Каникулы в семействе Аддамс

      Это… это было почти невозможно. Ну знаете, как звёздопад, например. Только это ещё более невозможно, ведь эти две особы спустились на завтрак. Особенно в шоке был Пагсли.       Он сидел за столом, смотрел на них широко раскрытыми глазами и, казалось, не мог поверить своим глазам. Его волосы были взъерошены, словно он только что выбрался из постели, а на лице читалось смешение шока, растерянности и… да, может, даже восхищения. Он сжимал в руках ложку, но, похоже, забыл, зачем она нужна. — Доброе утро, — говорит Энид, садясь на своё место. Её голос звучит мягко, но в нём скрыта лёгкая усталость. Она улыбается, но её глаза выдают, что она ещё не совсем проснулась. Её волосы с цветными прядями немного растрёпаны, а на щеках — лёгкий румянец.       Уэнсдей плетётся за ней, молча садится рядом и смотрит прямо перед собой, словно пытаясь сдержать зевок. Её чёрные волосы собраны в две косы, а на лице — привычное выражение «я здесь только потому, что меня заставили». Она напряжённо сидит, её спина прямая, а плечи слегка приподняты, словно она готовится к бою. — Уэнсдей, — говорит Энид, слегка толкая её локтем. Её голос звучит умоляюще, и в нём слышится нотка ласки. — Всем отвратительного утра, — произносит Уэнсдей, её голос звучит ровно, но в нём слышится лёгкая ирония. Она даже не смотрит на остальных, просто берёт чашку кофе и делает глоток, будто это единственное, что может её спасти.       Пагсли переводит взгляд с одной на другую, словно не веря своим глазам. Его руки дрожат, а губы слегка подрагивают, будто он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Он смотрит на Уэнсдей так, словно видит её впервые, а потом переводит взгляд на Энид, и его глаза немного смягчаются. — Уэнсдей, пожалуйста, — говорит Энид, её голос звучит умоляюще. Она выглядит уставшей, но в её глазах — тепло. Видно, что ей действительно хочется, чтобы Уэнсдей хотя бы попыталась быть вежливой.       Уэнсдей кривит лицо, но всё же кивает. Она явно не в восторге от идеи, но ради Энид готова пойти на это. Она берёт вилку и начинает медленно есть, хотя по её лицу видно, что ей это не нравится. Её движения резкие, словно она хочет поскорее закончить с этим «ритуалом». — Д… да нет, этого достаточно, — отвечает Уэнсдей, выдохнув. Её голос звучит холодно, но в глазах мелькает искорка сарказма. — Ты неисправима, — говорит Энид, накладывая ей в тарелку поесть. Она улыбается, а в её глазах — нежность. Этот момент вызывает улыбку у всех присутствующих, кроме Пагсли. Он сидит с каменным лицом, словно пытаясь сдержать свои эмоции, но его глаза выдают, что внутри него буря. — Мне написали, — вдруг говорит Пагсли, прерывая тишину. Все оборачиваются к нему. — Из психушки? Наверное, дядя Фестер, — предполагает Уэнсдей, даже не поднимая взгляда. Она говорит это так, словно речь идёт о погоде, а не о пропаже людей. — Нет… из города, — отвечает Пагсли, его голос звучит напряжённо. — Пропала группа школьников.       Уэнсдей и Энид переглядываются. В глазах Уэнсдей мелькает тревога, а Энид хмурится, словно что-то подсчитывая в голове. Её пальцы нервно барабанят по столу, а губы сжимаются в тонкую линию. — Пропала? — спрашивает Мортиша, её голос звучит обеспокоенно. Она смотрит на Пагсли, её руки сжимают чашку с кофе так сильно, что кажется, будто она вот-вот треснет. — Может, просто из дома сбежали? — Да нет… — Пагсли качает головой. — Именно что пропали. Кажется, что-то происходит.       В комнате повисает тишина. Все смотрят друг на друга, словно пытаясь понять, что это может значить. Уэнсдей медленно ставит чашку на стол, её лицо становится серьёзным. Энид обнимает её за плечи, будто пытаясь поддержать, а сама смотрит на Пагсли с тревогой.       Пагсли смотрит на них, его глаза полны тревоги. Он знает, что это может быть началом чего-то большего.

