Каникулы в семействе Аддамс

      Сегодняшний день, как и всегда, не отличался от других тёплых летних дней.       Солнце светило ярко, но не жгло, а ласково обнимало кожу, словно старый друг, который рад тебя видеть.       Листья на деревьях шелестели, как будто перешёптывались между собой, обсуждая, кто из них сегодня красивее. А ветерок нёс аромат цветов и свежескошенной травы, смешивая его с лёгкой прохладой, которая напоминала о том, что лето не вечно.       В общем, день был идеальным для того, чтобы просто наслаждаться жизнью. Ну, или хотя бы для того, чтобы не думать о проблемах.       Разве что Уэнсдей была в приподнятом настроении... ну, если это вообще можно так назвать. В её случае "приподнятое настроение" выглядело как лёгкая усмешка, которая появлялась на её лице раз в полчаса. Да и Энид была вполне себе довольна. Она улыбалась чаще, её глаза сверкали, а в волосах запутался цветок, который она, вероятно, сорвала по дороге. Но тут всё очевидно. Можно много говорить, много предполагать, что же так повлияло на этих двоих... но вы же и сами понимаете? Нет? Ну неужели это так не очевидно?       Ладно-ладно, да, они снова начали трахаться, да без укусов от Энид, но... Но им и так хорошо, верно?       Семейка Аддамсов, на самом деле, довольно дружная, но сейчас снова была не в полном составе. Гомес был на работе, как всегда, энергичный и полный энтузиазма, даже если его работа заключалась в том, чтобы разбираться с очередным семейным кризисом. Вероятно, он сейчас сидел в своём кабинете, курил сигару и размышлял о том, как сделать мир лучше... или хотя бы их дом. Фестер? О, Фестер был в отъезде. Возможно, он решил устроить себе отпуск и лежит в ближайшем дурдоме, наслаждаясь "тихим" отдыхом. Или, что более вероятно, он просто решил, что ему нужно немного передохнуть от семейных будней. Вещь? Ну, Вещь, конечно же, укатил с Фестером. А что ему ещё делать? Пагсли, как всегда, был занят своими мальчуковыми делами. Если честно, то внимание на него обращает только Энид, возможно, она просто радуется тому, что есть кто-то , младше и менее... оборотень.       Сама же Энид, Уэнсдей и Мортиша сейчас снова ехали за продуктами. Ларч, их верный дворецкий, тоже был в отпуске. Наверняка он просто отсыпается в каком-нибудь склепе, наслаждаясь тишиной и покоем. Но это его личное дело. Аддамсы не звери, отпуск для сотрудников — гарантия стабильности. Хотя, если честно, трудно представить, что Ларч может отдыхать. Вероятно, он просто сидит в темноте и думает о том, как сделать их жизнь ещё более комфортной.       Мортиша вновь припарковала чёрный кадиллак на стоянке у магазина. Машина блестела под солнцем, как polished obsidian, и выделялась на фоне остальных автомобилей, как королева среди простолюдинов. Вновь они все вышли из машины, и вновь косые взгляды. Но что-то в этот раз было не так. Что? Взгляды были куда более косые, перешёптываний было больше. Что это всё значит?       Но ни Энид, ни Уэнсдей, ни Мортиша не обращали внимания на эти взгляды. Они шли по улице, как всегда, уверенные в себе и спокойные. Мортиша в своём элегантном чёрном платье, которое обволакивало её фигуру, как тень. Уэнсдей в своих любимых шортах и футболке с изображением паутины, которые, казалось, были созданы специально для неё. А Энид в ярком платье, которое подчёркивало её светлые волосы и голубые глаза, словно она была героиней романтического фильма.       Стоило им зайти в магазин, и местная подозрительность только усилилась. Словно бы они были виновны во всех грехах, но обвинение выдвинуть боялись все.       Люди шептались, переглядывались, но Аддамсы вели себя так, будто ничего не замечали. Они спокойно брали продукты, обсуждали, что им нужно, и улыбались друг другу. Их улыбки были такими искренними и тёплыми, что казалось, будто они живут в своём мире, где нет места предрассудкам и страхам.       Однако ситуация была чем-то явно накалена. В воздухе витало напряжение, как перед грозой, когда все знают, что что-то должно произойти, но никто не знает, что именно. Впрочем, это не их дело, или... Ну, в любом случае, они не собирались позволять кому-то испортить себе настроение. Ведь, в конце концов, это был просто очередной тёплый летний день.

