Не от мира сего

В возрасте семи весен он читал литанию в круге, понимая даже, что не по нраву будет Госпоже такое самоуправство. Только отцу тогда было не важно, выживет ли его отпрыск, старика волновала Сила, которую его младший ребенок выказывал. Кимхана из Межмирья вышвырнуло, как глупого котенка, а Бледноликая настрого запретила лезть, пока ребенок в Силу не войдет и наследие не примет, как полагается. Отец от него отстал и больше не пытался даже, страшась гнева сущности, что была сильнее и опаснее всех иных. Когда в четырнадцать Кимхан резал руку, дабы напитать рунный рисунок, он услышал только тихий шепот и легкий смех, неразборчивый и далекий, но словно укрывший мальчишечьи плечи тонким одеялом. Госпожа приняла подношение и его право, провела словно сама по тяжелой тропе, указав путь, которым ходить ему, пока дышать будет. Тогда же он обрел и первые шрамы. Жуткие, кровоточащие днем и ночью три дня, не отзывающиеся болью, только страхом и тьмой, что жила теперь в мальчишке, разом с силой. Они оставались с ним ярким напоминанием о той цене, что выплатил отец за свои жизнь и власть. Были такие у каждого из его детей, только у Кхуна оставались невидимыми глазу, а в самой душе, некогда чистой и светлой, теперь измаранной тьмой, искалеченной. Они думали, старший совсем умом тронулся, пока в Луну его не перекорежило всего, сделав из больного пацаненка Пифию. Кимхан харкал кровью еще седьмицу, поставив первый камень на именном жальнике. Но обернуть назад ничего не думал, ни единого раза не хотел обменять спокойствие свое на благополучие брата, которое выдрал у Госпожи, расплатившись собственной кровью и прядью черных волос. Годы шли и мальчишка становился все сильнее и опаснее. Собственные братья чурались его, как чумного. Хоть Кхун и был ему равным по силе, но теплый и светлый все еще брат, от Тьмы и мороза, что он нес собой, шарахался, как от огня. Кинн и вовсе ему был не ровня – в половину слабый, вовсе не способный на что-то большее, чем простенькие ритуалы и целительство. Кимхан отдалялся от семьи, вначале живя в отдельной темной башне, а после перебравшись в дальние владения семьи, покинув отчий дом следом за кузенами, обитавшими по лесам, принявшими свой волчий вид. Теперь его собеседниками был привязанный к древней кладке Сайлас, да собственные творения, что не страшились ни его вида, ни затхлости комнат, ни мрачности его обиталища. Когда в его пустой жизни объявляется Порче, он пугается. До зуда в холоднеющих руках. До боли в груди где-то, там, где за место Тьмы у людей должна душа быть. До крупной дрожи в слабых пальцах, от страха гулкого и липкого, что парнишка уйдет, убежит, оставит его одного совсем. Порче не убегает. Остается рядом, каким бы колдун не показался перед ним, чтобы не вытворял. Принимает и ту его сторону, что покрыта ужасом и ненавистью, к миру и себе самому, погрязшему в черноте. Кимхан только и может, что в чужих глазах свое отражение ловить и ближе жаться. Тепло чужого тела как ворованное ощущается, колет пальцы, но греет. Кимхан в первый раз жизни своей не мерзнет. Руки болеть перестают, кости не ломит от тоски и страха. Только тишина накрывает, убаюкивает запахом теплым и нежным, словно вновь ребенком оказался, в доме забытом почти, спрятанный в полах кхуновой накидки. Гончие больше не выглядят для него спутниками его ужасных ритуалов, как домашние питомцы в ногах крутятся, игриво хвостами машут и пасть разевают беззлобно руки его покусывая. Тоже словно согреть дыханием жарким хотят, хозяина дурного своего. Антарес меняется, чаще в замке крутиться, Порче оберегая, Кимхан фамилиара своего не видел заботушкой такой никогда. Смурная морда его только по углам появлялась, когда он дурь какую творил, рискуя за грань в очередной раз отправиться. А теперь и к нему ласковее стал, тоже мог на руках клубком свернуться, под ладони лезть, чтоб погладил, да живот почухал. Замок больше не пристанище, чтоб от семьи прятаться. Дом. Такой, какого думал, не будет у него никогда. Только вот мальчишка пришел к нему, с петлями и замками амбарными все двери снес, да свет впустил в мрак, жизнь его укрывавший. Оттого колдун боялся потерять парня, ставшего целым миром для него. Кимхан не заметил, как сам впустил мальчишку в те части жизни своей, в которые никому до него ходу не было, куда не пускал ни Кхуна, которые никому кроме себя самого не доверял. Порче только заботился, берег его, как дитя малое от всех бед и даже своих глупых кошмаров. Только что ему было взамен предложить, если у самого нет ничего, и не было никогда? Он от мальчишки требовать ничего права не имеет. Даже остаться с собой не может просить, не запирать, не лишить парня свободы и выбора, чтобы потом не корить себя, что Порче остался. Не переживет, если парень его ненавидеть станет, если подумает даже, что Кимхан его запереть хочет. Только сердце сжимается каждый раз, как парень за ворота выходит. Он не смотрит, каждый раз прощаясь с мальчишкой, не смея даже надеяться, что вернется. Но Порче возвращается, с собой травы и ягоды приносит, сдобу стряпает, тыкву для него жарит, в библиотеке его с книгами заворачивается да бурьян изничтожает, которым во дворе даже дорожки поросли. Кимхану боязно потерять сердце свое, в мальчишке с оленьими теплыми глазами поселившееся. Сам не знает, как вести себя, чтобы слова лишнего не сказать, не обидеть ненароком, от