***

      Представьте себе, что у вас нескончаемый поток мыслей. Вот прямо нескончаемый. И всё это сознание постоянно течёт через вашу голову, как река, которая не может остановиться. А вы… а вы не можете сосредоточиться на своих мыслях, вычленить что-то ценное среди всего этого шума. У Уэнсдей сейчас именно такая ситуация. Она сидит за своим ноутбуком, её пальцы скользят по клавиатуре, но в голове — полный хаос. Вроде бы есть и концепция, и мысль, но всё равно не идёт. Она смотрит на экран, её чёрные глаза слегка прищурены, а брови нахмурены. Она пытается сфокусироваться, но мысли ускользают, как песок сквозь пальцы.       Энид лежит рядом на кровати, её светлые волосы с цветными прядями растрёпаны, а в руках — телефон. Она без особого энтузиазма пролистывает ленту соцсетей, но её взгляд пустой, словно она смотрит сквозь экран. Её ноги болтаются в воздухе, а на лице — выражение скуки. — Какие мысли? — спрашивает Уэнсдей, поворачиваясь к Энид. Её голос звучит раздражённо, но в нём слышится нотка отчаяния. — Не знаю, — отвечает Энид, не отрываясь от телефона. — Вообще никаких. Не знаю, чем заняться. — И я… — вздыхает Уэнсдей, откидываясь на спинку стула. Она смотрит в потолок, словно там можно найти ответы на все вопросы. — Слушай… может, придумаем что-то? — Например? — спрашивает Энид, наконец поднимая взгляд. Её глаза блестят от любопытства, но в них читается усталость.       Уэнсдей встаёт со своего места, её движения резкие, словно она пытается стряхнуть с себя апатию. Она подходит к кровати, и внезапно, с ловкостью хищника, садится на Энид верхом, приняв позу наездницы. Энид удивлённо вскидывает брови, но тут же улыбается, обхватывая Уэнсдей за талию. — Мы всегда можем придумать что-нибудь… эдакое, — говорит Уэнсдей, её голос звучит игриво, но в нём слышится напряжение. — Не знаю даже. — Это мы всегда можем, — соглашается Энид, её руки скользят по спине Уэнсдей. — Но ты же понимаешь, нас спалят. — Да, но… — начинает Уэнсдей, но Энид перебивает её: — Никаких «но», Уэнсдей, — её голос звучит строго, но в нём слышится нежность. — Только если ночью. И не на кухне!       Внезапно дверь открывается, и в комнату входит Мортиша. Она видит картину перед собой, её щёки моментально заливаются румянцем, и она быстро закрывает дверь. — Т-тук-тук-тук, — раздаётся её голос за дверью. — И-извините, вы там… не заняты?       Уэнсдей моментально слезает с Энид, её лицо пылает, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно всем в комнате. Энид тоже краснеет, но пытается сохранить спокойствие. — В-войдите, — говорит она, её голос слегка дрожит.       Мортиша осторожно открывает дверь, стараясь не смотреть в сторону кровати. Её взгляд скользит по комнате, словно она ищет, куда бы спрятаться. — Я вам… не помешала? — спрашивает она, её голос звучит неуверенно. — Нет! — восклицает Уэнсдей, её голос звучит слишком громко. — Мама, конечно нет! Ничего не было! — Ну ты… — начинает Мортиша, но Уэнсдей перебивает её: — Не было ничего, — говорит она, её голос звучит напряжённо. — Я просто на ней сидела. Даже не на лице!       От этой фразы в комнате повисает неловкое молчание. Энид прячет улыбку, а Уэнсдей смотрит на Мортишу, словно вызывая её на дуэль взглядов.       Мортиша, кажется, не знает, как реагировать, и просто стоит в дверном проёме, смущённо улыбаясь. — Ладно, девочки, — наконец говорит Мортиша, её голос звучит мягко, но с ноткой строгости. — Я хотела пригласить вас всех вместе… Мы с Гомесом решили, что было бы здорово, если бы вы помогли нам с созданием «семейного альбома мертвецов». Мы хотим собрать фотографии всех наших предков, добавить их истории… Это может быть весело и познавательно.       Уэнсдей и Энид переглядываются. Их глаза блестят от смущения, но в них также читается любопытство. — Альбом мертвецов? — переспрашивает Уэнсдей, её голос звучит более спокойно. — Звучит… интересно. — Да, это может быть увлекательно, — говорит Энид, её голос звучит заинтересованно. — Мы можем попробовать. — Отлично! — улыбается Мортиша. — Тогда давайте спускайтесь вниз, и мы начнём. Гомес уже всё подготовил.       Уэнсдей и Энид кивают, их лица всё ещё слегка красные, но они улыбаются. Они встают с кровати и направляются к двери. — Мы сейчас придём, — говорит Уэнсдей, её голос звучит увереннее. — Хорошо, жду вас, — отвечает Мортиша и выходит из комнаты, оставляя девушек наедине.       Энид обнимает Уэнсдей, и они обе чувствуют, как их сердца бьются в унисон. Они знают, что их отношения — это что-то особенное, и они готовы поддерживать друг друга, даже если это означает заниматься странными семейными проектами.