***

      Запах в комнате — это странная, но уютная смесь: ванильная кока-кола, карамельный попкорн, пыльная старая книга и разогретая резина.       Место действия — игровая комната дома Аддамс, где каждый предмет, кажется, хранит свои истории.       Уэнсдей сидит на диване, её чёрная футболка с белой надписью "Nirvana" слегка задрана, обнажая тонкую линию талии. Чёрные шортики и кожаный браслет на левой руке добавляют ей лёгкой дерзости.       Энид сидит слева от неё, в розовой футболке с котиком и розовых шортиках, которые подчёркивают её загорелые ноги. Она выглядит мягче, но в её голубых глазах пляшет озорство.       Между ними была ожесточённая схватка. Таких ожесточённых схваток между ними никогда не было, и вот опять. Обе не намерены проигрывать. Но у одной из них есть преимущество. Как оно называется? Укусы.       Да, Энид теперь может контролировать Уэнсдей, командовать ей, и всё это благодаря проявлению самого сильного и самого главного чувства в их жизни — любви. И теперь, в каждом месте волчьего укуса на теле Уэнсдей пульсирует любовь. И конечно же, главное место, символ самой Энид, храм Энид на теле Уэнсдей — укус на правом запястье. Вернее, не просто укус, это проявление метки, самое чистое из проявлений. Это место связывает их воедино, это место — символ их связи. И на этом месте, в качестве картинки метки, красуется сердечко. Почему именно оно? Нет. Такое не у всех оборотней, вернее, метка выглядит у всех по-разному, разные картинки. Но... Это выглядит мило.       Энид, конечно же, пытается победить Уэнсдей в видеоигре, идя на все возможные коварные приёмы. То начнёт говорить с Уэнсдей в приказном тоне, от чего у той в ушах звенит, ведь из-за метки Уэнсдей слышит Энид куда более громче, а если это приказ, то она слышит его очень громко. Будь Уэнсдей слабовольным существом, она бы подчинялась каждой хотелке Энид. Но её воля крепка. А ещё Энид берёт нагло и кладёт ей руку прямо на бедро. Пока что это работает эффективнее. Но долго она держать не может. И пока Уэнсдей "оглушена" в реальности, Энид успевает провести атаку и забрать себе хотя бы преимущество. Но... Восемь — десять в пользу Уэнсдей.       И Энид... злится. Но не на Уэнсдей, а на игру и себя. От чего её дикие голубые глаза, рык и клыки выглядят очень страшно. Восемь — одиннадцать в пользу черноволосой. Она победила. Окончательно, злостно, без нарушений, стойко. — Не круто! — говорит Синклер очень обиженным голосом, её губы надуты, как у ребёнка, которому не дали конфеты. — Да ты вообще мне всю игру мешала, — говорит Аддамс, тоже... не сильно довольная, но при этом в её голосе слышится лёгкая усмешка. — Но при этом проиграла. Так что — честно.       Энид строит губки бантиком, и Уэнсдей нагло целует её. В этот момент её тёмные волосы падают на лицо Энид, и та закрывает глаза, наслаждаясь моментом. — Как ты вообще не реагируешь на меня? — спрашивает искренне волчица, её пальцы нежно касаются щеки Уэнсдей. — Ну блин, все самки подчиняются Альфам... — Тебе попалась слишком самовольная, — отвечает Уэнсдей, и внезапно садится на Энид. Энид ахает от неожиданности, но тут же улыбается, обхватывая Уэнсдей за талию. — Но разве это плохо? — Это неплохо, — шепчет Энид, её голос становится мягче, а глаза теплеют. — Я люблю тебя такой, какая ты есть. — А я люблю тебя такой, какая ты есть, — отвечает Уэнсдей, её руки обхватывают лицо Энид. Она смотрит в голубые глаза, зрачки Энид сейчас не круглые, как у людей, а узкие и вертикальные, как у хищников. Но даже так, хочется утонуть в этом хищном океане. — А теперь, — говорит Уэнсдей, её голос становится серьёзным, — когда ты уже точно не сможешь от меня уйти, я хочу у тебя спросить. Откуда берутся дети?       Этот вопрос искренне шокирует Энид. Её глаза расширяются, а щёки краснеют. Она пытается ответить, но слова застревают в горле. — Э... ну... у деток... есть мама и папа, у папы... — начинает Энид, но Уэнсдей перебивает её. — Нет, ты увиливаешь, — говорит Уэнсдей, её пальцы скользят по щеке Энид, заставляя её дыхание сбиваться. — Ты сказала, что между нами возможны дети. Как?       Энид смущённо улыбается, её щёки горят, а сердце бьётся быстрее. Она пытается сосредоточиться, но взгляд Уэнсдей сбивает её с толку. — Помнишь... помнишь во время суперлуния, нас огородили друг от друга? — спрашивает Энид, её голос дрожит. — Помню, — Уэнсдей улыбается, вспоминая, как едва не полезла на стенку от возбуждения. — Ох е... — Всё дело в укусах, — отвечает Энид, её голос становится тише, а взгляд — серьёзнее. — И прекрати сжимать моё лицо! — Нет, — Уэнсдей улыбается, её пальцы нежно сжимают щёки Энид. — Отвечай! — Ладно-ладно, — Энид сдаётся, её глаза светятся смесью смущения и нежности. — Суть в том, что пока у всех обычных оборотней нет отличий между человеком и волком, то есть, если девочка человек, то девочка и волк. Но у Альф всё по-другому. Я как волк была бесполым созданием. Если бы меня укусил другой оборотень, я бы стала его самкой. Но я укусила тебя — и теперь ты моя самка. Когда будет следующее суперлуние, просто держись подальше, ладно? Иначе... иначе ты узнаешь, откуда берутся дети. Я читала, что это больно.       Уэнсдей смотрит на неё, её глаза блестят от любопытства и чего-то большего. Она медленно наклоняется и целует Энид, её губы нежные, но настойчивые. — Ну, теперь всё встаёт на свои места, — шепчет она, её дыхание касается кожи Энид.