себя не оттолкнуть. Только дурья башка его не понимает, что сам от парня отдаляется, словно чужими становятся друг другу за короткий срок. Все меньше вдвоем остаются, каждый в замке своим делом занимается. Кимхан в травной прячется, в кресло с ногами забирается, рядом гончая устраивается, морду костлявую на лапы укладывает. В руках из воздуха Антарес появляется, тычется носом в руку, переворачиваясь, живот под ласку подставляет. Кимхан улыбается манулу, прежде на него шипением откликавшегося, теперь чует – вся вокруг оттаивает. И замок, и обитатели его в свете милого Солнца становятся немного меньшей Тьмой. – Повезло нам, да, Рес? Манул согласно урчит, лапами с завязками на его рубашке играет, да смотрит глазами своими, умными слишком, осуждает словно. – Тебе как думается, сможет Порче с нами остаться? Антарес цапает его когтями, громко мявкает. Гончая рядом согласно рыкает, хвостом в кресло стуча. – Сговорились морды наглые, – Кимхан ладонь на мягкое пузо кота укладывает, когтями чешет, вторую руку вниз опускает, силой тянется к псовьему черепу, – нового хозяина себе нашли? А ежели сбежит Порче, за ним меня оставите? Манул поднимается, усаживаясь на его бедра и лапой его по носу бьет, обиженно шипя. Глазами сердитыми смотрит, словно ругает хозяина своего недалекого, что мысли такие допускает. Кимхан смеется, кота по голове треплет и не замечает даже, что Порче в дверях его травной стоит. Только после чует, и воздух в комнате тяжелым становится, напряжение в нем плавает, как в бульоне. – Ты от меня хоронишься? Аль случилось чего? Кимхан поворачивается с креслом, манул с рук его спрыгивает, о ноги мальчишки трется, на руки прося поднять. Порче наклоняется, цапая зверюгу наверх, в руках как младенца устраивает, смеется заливисто, когда мягкие лапы тонкую шею щекочут. А колдун ни жив, ни мертв сидит, оттого, что рядом с парнем снова, что тот за него волнуется. – Не случилось, – глазами с Порче встречается, рукой взмахивая, второе кресло рядом появляется, – присядешь? – Конечно. Парень устраивается с ним рядом совсем. Кота чешет, играет с хмурой злюкой, как с котенком совсем, словно не боится, ни зубов, ни когтей кошачьих. Хотя после его вида, кот страшным вовсе казаться не может. Кимхан отворачивается, в камин взгляд направляя, не позволяет себе и думать о парне, чтобы глупости какой не сотворить. В книгах много чего об избранниках написано. Кимхан знает, что ежели от некроманта его пара откажется, то хоть за грань, хоть в Межмирье, все одно не жить ему больше. Ни сердце, ни душа его теперь ему не принадлежат, все в руках мальчишки собраны, с тех пор самых, как Кимхан за наузь на шнурке вокруг шеи висящую, кровью своей заплатил. Часть силы его теперь в парне есть, хоть и не видимая, но любая чудь или нечисть ее чуять будет. От этого легче дышать становится, что как бы оно ни было, мальчишка цел будет и под защитой. – Кимхан? Колдун оборачивается, на мальчишку смотрит. Грустью чужой с ног до головы окатывает, что дурно становится от самого себя. – Я пойду. Ты ужинать спустишься? -Я в подвалы пойду, без меня садись. Мальчишка кивает и за дверь выходит, Кимхан чует слезы чужие, хочет было следом пойти, разуверить Порче, что рад ему всегда, что боязно, признаться, что дышать без него дурно. Не может только, словно от этого только хуже станет, что напугает солнце свое и тот сбежит от него насовсем. Антарес на него смотрит глазами осуждающими, подходит, когтями за ногу царапая, да так, что штанина на лоскутья рвется, и за парнем выходит. Гончая рычит, но подходит, носом в колено тычется, языком рану зализывает, и та на глазах затягивается. – Ну хоть ты на меня не рычишь. Гончая открывают пасть, красным огнем вспыхнувшую и снова рядом с его креслом укладывается. Кимхан пальцами перебирает, от дурости своей больно становится. Головой машет и в тени уходит, ступая уже в подвалах. Ритуальный зал мерцает огнями его силы, мел ложится в руку привычно, голову отрезвляет. Следом свечи по кругу зажигаются, воздух тянется, как патока, липкий и сладкий. Он читает литанию одну за другой, поит камень, что в доме центром служит, кровью своей и силой. Выбирается из подвалов, когда ночь за окнами в права входит. Кожа белее ритуального мела, глаза чернющие со зрачками узкими, руки по плечи черные тоже и волосы как у утопки волнами путанными по плечам осыпаются. Сам себя страшится такого, тьмой укрытого, за версту смертью дышащего. – Кимхан! Глаза от пола поднимает, чтобы оленьи своими встретить. Порче стоит перед ним, в легкой рубахе исподней, да с кружкой от которой пар тугими кругами исходит. Позади Сайлас с подносом стоит, тарелки держит. Явно ужин ему принесли, чтоб не помер в подвалах своих. А он в таком виде им явиться посмел. Кружка летит на пол из тонких рук, чудом кипятком мальчишку не ошпаривая. Сам парень едва дернуться успевает, шага даже не делает, как Кимхан с места исчезает. Тенями за ворота выбегает, в лесу прячется. По плечам тучими каплями бьет разбушевавшийся ливень, что от силы и грусти его в последние дни землю поливал. Колени утопают в грязи, тонкая туника липнет к худому костлявому телу. Колдун руками себя за плечи обнимает, воет надрывно и больно. Чует, как рвется нить его с мальчишкой связывающая, краем его как плетью по лицу хлещет. Знает, что Порче нет в замке больше. Грохот грома над головой прячет в себе его крик.