***

      Тишина. Абсолютная тишина, поражающая своим существованием. Такой тихий лес в эту августовскую ночь был откровением для двух влюблённых сердец. Они прогуливались по лесу, наслаждаясь постепенно холодеющей, но всё ещё тёплой погодой. И если Уэнсдей шла в футболке, потому что привыкла к холодной погоде, то Энид была в красном свитере и синих джинсах. В её глазах ночная прохлада казалась невыносимой. — Ну согласись, что сейчас холодно! — говорит Энид, сжимая руку Уэнсдей чуть сильнее. Её голос звучит умоляюще, словно она пытается убедить не только Уэнсдей, но и себя. — Нет, на улице вполне тепло, — возражает Уэнсдей, её голос звучит спокойно, но с лёгкой иронией. — А у тебя должна быть горячая волчья кровь. Я просто в шоке, что тебе, оборотню, холодно. — Ну я же сейчас не в волчьей форме! — отвечает Энид, её голос звучит слегка обиженно, но с ноткой игривости. — Ну и хорошо, что ты сейчас не в своей шубе, — парирует Уэнсдей, её губы растягиваются в лёгкой усмешке. — А то набросилась бы на меня. — А ты думаешь, сейчас не наброшусь? — спрашивает Энид, останавливаясь и прижимая Уэнсдей к себе. Её движения резкие, но в них чувствуется страсть. — Прям в лесу? — удивляется Уэнсдей, её глаза блестят от любопытства и возбуждения. — Зато здесь не будет слышно стонов, — мягко произносит Энид, её голос звучит как шёпот, который словно ласкает кожу.       Их губы сливаются в поцелуе. Они даже не знают, кто потянулся первый. Их руки начинают исследовать тела друг друга, словно блуждающие тени, которые ищут знакомые и незнакомые очертания.

Шаг.

      Энид делает шаг вперёд, к Уэнсдей, и утопает в её запахе. Это смесь шоколада — тёмного, горького, как её характер, чернил — остаточного, но свежего, будто она только что меняла картридж, мяты — вернее, мятной свежести, но это не зубная паста, а что-то другое, корицы — но не специи, а естественный запах Уэнсдей, и конфетной сладости, такой, словно она только что искупалась в сладостях, хотя Уэнсдей не любит сладкое.

Шаг.