***

      День как день.       Серый, как старый носок, который никто не носит, но и выбросить жалко. Для остальных, может, что-то и меняется — у кого-то новые планы, у кого-то ссоры, у кого-то победы. А для него — ничего. Он словно призрак, который бродит по коридорам этого дома, но никто его не замечает. Да и сам он уже привык быть невидимкой.       Вечность — вот как он это называет. Вечность в тени, вечность в безмолвии. Иногда он думает, что мог бы исчезнуть, раствориться в воздухе, и никто бы не заметил. Ну, может, Энид заметила бы, но это другая история.       Можно долго надеяться, ждать, мечтать, что всё изменится. Но кому какое дело? Кому есть дело до него — жалкого, никчёмного, застрявшего в своём мирке? Когда есть она. О да, Уэнсдей. Уэнсдей Аддамс, королева этого мрачного бала. Стоит только её упомянуть, и в голове сразу всплывают картинки: она, в чёрном платье, с прямой спиной и холодным взглядом, которая всегда знает, что сказать, что сделать, как поступить. Она — всё. А он... он просто тень.       В обычных семьях, говорят, всё внимание достаётся младшим. Там родители носятся с ними, как с хрустальными вазами, а старшие остаются в стороне. Но в семье Аддамс всё не так. Там, где Уэнсдей, нет места никому другому. Хотя, если честно, это даже хорошо. Пагсли научился быть один. Он привык к этому. Привык к тому, что его не замечают, что его голос теряется в шуме, что его мнение никому не интересно.       Он надел маску, проверил перчатки, затянул защитный халат. Сегодня он собирается заняться химией. Ну, или что-то вроде того. Создать греческий огонь, по крайней мере, попытаться. Он ведь знает, что может. Знает, что у него есть потенциал. Но кому до этого дело?       Гениальность во всём. Талант. Дар. Великолепие. Вот что такое Уэнсдей. Она первая во всём. Первая умница, первая красавица, первая защитница слабых. Первая лесбиянка в семье, первая, кто привёл домой свою вторую половинку. Она во всём первая.       А он? Он просто пустое место. Тень, которую никто не замечает. Но, впрочем, ему плевать. Точно. Он слишком давно с этим смирился. Смирился с тем, что она пыталась его убить. Или это была игра? Кто знает. Она же Уэнсдей. Она может всё.

Он тоже Аддамс.

      Аддамс-младший. И это, черт возьми, должно что-то значить. Он лучше всех остальных. Или, по крайней мере, что-то вроде того. Его эксперименты — это не просто химия. Это его способ сказать: "Я тоже здесь". Хотя, конечно, кто это заметит?

Разве что Энид.

Энид хорошая.

