держать не будет. Говорил о том, столько раз, что всех не упомнить. Антарес тянет когтями его штанину, тыкая лапками в землю, уже устеленную кимхановым плащом, чтоб на древесине мокрой не сидел.   – Ты чего одежду тащишь?   Манул на его вопросы виду не подает, только лапами по ноге перебирает, заставляя сесть на теплый мех. Вновь привычно на бедрах сворачивается, теплый, но невесомый совсем, хоть и большой, с половину гончей размерами. Порче кота по голове гладит, в блестящие золотистые глаза заглядывает.   – Как мне быть, Антарес? Неужто обидел я чем-то Господина нашего?   Манул ему в щеку носом тычется, языком лижет, мягко и ласково, лапами на плечи встает, обнимает словно. Порче в ответ обхватывает кота ладонями, лицо прячет в пушистый мех, позволяет горячим слезам в нем потеряться. Плачет горько совсем, не зная, как теперь в глаза колдуну смотреть.   Хочется, чтобы его в ответ полюбили. Только захочет ли он мальчишку любить? Глупого совсем, даром что грамоте обучен, простого, как ветка яблоневая. Порче старается полезным быть, за замком следить, еду стряпать, прибираться немного, да в целом ухаживать за своим новым жилищем, чтоб и колдуну в нем уютнее было.   Порче тоже бросили одного. Мать с отцом не по своей воле ушли, родня матери их с братом голодранцев даже видеть не захотела, а дядька больше пьянствовал, да по окрестным деревням шастал, чем за детворой следил. У парня и был только брат, да и тот его оставил, ушел в стражу к Князю, да так и не вернулся, забыл о нем совсем. Вот и были у мальчишки только старушки да тетушки на базаре, да книжки, что брат присылал.   Слезы заканчиваются, и он просто смотрит вдаль, поглаживая Антареса между ушей, уложив голову на подставленную спину гончей. Рядом шелестит трава, по листве начинает стучать легка морось, обозначая начало нового урагана. Из тьмы рядом появляется тонкая фигура Кимхана. Колдун подходит ближе, опускаясь коленями рядом, тишина все туже собирается узлом между ними, повисает тяжестью.   – Порче?   Парень не знает, что его дергает, не мыслимая сила тянет его в сторону, заставляет уткнуться в чужую шею лицом, обнимая Кимхана за плечи руками. С новой силой заходится в рыданиях.   – Что стряслось? – колдун его ближе прижимает, рядом на плаще устраивается и парня совсем на себя затаскивает, чтобы удобнее было баюкать, – Порче?!   Парень головой качает, не в силах отвечать. Не хочет ломать то, что между ними и так на тонких нитях держится. Колдун не настаивает, только по голове гладит и взад-вперед качается, что-то на незнакомом языке в волосы шепчет. Порче чует, как сила, непривычная и чуждая, обнимает его крепким одеялом, мягким и горячим. Сильнее зажмуривает глаза, борясь с очередным потоком горячих слез и прижимается ближе, желая и вовсе раствориться.   – Ты чего, Порче? – парень затихает медленно, подрагивая, но успокаиваясь под мерными поглаживаниями тонких ладоней, только сейчас понимая, что Кимхан иначе ощущается, – Солнце ясное, кто обидел тебя, скажи мне? Или я что сказал, так ты прости меня, дурака такого.   Парень снова качает головой и отстраняется, смотря в черные глаза с вертикальным змеиным зрачком, на тонкие длинные пальцы с когтями, что костяшками стирают слезы с его лица. Касается пальцами алых полос на лице колдуна, обводит их аккуратно, после руки на груди колдуна складывая.   – Прости, Кимхан, хорошо все. Грусть накатила немного, вот и вышел.   – Отчего грустно? В замке не нравится?   Порче улыбается, слабо толкая колдуна в плечо, ловит в ответ несмелую, теплую улыбку.   – Нравится. Чего мне теперь, грустить нельзя?   – Можно, – Кимхан вновь прижимает его к себе, в волосы шепчет, – только говори мне, чтобы я тебя по лесам не искал.   – Добро.   Кимхан гулко выдыхает и тянет его наверх, все еще прижимая к себе. Мгновение, и они уже в накрытой столовой. Колдун подводит его к столу и помогает сесть, придвигая тарелку ближе.   – Поешь со мной?   Порче смотрит в глаза Кимхана, устроившегося напротив, и понимает что теперь ему дорога из замка заказана. Что ради теплой улыбки и чужого счастья, будет рядом, пока совсем не станет плохо. Колдун не заслужил быть покинутым из-за глупости, которую выкинуло мальчишечье сердце, откликнувшееся на заботу.   – Буду рад.