      Уэнсдей делает шаг вперёд, её взгляд прикован к полуприкрытым голубым глазам Энид. Два океана, в которых она готова утонуть. Слишком мягко, чтобы расшибиться об лёд, слишком твёрдо, чтобы захлебнуться в её глазах. Вы когда-нибудь видели голубые глаза? Если вы не смотрели в хищные глаза Энид сейчас, вы не видели голубые глаза. Так выглядит чистое небо, могла бы сказать Уэнсдей, но для неба слишком… слишком. Океан, возможно, он мог бы описать её глаза. Хищный, дикий, неспокойный океан. Нет. Глаза Энид больше, чем океан. Они неповторимы.       На мгновение в голове Уэнсдей всплывает образ голубоглазой черноволосой девочки, сочетающей в себе черты лица Уэнсдей и Энид. Она отметает эту мысль, потому что сейчас не время думать о детях, хотя она их хочет с Энид.

Шаг.

      Это уже серьёзно. Настолько серьёзно, что руки Энид уже мнут грудь Уэнсдей под футболкой. Факт остаётся фактом.

Шаг.

      Уэнсдей делает шаг вперёд, её движения уверенные, но в них чувствуется лёгкая дрожь от возбуждения. Она кладёт руки на ягодицы Энид и сжимает их, вызывая шок, стон и бурю эмоций. — Ах… — выдыхает Энид, её голос звучит запыхавшимся после страстного поцелуя. — Ты умеешь удивить. Хочешь побыть активной? — И да, и нет, — отвечает Аддамс, утягивая Синклер в новый поцелуй.       Их губы сливаются, их тела прижимаются друг к другу, а тишина леса словно обнимает их, создавая кокон, в котором нет места ничему, кроме их страсти и любви. — Сладкая, — говорит Энид улыбаясь, — на кончике языка. — Эй, я не лолита! — отвечает Уэнсдей. — Не знаю о чём ты. Но я готова воспевать твою чистоту и мои следы на тебе. Нежность и укусы. Ты моя собственность, Уэнсдей. — шепчет Энид, вызывая у Аддамс мурашки. — Как-то слегка грубовато. — отвечает Уэнсдей, но её затыкают поцелуем.

Заглушая свободу любовью.

К чёрту всё, плевать, плевать…

      Уэнсдей прижимается к дереву, могучему дубу, чувствуя себя прикованной, но свободной, чистой, но полностью в грязи. Синклер не целует. Синклер уже во всю имеет её своим языком.       Пальцы Энид скользят по всей площади тела, без возможности остановиться или остановить.

Ах

      Уэнсдей чувствует себя собственностью. Ей отвратительно это чувство. Ей противно быть вещью. Но она снимает футболку. Свою.       Уэнсдей противно, ведь она борец за свободу. Вроде бы… а теперь, та, что бореться за чужую свободу, сама попала в лапы хищника. Большого хищника. Добровольно.

Ах

      Но вместо признания в отвращении она стонет. Ей нужно было это. Ей нужна Энид, ведь только Энид способна вызвать в ней и любовь, и ненависть, и страсть, и ревность, и жажду, и отвращение и к себе и к окружающему миру, и заставить полюбить всё и всех вокруг.

Ах

      Энид делает из Уэнсдей — другую. Просто разрушает до основания. Нет. Это ложь. Энид никогда так не делала. Уэнсдей для неё неприкосновенна.

Ах

      Уэнсдей разрушает себя всякий раз когда остаётся с ней наедине, и каждый раз возводит новую себя. Абсолютно ту же, но другую.

Ах

      Пока Уэнсдей мыслила на тему того, что с ней делает Энид, сама Энид приступила к активной фазе.

Ах

Её пальцы левой руки были под трусиками, и прямо сейчас, они спешили доставить удовольствие своей самке.

Ах

— Я тебя люблю, — говорит Уэнсдей, словно бы в пустоту. Или не говорит вообще, настолько в её голове всё смешалось.