      Она пытается подружиться с ним. Он не знает зачем. Он может только догадываться, что она просто самая младшая в семье, и просто понимает его чувства. У неё уже получилось. Она искренне предлагает ему побыть вместе, и иногда ему кажется, что он кому-то нужен. Но потом он смотрит на то, как она возится с Уэнсдей и понимает, что это иллюзия.       День как день.

Неделя как неделя.

Месяц как месяц.

      Пагсли уже давно к этому привык. Он даже не задумывается о том, что будет завтра. Зачем? Сегодня он тут, завтра — там, послезавтра снова здесь. И никто не заметит. Интересно, если он переедет прямо сейчас, кто-нибудь вообще заметит, что его нет? Возможно, Энид. Но, скорее всего, только она одна.       Он просто засиделся за очередным делом. Провозился с пробирками, смешивал реагенты, пытался создать что-то новое. И даже не заметил, как пролетело время. Потерял счёт минутам, часам, дням. А зря...       Из лаборатории он вышел ночью, в районе двух часов и тут...

***

      Эти двое — влюблены. Но ладно бы они просто были друг в друга влюблены, но нет... они трахаются как кролики, и единственное, что их на данный момент останавливает от беременности, — это то, что они обе женщины. Ну и отсутствие полнолуния.       Энид и Уэнсдей — вот как официально и неофициально звучит их пара. Два подростка, которые наконец-то дорвались до возможности любить друг друга. Именно любить, во всех смыслах этого слова. Хотя, конечно, больше всего Энид любит Уэнсдей. Так сильно, что та просто не может быть тихой.       Сейчас они спустились на кухню, их любимое место для таких "водопоев". Кухня пропитана запахом кофе и чего-то сладкого. Они полностью поглощены друг другом. И вот на них напала страсть.       Бёдра Энид плотно прижимаются к заднице Уэнсдей, которая стоит в позе собаки возле раковины. Её дыхание участилось, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его стук разносится по всей комнате. Руки Энид забрались глубоко под её шортики и футболку, и Уэнсдей оказывается в крайне зависимом положении. Но, судя по тому, как она дышит, ей это нравится. Её щёки покрываются румянцем, а глаза закрываются от удовольствия.

Ах

      Единственное, ей приходится быть потише. Сильно потише. Всего одно движение Энид вперёд — и стон раздаётся по всей кухне. Громкий, протяжный, полный желания. — Блин, ты можешь потише? — спрашивает Энид, хотя сама явно не собирается терять темп. Её голос слегка дрожит, а руки двигаются уверенно, но нежно. — Н-не могу... — с трудом выдавливает Уэнсдей, и её стон срывается снова. Её тело дрожит, а ноги подкашиваются. Она цепляется за край раковины, чтобы не упасть.

АХ

      Энид понимает, что это "не вариант". Слишком громко. Да и сладкий запах её самки слишком силён, он просто сносит все разумные мысли. Она отпускает Уэнсдей, и та, не понимая, что происходит, оборачивается. Её глаза блестят от возбуждения, а губы приоткрыты. — Ч-что? Почему? — спрашивает Уэнсдей, явно разочарованная. Её голос звучит хрипло, а дыхание сбивается.       Но Энид просто переворачивает её, и в одно движение сажает на столешницу. Она целует Уэнсдей в губы, жёстко, властно, и та сдаётся под этим напором. Её руки обхватывают лицо Энид, а пальцы скользят по её волосам. Губы Энид скользят ниже, к шее, она целует, облизывает, кусает, и Уэнсдей чувствует приятную дрожь по всему телу. Это странное, потрясающее ощущение — быть под контролем, быть слабой, и это ей нравится.       Энид приподнимает её футболку и начинает целовать грудь. Грубо, пошло, но в этом есть что-то животное, первобытное. Она прикусывает соски, облизывает их, присасывается, и Уэнсдей снова не может сдержать стон. Её грудь сейчас слишком чувствительна, и каждое прикосновение отдаётся эхом по всему телу. Её спина выгибается, а руки цепляются за край столешницы.

АХ

      Но Энид мало. Она целует живот Уэнсдей, опускается ниже, ниже, ниже... и замирает у края её шортиков. Её дыхание учащается, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его стук слышен даже Уэнсдей.

АХ

— Скажи мне это, Уэнсдей, — шепчет она, её голос звучит как приказ, но в нём слышится нежность. — Скажи, что ты хочешь.

АХ

      Уэнсдей смотрит на неё снизу вверх, её глаза полны желания и смущения. Она кусает губу, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — П-пожалуйста, Энид... — начинает она, её голос дрожит. — Сними с меня всё. Возьми меня. Сделай меня своей. Отлижи мне, трахни меня, всё что угодно... я твоя.

АХ

      Эти слова — как искры, которые поджигают Энид. Она медленно снимает с Уэнсдей шортики, наслаждаясь каждым движением. Её руки дрожат от возбуждения, а дыхание становится всё более прерывистым.       Затем, с такой же неторопливостью, она стягивает трусики, которые уже мокрые насквозь. Уэнсдей так возбуждена, что её запах наполняет всю кухню, и Энид не может больше сдерживаться. — Пожалуйста, будь потише, — говорит она, хотя сама уже не в силах контролировать себя. — Ну правда...

АХ

      Она садится на колени, притягивает Уэнсдей ближе и касается губами её лона. И снова стон раздаётся по всей кухне. Громкий, отчаянный, полный желания. Уэнсдей запрокидывает голову назад, её руки сжимают край столешницы, а ноги поднимаются, обхватывая плечи Энид.

АХ

      Стон, громкий и отчаянный, раздаётся по всей кухне, эхом отражаясь от стен и наполняя пространство звуками страсти.

АХ

      Энид чувствует, как её сердце бьётся в груди, каждый удар отдаётся в висках, а каждое движение языка отдаётся эхом в её собственном теле. Она полностью погружена в момент, её руки дрожат от возбуждения, а дыхание становится всё более прерывистым.

АХ

      Уэнсдей запрокидывает голову назад, её чёрные волосы разметались по столешнице, как волны тёмного океана. Её щёки покрываются ярким румянцем, а кожа блестит от тонкой испарины.

АХ

      Она смотрит на Энид снизу вверх, её глаза полны желания, смущения и… любви. Её губы приоткрыты, и она еле сдерживает стон, когда Энид начинает двигаться быстрее.

АХ

— Энид... — шепчет она, её голос дрожит, как струна под пальцами музыканта. — Я... я не могу...

АХ

— Ш-ш-ш, — успокаивает её Энид, не отрываясь от неё. Её голос звучит мягко, но в нём слышится настойчивость. — Всё хорошо. Отдайся мне.

АХ

      Уэнсдей кивает, её руки скользят по волосам Энид, а пальцы сжимаются в кулаки.

АХ

      Она пытается сдержать стоны, но они срываются с её губ, наполняя кухню звуками страсти. Энид чувствует, как Уэнсдей дрожит всё сильнее, и её движения становятся более настойчивыми.

АХ

      Она словно чувствует каждое движение, каждый вздох Уэнсдей, как будто их тела связаны невидимой нитью.

АХ

      В какой-то момент Уэнсдей резко выпрямляется, её спина выгибается, а руки цепляются за край столешницы так сильно, что костяшки бледнеют. Её ноги напрягаются, а пальцы ног сжимаются, когда волна наслаждения начинает подниматься внутри неё. Она смотрит на Энид, её глаза блестят, а губы растягиваются в улыбке, которая граничит с гримасой удовольствия.

АХ

— Энид... — выдыхает она, её голос звучит почти как мольба. — Я... я люблю тебя.

      Энид останавливается на мгновение, её сердце сжимается от этих слов. Она поднимает взгляд на Уэнсдей, её глаза полны нежности, но в них также читается голод.

АХ

      Она видит, как Уэнсдей дрожит, как её грудь поднимается и опускается в быстром ритме, как её кожа покрывается тонкой испариной.

АХ

— Я тоже тебя люблю, — шепчет она, а затем снова опускает голову, продолжая ласкать её.

АХ

      Уэнсдей закрывает глаза, её тело напрягается, а дыхание становится всё более прерывистым. Она чувствует, как волна удовольствия накрывает её, разрастаясь из центра её тела и распространяясь по каждой клеточке.