Ах

— А я люблю тебя. — говорит Энид прямо в Уэнсдей. Или не говорит вообще, черноволосая потерялась окончательно.

АХ

      Энид проникает внутрь Уэнсдей, и это для них крайне неожиданно, и даже болезненно, но Аддамс сдаётся. Сдаётся своей волчице, пусть даже её влагалище сжимается так сильно, как только вообще возможно.

АХ

      Уэнсдей не успевает придумать ничего лучше, чем запустить руку под штаны Энид, и коснуться в этот момент её киски. АХ

АХ

АХ

АХ

АХ — А ты определённо хитра, — говорит Энид целуя свою самку в шею.

Ах

— Я знаю, — говорит Уэнсдей, — но руку не уберу.

Ах

Ах

— Не нужно. Она там, где надо, — говорит Энид.

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

Ах

      Пока они заняты собой, где-то в другой части леса, совсем всё равно где, ибо неизвестно, находятся похитители. Которые украли ещё одного ребёнка.       Но где-то там, в совсем другой стороне, все искали детей. Все были как сплочённый и единый организм. Но разве на это похитители рассчитывали?

Однако, этим двум…

      Только жаркие поцелуи могли заглушить стоны, и им так и хотелось продолжать, продолжать, продолжать, продолжать.       Разум Уэнсдей отказывался мыслить здраво, прислушиваться к шагам, к хрусту веток в её лесу, к шелесту травы.       Энид, владеющая не абы каким, а слухом оборотня, тоже сейчас словно бы оглохла.       Её глаза были заняты Уэнсдей, её рот был занят ртом Уэнсдей, её руки, были в странном положении, они держали, трахали, мяли, щипали и всё это с Уэнсдей. Однако… — Эй, вы там!       Из пьянящей неги возбуждения, Уэнсдей и Энид вырвались почти моментально.       Когда на них упал свет фонарика, они были уже почти одетыми, разве что Аддамс была слишком помятой. — Вы что тут нахрен делаете? — спрашивает коп.

Попадос…

      Пять минут хотя-бы до полицейской машины, ещё пятнадцать до полицейского участка. А там и шериф. — Вы вообще осознаёте что вы делали? — спрашивает мужчина возраста лет пятидесяти на вид. — Сэр, мы… — Вы блять трахались посреди леса прямо в тот момент, когда мы искали похитителей детей, едвали младше вас! — он встаёт из-за стола, — никто бы блять и слова бы плохо не сказал, делай вы это у себя дома, но вы, юные леди, охуели в край. — В камеру их на двое суток! — говорит он сержанту сидящему в другом кабинете, — только давай в один и отдельный, а то местный контингент их не поймёт. Дуры малолетние, — последние слова он произнёс шёпотом. — У нас есть право на звонок! — говорит Уэнсдей.       Шериф очень сейчас злится.

Очень.

      Хватило всего пол часа, чтобы за ними приехал Гомес. Ещё минут пятнадцать на переговоры. И домой тоже пятнадцать. В общем час. — Вот как вам вообще это в голову пришло? КАК? — спрашивает Гомес смотря на дорогу, — вы совсем ненормальные? Или вам дома мало?       Осуждение — вполне законное, и даже очень логичное. Не, ну серьёзно. Однако… — Ну хватит, сколько можно уже? — внезапно спрашивает Уэнсдей. — Столько, сколько нужно! Ну ладно она без тормозов, но от тебя Энид, я такого не ожидал. — говорит Гомес. — Мистер Аддамс, вся ответственность лежит исключительно на мне. Можете выражать всё в мой адрес, но Уэнсдей не трогайте. — говорит Энид, удивляя Гомеса. — Твоя Синклер слишком Аддамс, — говорит Гомес, уже подъезжая к дому.

***

      Пагсли хотел посмотреть. Хотел увидеть падение, но вместо него… — Это наш с Энид выбор, спасибо что вытащили, но оправдываться я не собираюсь! — говорит Уэнсдей.       В этот момент, Пагсли хотелось, чтобы её наказали. — Уэнсдей Фрайдей Аддамс, ты сейчас разговариваешь с родителями. Я тебе ничего не предъявляю, просто прояви хоть капельку уважения. А то, что вы делали… с кем не бывает? — говорит Мортиша.       Очередная комедия, в которой она как всегда оказывается святошей.       А на него даже внимания не обратили бы.       Хоть день, хоть ночь.       Он не завидует ей. Не хочет быть на её месте. Не хочет ей ничего плохого.       Он хочет быть тем, на кого всем не наплевать.

Утром он не пошёл на завтрак.

Но всем было плевать.

      Он сидел в своей комнате, просто скролля ленту одной из соц.сетей.

Пост от академии «Невермор».

И снова про неё.

      А, это репост от Энид.       И как Синклер с такой неуёмной сексуальной энергией успевает быть популярной в соц.сетях?

В прочем не важно.

***

Клац Клац Клац Клац Клац Клац

Щёлк

Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац

Щёлк

Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац Клац

Щёлк

      Уэнсдей прямо сейчас была в самом разгаре своей творческой работы.

Но…

      Чьи-то сильные руки обнимают её сзади.       Чьи-то сладкие губы касаются места первого укуса.       Чей-то сладкий голос говорит: — Ты себе не представляешь, чего я хочу.       Уэнсдей чувствует как внизу живота завязывается тёплый узел, как безумные бабочки устроили бой в её животе, как сердце начинает стучать быстрее, как твердеют соски, и как по коже пробегает стадо мурашек.       Так что она представляет себе, чего хочет Энид. — И… ч-чего ты хочешь? — очень сильно дрожит голос Уэнсдей.       Она почти ощущает хищную улыбку своей волчицы. — Хочешь, я скажу это по буквам? — шепчет оборотень, и стадо мурашек вновь пробегает по Аддамс. — Да. — П. И. Ц. Ц. У. — шепчет Синклер она на самое ушко, и внезапно её замечательную морду лица очень крепко хватает рука черноволосой. — А ну повтори ещё раз слово ебаться, мне кажется у тебя там куча ошибок, — очень агрессивно говорит Уэнсдей, чувствуя как её бесит, что её волкомуж, пробудила в ней интерес, и бросил его. — Вэншдей, я скажала пиццу. — отвечает Синклер, понимая, что её никто не собирается отпускать. — А к чему тогда было всё это? — отвечает Уэнсдей, понимая, что не сможет продолжить работу, — ты понимаешь, что сейчас чувствуя я? — Уэншдей, прошти.       Этого для Аддамс достаточно, и она отпускает Энид. — Могла бы и просто сказать что хочешь пиццу. — говорит Уэнсдей повернувшись. — А ты можешь встать, и сесть на моё лицо. — демонстративно ложась на кровать произносит Энид. — Ч-что? — Ну, с нюхом у меня всё в порядке. Извини.       Уэнсдей встаёт со своего места, и крайне агрессивно седлает живот Энид. — Ты…       Аддамс ерзает на животе Энид, разнося свой запах по её футболке. — А вот ты… — начинает черноволосая.       Из-за того, насколько кипит Уэнсдей, Энид уже чувствует как хочет свою волкожену. — Какую пиццу хочешь? — заканчивает свою фразу Аддамс. — Оу, теперь я даже понимаю, что ты имела ввиду, — говорит Энид. — Да что ты, серьёзно? И что думаешь?       Светловолосая слегка поднимает свой корпус, этого достаточно чтобы приблизится у лицу Уэнсдей. — Пепперони можем заказать.