АХ

      Её стон становится громче, почти отчаянным, словно она пытается выразить всё, что чувствует, но словами это невозможно передать. Энид не останавливается, её движения становятся быстрее, более интенсивными, и Уэнсдей, наконец, сдаётся. Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

      Её тело содрогается, каждый мускул напрягается, а потом расслабляется, когда оргазм накрывает её с силой цунами. Она кричит, её голос эхом разносится по кухне, а пальцы сжимают край столешницы так сильно, что кажется, будто она боится упасть. Её ноги поднимаются, обхватывают плечи Энид, и она притягивает её ближе, как будто хочет раствориться в ней. Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах       Внутри Уэнсдей всё пылает. Её тело кажется лёгким, словно оно парит в воздухе, а каждая клеточка вибрирует от удовольствия. Она чувствует, как тепло разливается по её венам, как её сердце бьётся в груди, словно пытаясь вырваться наружу.       Её мысли рассеиваются, и она полностью отдаётся ощущениям, которые захлестывают её с головой. Это не просто физическое наслаждение — это что-то большее, что-то, что затрагивает её душу.       Энид медленно поднимается, её губы блестят, а дыхание сбивается. Она смотрит на Уэнсдей, её глаза полны любви и гордости. Уэнсдей улыбается в ответ, её щёки покрываются румянцем, а глаза светятся счастьем. Она выглядит одновременно уязвимой и сильной, и эта двойственность делает её ещё более привлекательной. — Ты... ты невероятна, — шепчет Уэнсдей, её голос звучит тихо и нежно.       Энид улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать её. Этот поцелуй — медленный, нежный, полный любви. Уэнсдей обхватывает её лицо руками, а пальцы скользят по её волосам. Она чувствует, как её сердце бьётся в такт с сердцем Энид, словно они — две части одного целого. — Мы... мы дол... должны это повторить, — говорит Уэнсдей, её глаза блестят.       Энид смеётся, её голос звучит мягко и тепло. — Конечно, — отвечает она. — Когда угодно.       Они сидят так ещё несколько минут, обнявшись, наслаждаясь моментом.

ТУК-ТУК-ТУК

      Стук в дверь разрушает их идиллию.       Представьте себе комичность ситуации. Нет. Не надо, а то мало ли.       Ситуация очевидно вышла из под контроля...       Вы бы видели с какой скоростью, Уэнсдей умеет одеваться, а главное, покрываться красной краской. — В-войдите, — произносит Энид, её голос слегка дрожит.       Дверь тут же открывается, и на пороге появляется Пагсли. Он выглядит так, будто только что увидел привидение: глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, а лицо искажено смесью шока, растерянности, смущения и гнева. Это эмоциональное комбо делает его похожим на персонажа из комедийного шоу. — Я... я просто поражён! — говорит он, и обе девушки понимают, что их сейчас ждёт "разбор полётов" от младшего брата Уэнсдей. Пагсли переводит взгляд с одной на другую, словно не веря своим глазам. — Ладно... ладно она, — он указывает на Уэнсдей, — но ты... Я просто в шоке. Вы обе голодные до секса подростки, и что вы творите? Причём тут кухня?! — Пагсли... — пытается оправдаться Энид, но он не намерен сдаваться. — Да блин, ну, Энид, это уже переходит все границы, — продолжает он, его голос становится громче. — Надеюсь, в моей комнате вы такого не делали! — Не успели, — отвечает Уэнсдей привычно холодным голосом, её брови слегка приподнимаются, а губы кривятся в саркастической усмешке. — Но спасибо за наводку. — Только попробуй! — Пагсли переходит на угрозы, но Уэнсдей остаётся невозмутимой. Она даже слегка улыбается, словно наслаждаясь его реакцией.       Энид, наоборот, смущена. Её щёки краснеют, а глаза опускаются в пол. Она чувствует, что Пагсли прав, и их поведение действительно перешло границы. Она любит Уэнсдей, но слова Пагсли заставляют её задуматься о приличиях. — Слушай, Пагсли, мы постараемся быть осторожнее, — говорит Энид, пытаясь сгладить ситуацию. Её голос звучит мягко, но в нём слышна нотка вины. — Вот именно, — отвечает Пагсли, его тон становится серьёзным. — Я не против ваших отношений, но начните, пожалуйста, нести ответственность за свои поступки.       Уэнсдей и Энид переглядываются. Они смущены, но понимают, что Пагсли прав. Они действительно должны быть более осторожными. Уэнсдей кивает, её выражение лица становится серьёзным. — Ладно, Пагсли, мы всё поняли, — говорит она, её голос звучит уверенно. — Больше такого не повторится. — Надеюсь, — отвечает Пагсли и выходит из комнаты, оставляя девушек наедине с их мыслями.       Энид обнимает Уэнсдей, и они обе чувствуют, как их сердца бьются в унисон. Они знают, что их отношения — это что-то особенное, и они готовы защищать их, даже если это означает быть более сдержанными. Уэнсдей улыбается, её глаза светятся теплом, а Энид нежно целует её в лоб. Они сидят так ещё несколько минут, просто наслаждаясь моментом.

***

      Это... это было почти невозможно. Ну знаете, как звёздопад, например. Только это ещё более невозможно, ведь эти две особы спустились на завтрак. Особенно в шоке был Пагсли.       Он сидел за столом, смотрел на них широко раскрытыми глазами и, казалось, не мог поверить своим глазам. Его волосы были взъерошены, словно он только что выбрался из постели, а на лице читалось смешение шока, растерянности и... да, может, даже восхищения. Он сжимал в руках ложку, но, похоже, забыл, зачем она нужна. — Доброе утро, — говорит Энид, садясь на своё место. Её голос звучит мягко, но в нём скрыта лёгкая усталость. Она улыбается, но её глаза выдают, что она ещё не совсем проснулась. Её волосы с цветными прядями немного растрёпаны, а на щеках — лёгкий румянец.       Уэнсдей плетётся за ней, молча садится рядом и смотрит прямо перед собой, словно пытаясь сдержать зевок. Её чёрные волосы собраны в две косы, а на лице — привычное выражение "я здесь только потому, что меня заставили". Она напряжённо сидит, её спина прямая, а плечи слегка приподняты, словно она готовится к бою. — Уэнсдей, — говорит Энид, слегка толкая её локтем. Её голос звучит умоляюще, и в нём слышится нотка ласки. — Всем отвратительного утра, — произносит Уэнсдей, её голос звучит ровно, но в нём слышится лёгкая ирония. Она даже не смотрит на остальных, просто берёт чашку кофе и делает глоток, будто это единственное, что может её спасти.       Пагсли переводит взгляд с одной на другую, словно не веря своим глазам. Его руки дрожат, а губы слегка подрагивают, будто он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Он смотрит на Уэнсдей так, словно видит её впервые, а потом переводит взгляд на Энид, и его глаза немного смягчаются. — Уэнсдей, пожалуйста, — говорит Энид, её голос звучит умоляюще. Она выглядит уставшей, но в её глазах — тепло. Видно, что ей действительно хочется, чтобы Уэнсдей хотя бы попыталась быть вежливой.       Уэнсдей кривит лицо, но всё же кивает. Она явно не в восторге от идеи, но ради Энид готова пойти на это. Она берёт вилку и начинает медленно есть, хотя по её лицу видно, что ей это не нравится. Её движения резкие, словно она хочет поскорее закончить с этим "ритуалом". — Д... да нет, этого достаточно, — отвечает Уэнсдей, выдохнув. Её голос звучит холодно, но в глазах мелькает искорка сарказма. — Ты неисправима, — говорит Энид, накладывая ей в тарелку поесть. Она улыбается, а в её глазах — нежность. Этот момент вызывает улыбку у всех присутствующих, кроме Пагсли. Он сидит с каменным лицом, словно пытаясь сдержать свои эмоции, но его глаза выдают, что внутри него буря. — Мне написали, — вдруг говорит Пагсли, прерывая тишину. Все оборачиваются к нему. — Из психушки? Наверное, дядя Фестер, — предполагает Уэнсдей, даже не поднимая взгляда. Она говорит это так, словно речь идёт о погоде, а не о пропаже людей. — Нет... из города, — отвечает Пагсли, его голос звучит напряжённо. — Пропала группа школьников.       Уэнсдей и Энид переглядываются. В глазах Уэнсдей мелькает тревога, а Энид хмурится, словно что-то подсчитывая в голове. Её пальцы нервно барабанят по столу, а губы сжимаются в тонкую линию. — Пропала? — спрашивает Мортиша, её голос звучит обеспокоенно. Она смотрит на Пагсли, её руки сжимают чашку с кофе так сильно, что кажется, будто она вот-вот треснет. — Может, просто из дома сбежали? — Да нет... — Пагсли качает головой. — Именно что пропали. Кажется, что-то происходит.       В комнате повисает тишина. Все смотрят друг на друга, словно пытаясь понять, что это может значить. Уэнсдей медленно ставит чашку на стол, её лицо становится серьёзным. Энид обнимает её за плечи, будто пытаясь поддержать, а сама смотрит на Пагсли с тревогой.       Пагсли смотрит на них, его глаза полны тревоги. Он знает, что это может быть началом чего-то большего.