БАХ

      Уэнсдей прописывает смачную пощёчину своей волчице.       Энид даже не удивлена. — Скажешь за что? — говорит она смотря в чёрные глаза своей возлюбленной. — Нет никакой пиццы пепперони. Пиццу пепперони придумали вы, чёртовы америкашки. Пепперони это вообще перец. А то, что хочешь ты, это пицца салями. — говорит Аддамс о своём национальном. — Оправдано. Но не заслуженно. — говорит Синклер. — И заслуженно, и оправдано, — отвечает черноволосая.       Внезапно для Уэнсдей, Энид берёт её своими руками за грудь. Да, прямо в футболке. — И как это понимать? — спрашивает Аддамс. — Как вторжение в твоё сексуальное пространство без объявления войны. — Ой, погоди, можешь убрать свои руки, я забыла кое-что, — говорит Аддамс.       Энид убирает руки.

БАХ

      Вторая пощёчина по щеке Синклер прилетает почти моментально.       На этот раз она смотрит на Уэнсдей недоуменно. — На войне, как на войне. — отвечает черноволосая. — Девочка решила поиграть с большим волком?       Аддамс ухмылается прямо в лицо. — Девочка решила поиграть со своим ручным пёсиком.       Это происходит слишком быстро.       Всего мгновение, мгновение, и вот Уэнсдей оказывается снизу.       Клыки волчицы блеснули в подозрительной близости от шеи Аддамс. Её горячее дыхание обожгло нежную кожу, вызывая шок и страх. — Слишшком ссамоуверенно, — слегка шипит на неё Энид, захватывая руки своей волкожены, — сдашься, или мне нужно тебя наказать?       Уэнсдей сглатывает слюну слишком громко.

Как же ей хочется сдаться.

Как же ей хочется быть наказаной.

— Я… — начинает черноволосая.

Тук-тук-тук

      Стук в дверь прерывает их прелюдия, но, Энид совершает отчаянный шаг, и облизывает шею Уэнсдей перед тем, как слезть с неё. — В-войдите, — говорит Аддамс, чувствуя как кровь приливает к щекам.       Стучалась к ним Мортиша, с искренним желанием просто проведать. — Эм… у вас всё хорошо? — спрашивает женщина. — Д-да, ты что-то хотела? — спрашивает Уэнсдей. — Да нет, просто зашла вас проведать. — Мы тут хотим… в город выбраться, — говорит Энид, — вы не против?       Мортиша смотрит на их слегка растрёпанный вид, и говорит: — К одиннадцати чтобы обе были дома.       И разворачиваясь уходит.       Кто бы знал, что произойдёт этим вечером…

***

Вернулись они раньше одиннадцати, не то, чтобы Уэнсдей было принципиально данное действие, но Энид… Вдовль наевшись, и даже напившись но лимонадов, они вернулись домой. Сейчас у Синклер была мысль о том, чтобы провести время с Пагсли. Стоило им зайти в игровую, где вечерами бывал Аддамс-младший, но там никого. Уэнсдей постучалась в его комнату ради приличия, затем в наглую открыла дверь. Но там никого. — Может он внизу? — спрашивает Энид у своей волкожены. — Наверняка решил спрятаться ото всех. — говорит Аддамс. Они вместе спускаются вниз, ну в подвал. Но там никого нет. Первая, кого они встречают поднявшись назад, оказывается Мортиша. — А вы не видели Пагсли? — спрашивает Энид. — В игровой комнате нет? — спрашивает Аддамс-старшая. — Нет. И в его комнате нет. И в лаборатории нет. Мы не смотрели только на чердаке, но там его не может быть. — говорит Уэнсдей. — Почему? — спрашивает Энид. — Он терпеть не может пыль. — отвечает Мортиша. — Но любит паутину, — говорит Уэнсдей. — Может вышел куда-то? — говорит Мортиша. — В такое позднее время? — спрашивает Энид. — Мы сейчас посмотрим наверху. Может быть он там? — говорит Уэнсдей, — и на территории особняка. Вдруг он где-то в саду? — Хорошо, если что, скажите об этом нам. Но там никого нет. Никто так и не понял, что Пагсли пропал.